Попробуй
8 февраля 2022 г., 18:21
Нил вошел в кабинет, и Раднер оставил их вдвоем. Нил выглядел сегодня получше, но хотя и не особо значительно. Он был гладко выбрит; стоял, вздернув подбородок и он улыбался. Но Питер был прав. Он пытался скрыть хромоту. И был адски тощий.
— Черт, Нил, тебя здесь вообще кормят?
— Каждую неделю, бесперебойно, — съязвил Нил.
Питер закатил глаза.
— Нил...
На лице Нила мелькнула быстро скрытая вспышка гнева.
— Я вроде как на время потерял аппетит, — его голос прозвучал холодно и саркастично, но гнев, казалось, был адресован не Питеру.
Питер понизил голос, чтобы никто ошивающийся за дверью не мог его слышать.
— Нил, с тобой плохо обращаются? Запугивают?
Нил отрицательно покачал головой. Но упорно не хотел смотреть Питеру в глаза.
Питер отвернул голову так, чтобы его рот нельзя было увидеть от двери, и на этот раз почти прошептал:
— Тебе кто-то пригрозил, чтобы ты ничего мне не рассказывал? Дай мне знак.
На губах Нила вспыхнула слабая улыбка.
— Питер, ты великолепен. И со мной все нормально. Было нелегко, но... я в безопасности, и у меня есть поддержка.
И это был честный ответ. У Нила была хорошая возможность сочинить жалостную историю, в которую Питер бы поверил — и тем самым обеспечить себе освобождение и заполучить агента ФБР, готового в любой момент броситься на его защиту.
— Эм... ты видел, какие в этих соглашениях условия для внетюремной занятости? — спросил Питер.
Нил перенес вес на левую ногу.
— Да.
— Они чертовски ужасны, — сказал Питер. — Это не похоже на условно-досрочное — ты по-прежнему будешь безоговорочно принадлежать тюремной системе. Сделка может быть завершена досрочно, и тебя бросят обратно, причем это имеет право сделать кто угодно: я, мои боссы, начальник тюрьмы, Минюст — все, и по совершенно любой причине. Безо всякого разбирательства, без слушаний — просто так. Ты останешься заключенным. Я говорил с одним агентом, который заключал подобную сделку, так он запирал своего беднягу в местном полицейском участке, когда они не работали над делами. У меня нет намерений делать что-то подобное, но это дает представление о том, как мало это напоминает свободу.
Нил "играл". Для той дурашливой уверенности, которую он демонстрировал, его подбородок был вздернут чересчур сильно. Веселая полуулыбка не достигала глаз, которые обычно были полны глубины и жизни, но сейчас в них отсутствовало и то, и другое. Уверенно расправленные плечи и намеренная, словно обыденно сутулая поза, друг с другом не сочетались.
— Ты в курсе, где я живу сейчас? Или ты думаешь, что та камера — это бродвейская декорация?
Ухмылка.
Нил не просто играл, он играл ужасно.
Он оставался не менее сломанным — не менее до основания потрясенным, чем вчера в камере. Но сейчас ему приходилось это скрывать — как перед своей тюремной аудиторией, так и, что намного более вероятно, перед Питером, чтобы доказать ему, что это всего лишь временный сбой в его совершенстве.
— Нил, я рассматриваю такую возможность, — тихо произнес Питер.
Игра исчезла. Пара голубых глаз — напряженных, встревоженных и абсолютно измученных, встретились со взглядом Питера. Тот ожидал, что в них будет радость, восторженность, жизнь. Нил ведь уже сейчас едва мог выносить заключение.
— Убирайся, — произнес Нил.
— Что?
— Убирайся. Я не желаю, чтобы со мной играли — чтобы ты до меня снисходил или обращался так, словно превратишь меня в свою особую спасательную миссию, если только я пройду десять прослушиваний и по команде похлопаю.
Питер моргнул. За этими словами не было ни искренности, ни настоящего гнева или холодности. Нил едва стоял — его правая нога грозила вот-вот под ним подломиться. Фасад уверенности забирал у него все остатки сил, которые он смог наскрести, и любая настоящая эмоция, внутреннее противоречие или даже надежда могли его сокрушить.
Шагая к выходу, Питер на секунду коснулся плеча Нила.
— Не раскисай. Справишься.
Ожидая, пока перед ним откроют ворота, Питер приглушил двигатель и посмотрел в зеркало заднего вида на тюремные здания. Он чересчур долго сопротивлялся детскому, непрофессиональному, абсолютно нелогичному всплеску гнева.
Вам не жить, если вы сломали моего Нила Кэффри!
