Неуверенный танец
22 февраля 2022 г., 17:31
— Нил, сядь, — произнес Питер.
Нил повиновался, сел с опущенной головой. Питер старался сохранять мягкий тон — Нил, похоже, в этом нуждался. Питер всерьез его напугал и устрашил своей речью, и это входило в его намерения. Но не входило вот так ранить.
— Почему не сбегать — это настолько для тебя невыполнимо? — спросил Питер. — Это же просто. Это основной принцип освобождения на работу, о которой ты сам просил.
Нил так и не поднял головы и ничего не ответил.
— Я не пытаюсь подстроить тебе ловушку, — сказал Питер. — Поговори со мной. Как друг.
— Тебе кажется, что все просто, — Нилу все же удалось взглянуть Питеру в глаза и увидеть в нем друга. Он выглядел таким раненным, что становилось больно. Питер подумал, не способ ли это сманипулировать и вызвать в нем сочувствие, и потом решил, что нет. — Если бы я хотел сбежать, я бы просто это сделал. Я хочу работать с тобой. Очень хочу.
— И?
Нил опустил взгляд на свои скованные запястья и легонько натянул цепь. Он уже несколько минут чуть подергивал и крутил руки в наручниках.
— Я могу из них выбраться.
— Как и из браслета?
Нил кивнул и поднял правую руку, решительно гордясь собой. С правого запястья свисал открытый наручник, а левое было свободно. Он бросил опасливый взгляд на охранника, который стоял снаружи спиной к ним, и чуть торопливо защелкнул второй наручник обратно. И в этом был весь Нил Кэффри. Рискнуть гневом тюремного охранника, чтобы покрасоваться и проиллюстрировать свои слова.
Было ли это тоже намеренно? Питер посмотрел на серьезное лицо Кэффри, на светящийся в гипнотических голубых глазах острый ум и понял, что да. Я такой, какой есть, и знаю это.
— Я провел здесь четыре года, хотя мог сбежать, — сказал Нил. — Но слишком много всего может заставить меня нарушить радиус или срезать браслет. Иногда они теряют сигнал. Меня могут схватить, могут шантажировать, могут похитить. Может получиться так, что меня собьет машина, и медики эвакуируют меня вертолетом. Если кто-то придет и скажет "иди со мной, или мы убьем Кейт", я пойду.
Питер содрогнулся.
— Ты думаешь, я из тех, кто стал бы наказывать тебя за то, что тебя похитили? Кто отправил бы тебя в тюрьму на всю оставшуюся жизнь, если бы тебя сбила машина, и врачи увезли бы тебя в больницу?
— Нет. Но я знаю уголовное правосудие. Оно слишком неповоротливое, слишком сложное. Не имеет значения, почему ты сделал что-то или тебя... — у Нила перехватило горло, и он отвел взгляд. — Питер... я понимал все это, когда просил о сделке. Это... я знаю, чем ты рискуешь. Я... рискую своей жизнью.
— Я обещаю, что буду милосерден, — сказал Питер. — Я говорил серьезно о последствиях побега. Но если ты останешься, если искренне постараешься работать со мной и будешь выкладываться на все сто, я буду на твоей стороне. Если ты срежешь браслет потому, что будешь вынужден это сделать, и не сбежишь, а вернешься ко мне лицом к лицу, мир не обрушится на твою голову.
Кэффри сделал глубокий вдох и весь подобрался.
— Хорошо, — он все же заставил себя посмотреть в глаза Питеру. — Я не сбегу от тебя.
Нил по-прежнему смотрел на него с изрядной долей беспокойства, и Питер понимал, что по этому крутому склону из власти, гордости, дружбы и страха им придется спускаться зигзагами еще очень долго.
— Ладно, — сказал Питер. — Кэффри, если мы это сделаем, мне нужно иметь возможность тебе доверять. Везде: в своем кабинете, в машине, в своей жизни. Я знаю, что в тебе нет склонности к насилию, и по этому поводу я не беспокоюсь. Но могу ли я верить, что ты будешь бережно относиться к тому, что для меня важно, и не подвергнешь эти вещи, людей опасности?
— Да, — уверенно произнес Нил.
— Мой дом и семья для тебя вне вопроса. Ты связан с половиной нью-йоркских преступников. Ты не должен околачиваться поблизости от моей жены, моей собаки или моего дома. Ты — часть моей рабочей жизни, не домашней. Ты понял?
Кэффри кивнул, и Питер изучил его внимательным взглядом.
— Ты талантливый карманник, и я уверен, что ты способен что-нибудь кому-то подсыпать... Я федеральный агент. Я ношу оружие. Мне, вероятно, придется снимать с тебя на каком-то этапе браслет. Я должен быть абсолютно уверен, что ты никогда, никогда не заберешь у меня оружие или ключи, и не выведешь меня из строя, даже совершенно безвредно. Мне нужно иметь возможность доверять тебе свою жизнь несмотря на то, что я держу ключи от своей свободы.
