Печенье от психопата
13 января 2022 г., 19:58
Питер отправил Кэффри в тюрьму максимального режима. А Кэффри продолжал отправлять ему открытки на день рождения. Черт.
Он этим арестом не помог парню, он отправил его в ад. Ладно, может, это гипербола. Но Питер чувствовал ответственность за благополучие Кэффри и сейчас подвел его. Питера еще никогда так не накрывало виной на этот счет.
Может, в первый раз он и не понимал, к чему это приведет, когда его арестовывал. Но на этот раз он знал точно, что делает со сдавшимся Нилом Кэффри, который смотрел ему прямо в глаза, пока на его руках защелкивали наручники.
Еще четыре года в жестокой тюрьме не выглядели справедливостью по отношению к этому тихому, уставшему, но по-прежнему приятному молодому человеку, которого он обнаружил в пустой квартире с разбитым сердцем. Это выглядело больше как сокрушительный удар по голове тому, кто лежал на земле избитый и побежденный.
Но на этот раз он мог кое-что предпринять. Он мог поднять трубку, начать сделать звонки, и вероятно, при желании, вытащить Нила из тюрьмы. Если захочет по собственной воле "усыновить" преступника. Кэффри слишком сильно задевал его сердце, чтобы можно было питать на этот счет какие-либо иллюзии. Если Кэффри выпустят на его поруки, он станет частью жизни Питера и его ответственностью.
— Ты можешь вытащить меня отсюда!
Кэффри произнес эти слова с таким восторженным выражением, словно был абсолютно уверен в желании Питера вытащить его из тюрьмы, как только представится такая возможность. И Питер узнавал в этом то, что ему когда-то преподавали: тактику ведения допросов и переговоров. "Представляйте желаемое таким образом, словно ваш подследственный втайне сам умирает от желания это проделать".
"Ты можешь совершить верный поступок! Я знаю, что ты хороший парень, которого просто неправильно поняли, и у тебя есть мужество помочь мне все исправить!"
От этого подтекста Питеру хотелось дать Кэффри пощечину за то, что тот считает его настолько тупым. Но помимо этого, он чувствовал и инстинктивный дискомфорт вины, которая ему говорила, что может, тактика и была просчитана, но эта лучезарная привязанность, граничащая с обожанием — искренна. Что Кэффри искренне думал, что Питер хочет его вытащить и теперь, возможно, раздавлен пониманием, что это не так.
Поведенческий аналитик когда-то поведал Питеру, что Кэффри — психопат, и что патологическая жажда внимания еще заставит его пойти на куда худшие поступки, чем подделка облигаций и присылание агенту, который за ним гоняется, печенья, и шампанского в фургон для слежки. Что Кэффри со своим расчетливым шармом и безжалостной способностью к манипуляциям — будущий серийный убийца в процессе становления, и что его целью, скорее всего, станет семья Питера, учитывая, что Кэффри и так уже его преследует.
У Питера не хватило духу сказать, что он съел то печенье, и оно было очень вкусным. Конечно, у него была мысль, что в него могли что-то подмешать, но он тут же ее отбросил. В Ниле никогда не было ни грамма злокозненности.
Но Питер все же поговорил с Эл и передал ей, что сказал ему агент из отдела поведенческого анализа. Он рассказал ей о преступлениях и показал всю корреспонденцию Нила.
Эл прочла все с растущей улыбкой.
— Милый, он считает тебя крутым. И пытается произвести впечатление.
Питер фыркнул.
— Эм... меня? Крутым? Я так не думаю. Этого парня можно смело называть Джеймс Облигаци-Бонд. Я же был последний раз крут, когда играл в бейсбол, и даже тогда так считал максимум пяток сильно заскучавших парней в спортбаре.
Эл шлепнула его ладонью.
— Ладно, может, ты на самом деле полный и абсолютный ботан. Но я считаю, что ты крутой, и Нил — тоже.
— Значит, он старается произвести впечатление на меня — агента ФБР, который старается его поймать, — тем, что меня выбешивает, нарушая столько законов, сколько может, и настолько ярко, насколько в человеческих силах?
— Мне пришлось писать тебе шестидюймовыми буквами, чтобы ты пригласил меня на свидание. Ты блестящий агент ФБР, но плохо понимаешь, когда люди на тебя западают.