Он ехал домой в сгущавшихся сумерках. А открыв дверь, словно шагнул обратно в тот вечер, когда обнимал Нила в камере, а снаружи вечер превращался в ночь. Сам не понимая почему, Питер поднялся на второй этаж, зашел в уборную, опустился на унитаз, и его скрутило рвотным позывом. Его не тошнило, только выворачивало всухую. Потом он заметил, что у него дрожат руки.
И тогда его действительно вырвало. Перед глазами стояла бесконечная череда решетчатых камер и бетонных проемов, а в ушах звучали голоса двоих надзирателей, которые свободно признавались в своей симпатии к Нилу и знали, что он проходит через что-то невыносимое.
Он вспомнил, как сидел с Нилом в его камере, в его мирке — как тот тепло его принимал как гостя и говорил, как с другом. Безумный уровень шума, постоянный крик, потому что только так там можно было что-то расслышать поверх чужих голосов. Потускневшие глаза Нила, в которых читалась боль, и хромота, которую он скрывал.
Нил Кэффри, его Нил Кэффри — человек, которого он преследовал, которому обеспечил приговор, который присылал ему шампанское и изысканное печенье, одновременно занимаясь кражами и подделками самых дорогих мировых шедевров, — находился в ужасном человеческом "отстойнике" для убийц и бандитов. Не то, чтобы это была новость.
Это была неуютная правда, с которой Питер прожил четыре года, потому что что-либо изменить было не в его власти. Но теперь... она вызывала у него рвотные позывы, потому что сейчас власть изменить это была у него в руках. И все те недели, которые Кэффри провел в этом месте за четыре года, теперь казались Питеру его лично вынесенным приговором — тем, что он своими руками сделал с этим человеком.
К нему вошла Эл, и увидела все: тошноту, внутренний конфликт, горе. Она знала, куда он ездил и для чего; она опустилась перед ним на колени и обняла. Стащила его с унитаза на пол и сжала в объятиях.
— Было так плохо? — спросил она.
Питер кивнул, оседая в ее руках.
— Это место... он не должен там находиться, оно... — он все еще ощущал дрожь в пальцах и сжал их в кулаки, — отвратительно. И отвратительно отправлять туда человека, который никогда не прибегает к насилию. Я чувствую, что должен вытащить его оттуда. Я даже представить не могу, насколько ужасно было для него заключение в "одиночке", если после нее он стал таким сломленным и вчера вечером буквально просил меня не уходить. А сегодня... он едва мог стоять и говорить, и одним махом вдруг стал просто человеком.
Он не рассказывал Эл, что сказал ему Нил. Те жесткие слова принадлежали к одним из самых надломленных речей, какие ему только приходилось слышать, и они останутся между ними.
— Но?
— Но... но даже охранники, которые любят его и им восхищаются, считают, что на его перевоспитание шансов немного.
Эл погладила его по руке и поцеловала в щеку.
— А ты что думаешь?
— Я не знаю. Я не эксперт по перевоспитанию преступников — я эксперт в их поимке.
— Не считай себя лично ответственным за перевоспитание этого парня. Просто попробуй. Поработай с ним.
Питер покачал головой.
— Здесь есть три возможных варианта событий. Первый: он выходит, помогает мне поймать или не поймать Голландца, и возвращается обратно. В этом случае, все, что я сделаю — это дам почувствовать ему вкус свободы, который потом станет для него в тюрьме пыткой. Второй: мы продолжаем сотрудничать, он снова нарушает закон и возвращается в тюрьму еще на более долгий срок, а я считаю, что мой долг — это предотвратить. Третий: он действительно начинает вести честную жизнь. И это наименее вероятный и единственно допустимый исход.
— Попробуй.
— У меня даже нет детей. Не говоря уже о юных правонарушителях. Не говоря уже о взрослом человеке — нераскаявшемся преступнике. Не говоря уже о блестящем мошеннике-манипуляторе, который провел четыре года в беспрерывном маневрировании ради того, чтобы выжить. Я совершенно уверен, что это история почти всего его прошлого, а не только жизни в тюрьме. Даже тот факт, что я ничего не смог узнать о его детстве, и то нехороший знак. Кто знает, что он мог пережить: жестокое обращение, растление, бездомность. Это обычное прошлое для таких, как он. И у меня нет ни малейшего представления, как с этим обращаться. Я знаю лишь, что такое стабильная семья и любящие родителя.
Эл крепко его обняла.
— Попробуй. Просто будь собой. У тебя изумительная интуиция, ты знаешь Нила, а он тебя обожает. Просто дай себе денек подумать и вспомни, что ты всяко лучший тюремщик, чем пенитенциарное учреждение Синг-Синг. С тобой ему лучше. Он тоже это поймет.
Питер сделал глубокий вздох и медленно выдохнул.
— Хорошо. Я сделаю это.