— Я защищаю своих друзей, — сказал Нил. — Я не возьму твой пистолет, и если мы окажемся в трудном положении, я буду прикрывать твою спину. Я обещаю. Мне никогда бы не пришло в голову причинить тебе вред или позволить кому-то другому это сделать. И... я вырос рядом с защитниками правопорядка. Я понимаю, каким бы было для тебя надругательством, если бы я чем-то тебя накачал или каким-то еще образом вывел из строя. И как это было бы для тебя опасно. Я абсолютно точно никогда этого не сделаю.
— Хорошо.
Нил ухмыльнулся Питеру.
— А могу я хотя бы поиграть с твоими наручниками? Их не было в списке "не красть".
Питер невольно рассмеялся.
— Только если они при этом не на тебе. И ни к чему меня не приковывай.
— Ну вот, все веселье испортил.
— Я выложил на стол свои опасения, — сказал Питер. — Давай теперь обратимся к твоим, поскольку ты смотришь на меня слегка таким взглядом, словно я отрастил глаза на стебельках и планирую тебя скушать.
Нил нерешительно посмотрел на него.
— Я не знаю, как все будет... — мягко произнес Нил, и Питер узнал этот тон. Он сам пользовался подобным, когда хотел передать жертвам и признающимся подозреваемым, что все нормально, они могут рассказать что-то болезненное, что-то нарушающее социальные табу в цивилизованном разговоре. — Но если меня нужно будет обыскивать с раздеванием, можно это будет делать другой агент? Просто чтобы... это не было между нами.
Питер уставился на него во все глаза.
— Я не собираюсь подвергать тебя обыскам с раздеванием.
Он поставил локти на стол и опустил голову на руки. До переписывания контракта, директива освобождения давала Питеру полномочия проводить обыски с раздеванием догола. Если Нил читал это... и знал об этой чудовищной власти... и по своей воле готов был ее отдать Питеру... это сшибало с ног. Подобный уровень доверия вместе с чистой, почти виктимной покорностью, вбитой в него здесь, в тюрьме, настолько резал по-живому, что невозможно было даже над этим задуматься.
"У вас нет средств, чтобы контролировать заключенного из максимального режима".
Хвала небесам.
— Ты... они часто это здесь делают? — спросил Питер.
— Да.
— После моих визитов к тебе?
— Среди многого другого, — сказал Нил. Питер так и не поднял лица, и Нил смягчился. — Пусть это тебя не обеспокоит. Этого никто не любит. Но здесь это становится рутиной и, знаешь, сокращает количество жестоких убийств.
Питер вздохнул и поднял голову, сложил руки на столе.
— Я знаю, почему и сколько они этим занимаются, это меня не тревожит.
— Ну... — Нил казался озадаченным. Он криво улыбнулся, искоса глянув на Питера. — Мне, в общем-то, нравится мысль, что тебя это будет немного тревожить...
— Ты ожидал, что я тебя этому подвергну, так что это точно мне не льстит, — сухо сказал Питер. — И ты готов был с этим согласиться. Именно это меня и беспокоит... что в тебя это вдолбили.
— Я бросаюсь в полную неизвестность, — сказал Нил. — Ты говоришь, что я останусь заключенным, и что это будет просто чуть более приятная версия тюрьмы. Можешь ли ты меня винить за капельку неуверенности насчет того, что ты под этим подразумеваешь? И между прочим. Я глубоко возмущен этим "вдалбливанием" на пяти разных уровнях.
Питер некоторое время просто сидел и думал. Этот парень четыре года жил вот в таких условиях и с таким отношением. И даже то, что делали с его телом, строго контролировалось чужими людьми. Он собирался выдернуть Нила из всего этого, и ожидал, что возврат к нормальной жизни произойдет мгновенно — да еще при дальнейшей противоречивой ситуации, когда Нил по-прежнему оставался заключенным, который выглядел при этом свободным. И без дружеской поддержки, которая у него образовалась в тюрьме.
Он знал, что Нил с этим справится. Нил обладал умом, стойкостью и способностью адаптироваться к чему угодно. Включая тюрьму максимально строгого режима. Но ему потребуется адово количество эмоциональной поддержки при том, что он будет отчаянно стремиться доказать, что ему не нужна никакая помощь. Им предстоит очень неуверенный танец, им обоим.
— Нил... я знаю, что "избил" тебя "большой дубинкой"... — произнес Питер. — Я арестовал тебя, и это привело к четырем годам заключения в этой тюрьме. Но сегодня я слышу между строк... что ты не имеешь представления, что еще я могу с тобой сделать. От застрелить и до... чего? требования раздеваться догола посреди ФБР? Ты правда думаешь, что я такой?
— Нет, — голос Нила звучал яростно и смертельно серьезно. В его пронзительных голубых глазах отразилась острая сила душевной привязанности. — Я в благоговейном трепете перед парнем, который поймал меня, сумел арестовать и допросить так, что от этого остались только теплые воспоминания, который обнимал и успокаивал меня после приговора, присылал мне открытки, принимал мои телефонные звонки, а потом мягко и бережно заново поймал сбежавшего заключенного. Ты — все, что есть хорошего и правильного среди правоохранителей, и я болезненно осознаю, что это лишь образ, который я создал в своей голове о человеке, которого я не знаю. Я готовлюсь к реальности, потому что никто не может быть настолько хорош.