Питер нахмурился.
— А... что конкретно ты имеешь в виду? Эм... Нил... натурал, ты ведь знаешь это, да?
— Я не думаю, что он хочет сорвать с тебя одежду, идиот. Я думаю, что он тобой восхищается. Когда поймаешь его, веди себя поделикатнее. Если ты проявишь к нему жестокость, это его раздавит.
— Ты серьезно?
— Да, я серьезно. Он хочет быть твоим другом.
Питер приехал в тюрьму и ступил на многоуровневый и разветвленный путь по официальным каналам, чтобы получить встречу с Кэффри. Просто чтобы поговорить, "прощупать" его, может, задать пару вопросов.
Когда после получаса переговоров в тюремном вестибюле, он наконец повесил трубку, его нехорошо подташнивало. Нил попал под административное расследование и сейчас находился в дисциплинарном одиночном заключении. К нему не пускали никаких посетителей, даже агентов ФБР.
Да. Он сбежал, выдал себя за офицера охраны и опустошил кредитную карту начальника тюрьмы. Разумеется, его желали наказать.
Только опять же, Питер смотрел этому мягкому в глубине души человеку в глаза, видел в них капитуляцию и доверие, и ответную теплую привязанность, — и отправил его туда, где тот был обречен на страдания.
Тот факт, что Нил сбежал всего за три месяца до освобождения, доказывал, что тюрьма его не исправила и ничем не обуздала его безрассудный импульсивный характер. Но она причинила ему боль и уничтожила искру жизни во взгляде. И это все, что могла сделать "одиночка". Причинить ему боль. Нил никогда не выучит этот урок через наказание.
Единственное, что оставалось — это попытаться достучаться до него через интеллект и дружбу, на его уровне. Показать ему — терпеливо и твердо, — что есть другой путь. Дать ему стену, к которой можно сбежать, если ты сплоховал, вместо того получения жестоких побоев.
В комнату вошел офицер-надзиратель в форме.
— Питер Бёрк?
Питер встал.
— Да. Спасибо, что согласились со мной встретится.
Офицер — стриженый ежиком крупный чернокожий парень — пожал плечами и улыбнулся.
— У меня к Кэффри слабость. Я Пит Ларсон, сержант в его отделении.
Они обменялись рукопожатием.
— Я действительно не могу с ним увидеться? — спросил Питер.
— Да, если только это не жизненно важно для дела или что-то в этом роде. Вы — федерал, у вас, вероятно, хватит веса, чтобы это устроить, но...
Лицо Питера исказилось. Это было гадкое чувство... знать, что Нил Кэффри наказан, и ему не позволяют с тобой увидеться. Не то, чтобы это было несправедливо, нет. Но...
Куда менее сдержанный тон Ларсона застал Питера врасплох.
— Вы за него переживаете.
— Полагаю, что... да, — сказал Питер.
— Мы тоже. Многие из нас. Ваше выражение лица сейчас запросто могло быть моим.
— Он в норме? — спросил Питер. Его уже не в первый раз обнадеживало, сколькие из этих ребят готовы показывать свое сострадание.
Настала очередь Ларсона скривить лицо от дискомфорта.
— Нет, — прямо сказал он. — Ему сейчас чертовски паршиво. Он в "одиночке" уже три недели, что не так долго, учитывая, что он натворил, но если говорить о милом общительном парне, которого даже несколько дней в этой адской дыре потрясли до глубины души...
Это было уже чересчур, тошнотворное ощущение снова вернулось.
— Бёрк... — Ларсон немного заколебался, но быстро рванул вперед. — Приходите к нему, когда его выпустят. Вы сделаете для него доброе дело.
Питер тоже заколебался. Он не был уверен, что Кэффри захочет, чтобы Питер к нему приходил, а особенно — из сочувствия к пережитой попытке наказания. Питер не хотел унижать Нила своим появлением в момент наибольшей беззащитности — не когда человек, так ценивший свой глянцевый имидж, уже однажды сорвался в нервный срыв у него на глазах.
— Я вот что скажу, — произнес Питер. — Когда его выпустят, передайте ему от меня привет и прощупайте, хочет ли он меня видеть.
— Это я могу, — Ларсон с минуту внимательно смотрел на него, потом махнул рукой в сторону стола и сел за него. — Чего именно вы мне не говорите?
Питер ответил ему таким же взглядом.
— Мои слова или вопросы могут каким-то образом отразиться на Кэффри?
Ларсона это позабавило, он слегка улыбнулся.
— Нисколько, о, подозрительный агент ФБР, — ему явно понравилось, что Питер на этот счет беспокоится.
— Я — без большого энтузиазма — раздумываю над просьбой, с которой он ко мне обратился: выпустить его со следящим браслетом, чтобы он мог отработать свой срок консультантом в ФБР. Под моим началом.
— Господи Иисусе, да вы рехнулись? — уставился на него Ларсон и потом покатился со смеху. — Человек играючи выбрался из тюрьмы максимального режима — как в магазин за покупками. Запертая дверь камеры или наручники для него не более, чем снисходительные акты вежливости. Вы видели эти чертовы стальные замки? Хотите выпустить его на середину Таймс-Сквер с куском пластика и ножницами в руках?
Питер опустил взгляд на расшатанный стол с облупленной краской "под дерево".
— Я примерно так и отреагировал на его предложение.
Ларсон резко поднялся на ноги.
— Кофе?
— Конечно, — сказал Питер, глядя вслед вышедшему за дверь Ларсону. Он чувствовал себя уязвленным. Наверное, он просто во всех смыслах выдает желаемое за действительное, если первый же человек из правоохранителей, с которым он поделился, рассмеялся ему в лицо.
Ларсон вернулся с двумя пластиковыми стаканчиками с кофе и поставил один перед Питером. Он был рассеян и пролил кофе Питеру на руку. Хорошо, что тот был максимум комнатной температуры.
Ларсон тяжело опустился на стул.
— Слушайте, я идеалист. Я верю, что человека можно исправить, и что надо видеть в людях лучшее, потому что тогда это лучшее выходит в них на поверхность. Когда выпускают кого-то из моих парней — это для меня праздник, если, по моему впечатлению, он сможет оставить все позади. Это одна из немногих вещей, которые делают мою работу стоящей.
Он повертел в руках "соломинку" от стаканчика.
— Другие ребята — мне за них просто невероятно грустно. Потому что они пойдут причинять боль тем, кто никогда не желал становиться жертвой. И потом они вернутся сюда без какого-либо будущего. Я открываю дверь и понимаю, что подвел общество, и подвел своего подопечного.
Ларсон долгое время ищуще смотрел в лицо Питеру. И потом все же решил ему довериться.
— Нил Кэффри из тех, за кого мне грустно. Он мне нравится. Я искренне за него переживаю. Даже считаю кем-то вроде друга. Но я не думаю, что он хоть сколько-нибудь исправился, и сомневаюсь, что исправится еще за четыре года.
Он опустил взгляд.
— Мне будет больно, когда он вернется сюда на двадцать лет жизни. Он хорошо адаптировался. Он находит себе здесь радости и цели в жизни. Он душевный, он симпатизирует большинству заключенных и даже нашим сотрудникам. Но нахождение здесь причиняет ему страдания, и немалые. Я правда очень, очень хотел бы увидеть, как он получает шанс на настоящую жизнь. Но он буквально дышит аферами и манипуляциями и совершенно ни в чем не раскаивается.
— Думаете, он психопат? — спросил Питер. Он знал, что это не так — решил это давным-давно. Ему просто хотелось выяснить, насколько Ларсон здравомыслящий человек.
— Нет. Абсолютно точно. Он не раскаивается в своих преступлениях, но он искренне симпатизирует людям и переживает за них. Он делал много разного дерьма и чертовски расчетливо, но он и сопереживает, и может поддержать безо всякой задней мысли.
Питер улыбнулся. Да, все верно.
— Как вы думаете, что могло бы поспособствовать его исправлению?
— Все, что я могу сказать: то, что есть — не работает. И вот это наказание, которому они его сейчас подвергают, тоже не поможет. Оно делает ему больно, он очень чувствительный парень. Но оно ни на секунду не остановит его от следующего раунда. На него можно орать, лишать привилегий, запирать в полной изоляции... просто назовите — и он с печальным взглядом это отдаст. И будет справляться с потерей. Если попытаться перетянуть его на свою точку зрения, он просто решит, что ты — идиот, раз думаешь, что это может сработать.