Питер моргнул и откашлялся, он испытывал слишком большое количество эмоций, что чувствовать себя комфортно.
— Ну... реальность — это болван с мертвыми игрушечными белками, который порой может срываться на других. Временами я становлюсь бестактным и раздражительным. Я стараюсь спихнуть на других дела с убийствами и сексуальным насилием. Что-нибудь еще тебя беспокоит?
Нил опустил взгляд, нервно крутя пальцами. Он неловко заерзал.
— Что я тебя разозлю. Пожалуйста, говори мне, если я окажусь в опасности отправиться обратно в тюрьму. И меня бы очень утешило, если бы я знал, что ты не вернешь меня сюда, если я скажу какую-нибудь дерзость, потому что я вроде как постоянно их говорю.
— Можешь вести себя как язвительная заноза в заднице, — сказал Питер. — Я не возвращаю людей в тюрьму только за то, что у них есть характер.
Это вызвало у Нила широкую улыбку.
— Ты можешь пожалеть об этих словах.
— Я абсолютно уверен, что пожалею, — сказал Питер. — И раз уж мы зашли в эту тему, я совершенно уверен, что в итоге буду на тебя злиться и устраивать тебе разносы. Я буду твоим боссом. И не хочу, чтобы ты боялся, что если на тебя орут, то это означает возвращение в тюрьму.
— Если ты клянешься, что сейчас серьезен, это был бы для меня полный комфорт, — сказал Нил.
Питер посмотрел на Нила, в его глазах мелькнула искорка смеха.
— А не мог бы это быть для тебя хоть капельку не совсем комфорт?
— Мы решим, до какой степени я предположительно должен тебя бояться, — тряхнул головой Нил.
Питер скривился.
— Никогда. Никогда меня не бойся, — произнес он. — Пожалуйста.
После оглашения приговора Нил сказал ему, что не понимает установленных правил, и в этом случае иметь дело с этой или любой другой формой авторитарной власти Кэффри точно было очень неуютно.
Нил посмотрел на него мягким, почти благоговейным взглядом.
— И ты, пожалуйста, меня не бойся. Я знаю, что ты берешь на себя большой риск, и что понадобится много времени, чтобы завоевать твое доверие, но я никогда не сделаю ничего, что может причинить боль тебе или людям, которые тебе дороги.
— Я в это верю, — Питер коснулся скованной руки Нила.
А тот на ровном месте внезапно начал бороться со слезами. Питер убрал руку, не желая, чтобы Нил потерял самообладание под зорким оком видеокамер и тюремных охранников.
— Посмотри на меня, — сказал Питер. — Не стирая ничего ранее сказанного, я хочу, чтобы ты знал: возвращение в тюрьму может быть только абсолютно последним средством. Я буду защищать тебя всем, что у меня есть.
Нил встретился с ним глазами и улыбнулся. Не сияющей улыбкой мошенника, а слабой искренней улыбкой, в которой сквозили облегчение и тепло привязанности.
— Для меня это бесценно — просто, что ты мне даешь шанс, — мягко проговорил он. И заколебался. — На самом деле, тот факт, что ты вообще со мной разговариваешь, означает для меня целый мир. Я никогда тебя не предам, и если ты вернешь меня обратно, клянусь, я не буду этим возмущаться. Я спокойно вернусь и буду надеяться, что однажды тебе снова понадобится моя помощь.
Питер опустил взгляд на чертов тюремный стол. Слова Нила брали за душу и, кажется, звучали от всего сердца. Но было очень мучительно слышать подобную покорность от Нила Кэффри. Питер и так знал, что эта встреча будет для Нила болезненной, и внезапно испугался, что слишком его затерроризировал.
Ключом к разгадке стало воспоминание о легкой руке, которая держала руку Питера в камере. Нил воспротивился бы любому, кто попытался бы его контролировать против его желания, включая самого Питера. Но он без малейших сомнений демонстрировал уважение, покладистость и даже кроткую уязвимость, если это было по его собственной воле, без требований.
— Я сделаю все, что в моих силах, чтобы стать тебе хорошим другом, Нил.
Нил отвел взгляд, пряча отразившиеся на лице эмоции.
— Ты уже им стал.
Питер толкнул по столу большой желтый конверт из плотной бумаги.
— Прочти, — мягко произнес он, испытывая сильное желание, чтобы Кэффри мог уйти с ним прямо сейчас. — Покажи своему адвокату. Если согласишься с условиями, подпиши договор и отошли. Если повезет, я скоро буду ждать тебя с твоим новеньким блестящим браслетом у ворот тюрьмы.
Нил закрыл глаза.
— Спасибо.
— Хорошо. Веди себя прилично, и до скорой встречи.