Питер нахмурился и отхлебнул кофе. Тот был горький, остывший и имел привкус витающих здесь запахов дезинфекции и забвения.
— Я приезжал сюда, когда он сбежал. У меня создалось впечатление, что он был практически образцовым заключенным.
— Ну, мы боялись, что вы его застрелите, — прямо сказал Ларсон. — Но он — да, типа того. Из хороших парней. Вежливый, сговорчивый, умный, решает свои проблемы без насилия. Такие заключенные, как он — мы их любим. Они — редкость. Дело в том, что он умен и поглощен собой. Он — хороший заключенный не потому, что хочет быть хорошим человеком, а потому что это делает его жизнь максимально лучше. У меня были парни, которые отказывались подчиняться и нападали на охрану из гордости, желая доказать, что их никто не сломает. Кэффри считал их идиотами.
— Но вы говорите так, словно все равно за него переживаете, — высказал наблюдение Питер.
— Эй, да треть наших заключенных — убийцы, — пожал массивными плечами Ларсон. — У нас не курорт. Кэффри устроил себе здесь приличную жизнь, завел хороших друзей; он удерживает заключенных от самоубийства и помогает другим сохранять рассудок, тем самым напоминая, что они бывают просто людьми, которые могут за нас переживать, нам сочувствовать — и не использовать это в качестве дымовой завесы, что бы от нас избавиться. Нужно быть невероятно сильным человеком, чтобы, пребывая здесь, оставаться неагрессивным, радостным и приветливым. И я говорю не только о заключенных.
— Нужно быть очень сильным человеком, чтобы переварить этот кофе, — сказал Питер, допивая свой.
— Хотите еще? — спросил Ларсон.
— Да, пожалуйста, — Питер протянул ему стаканчик. — Вы уверены, что с браслетом он смоется? — спросил он, когда Ларсон вернулся.
Потянулось долгое молчание.
— Из-за одного лишь браслета он не останется, это точно. Но он способен увлечься, он любит людей, и ему нравится делать другим приятное. Дайте ему то, чего он хочет от сделки — и полагаю, он, может, и не сбежит. Просто вы должны понимать, что он бесстрашен, как те крошечные собачки, которые с лаем несутся на ротвейлера и вцепляются ему в ухо. И не возвращаются на ваш зов, даже если вы надели на них шоковый ошейник. Но он может быть и заботливым человеком, и человеком чести. Большинство парней здесь охотятся на слабых, он же охотится на сильных, а слабых защищает. У него другая психология, без сомнения.
Питер подумал над этим.
— Не уверен, говорите ли вы, что у него есть шанс, или что вы лишь хотели бы, чтобы он был.
Ларсон долгое время изучал Питера и думал над ответом.
— Если он будет сам по себе — никакой надежды. Но если умный парень, к которому Кэффри питает уважение и доверие, вложит свое сердце и душу в то, чтобы научить его другому взгляду на вещи, есть шанс, что четырех лет для этого хватит. У большинства нет ни упорства, ни терпения посвятить себя даже трудному подростку, не то что взрослому. Если у вас они есть, лучшее, что я могу сказать: если поделить людей на плохих и хороших, Кэффри — хороший.
Две недели спустя Ларсон позвонил Питеру на работу.
— Помните, вы говорили, что, может быть, придете навестить Кэффри, когда его выпустят из "одиночки"?
— Да.
— В данный момент ему бы не помешала ваша поддержка. Он сам на себя не похож.
— В чем именно? — завороженно спросил обеспокоенный Питер. Кэффри действительно что-то с чем-то, если тюремный охранник звонит агенту ФБР с просьбой оказать бывшему беглецу моральную поддержку.
— Если бы я думал, что его это подбодрит, я бы даже разрешил ему что-нибудь выкрасть из офиса администрации. Он потерял свой задор и дерзость, — ответил Ларсон. — Я немного волнуюсь, что наказание в этот раз могло оказаться для него чересчур.
— Вы поднимали вопрос о моем возможном визите? — спросил Питер.
— Прямо все лицо засветилось, — ответил Ларсон.
— Я могу приехать после работы, — сказал Питер.
— Тогда скоро увидимся.
