moonflower: 500 лет, чтобы полюбить

      Едва слышимая, глухая мелодия радиостанции, вещающей из угла круглосуточного магазина «Seven», — практически единственный звук, захватывающий пространство. Прохладный воздух на улице звенит от лягушиных трелей и проезжающих вдалеке автомобилей, оглашающих хрупкую ночную тишину скрежетом от заносов.       Пёстрая симфония в какой-то момент перетекает в белый шум в ушах, и мысли в голове у Со Чанбина превращаются в сплошную сумятицу. Смирившись с этим, он вздыхает, устраивается поудобнее на стуле напротив кассы и опирается рукой на кулак, лениво бегая зрачками по глади окошка, ведущего на улицу. Влажность ощущается даже через него, словно недавно прошёл сильный дождь, оставив приятно пахнущую лиловую дымку и лужицы у входа в магазин. Но всё это оказывается плодом воображения Бина — на ливень похоже лишь довольное шипение Рюджин, которая увлечённо смотрит что-то со спутанными чёрными наушниками в ушах.       — Сегодня не полнолуние случайно? — внезапно спрашивает она, в потрясении ёрзая на стуле. — «Мобис Фобус» просто так жарко играют! Как будто в волков превратились, ты гляди!       — Нет, сегодня не полнолуние… — протягивает задумчиво Чанбин, продолжая смотреть в окно — теперь уже на полумесяц, оробело выглядывающий из-за тёмного облака. — Да и «Фобусы» всё равно «Сейкерсам» проиграют…       — «Да всё равно они Сейкерсам проигра-а-ают», бе-бе-бе… — тут же передразнивает его Рюджин, не переставая следить за матчем по баскетболу. — Твои «Сейкерсы» в итоге с позором «Соникбуму» продули прошлый раз.       — Кто вообще сказал, что я болею за них?       — Даже о них ты лучше отзываешься, чем о «Мобис Фобус». Между прочим, в лучшие времена, когда у моего отца в Ульсане был баскетбольный клуб, туда часто приходил тренироваться Сон Чанён… — мечтательно пробормочет Рюджин.       — Я думал, что ты против всех этих «клубов отца», — сквозь усталость проговаривает Чанбин.       — Ну да, а кто сказал, что я от слов своих отказываюсь? Я просто на его деньги жить не хочу, а так… кто мне мешает хвастаться, что я почти напрямую Сон Чанёна знаю?       Болтовня Рюджин постепенно сливается с сумраком в голове, и Чанбин наконец забывается. Сквозь тяжесть в веках он смотрит на ночное небо и думает о чём-то настолько глубоком, что постепенно проваливается в мысли.       ❝ И почему сегодня я чувствую себя таким вымотанным? Так хочется ночью именно спать, может быть баскетбольную лигу смотреть, а не в магазине сидеть… Да кому вообще нужны мои хотелки? Раз взялся за такой адский режим, то должен был быть готов, а не просить потом тётю Джинри помочь, потому что кормить Джисона нечем, кроме яиц, уже не получается. Джисон… ❞       — Эй, Чанбин-щи, — наконец откладывает телефон Рюджин, пока идёт рекламная пауза. Бин даже не дёргается. — Ты что-то в последнее время даже не гавкаешь со мной насчёт баскетбола.       — Правда? — хмыкает мужчина и сползает на стол с руками, положив на них голову, чтобы смотреть на девушку. — Да мне просто не до баскетбола как-то было…       — Ну-ну, я же знаю, что это твоя любимая тема была, — сбавляет тон Рюджин и сползает на стол следом. — Опять вы с Джисоном на пустом месте поцапались?       Чанбин молчит. Рюджин совершенно неудивительно — она лишь устраивается поудобнее головой на ладонях, делая из них подобие мягкой подушки, и смотрит куда-то вверх, придаваясь раздумиям. Белая потолочная лампа слегка мигает, и Бин жмурится, хватая пятна перед глазами.       — Ну… И что в этот раз не поделили? — спрашивает наконец Рюджин. Чанбин внимательно на неё смотрит и мычит, пытаясь сформулировать хотя бы что-то связное, но получается весьма плохо.       — М-м-м… Ну, как это сказать…       — Как есть, конечно. Я от тебя красноречия и не жду, Чанбин-щи.       — Да я опять за него волнуюсь, потому что он что-то за моей спиной там делает… — кидает как-то невзначай Чанбин, тяжело вздыхая. — Как всегда, в общем…       — Погоди, это вы поцапались из-за того дня, когда друг Джисона привёл его слегка пьяненьким? — постепенно вспоминает Рюджин. — Ну и что? Как будто ты сам не пил, когда тебе столько же было.       — Я если и пил, то с горя, когда родители… Ну, ты понимаешь, — блекло отвечает Чанбин.       Повисает тягостная тишина, которую разрезает лишь глухая мелодия популярной американской песни из радиоприёмника. Рюджин поджимает губы на секунду, испугавшись, что разворошила что-то потаённое и неприкасаемое, но выражение лица Бина остаётся безразличным. Он просто пялится в одну точку, и Шин теряет самообладание, рассматривая его привычную тусклость.       ❝ И как я должна разгадывать твою натуру, Со Чанбин? Ты — непробиваемый, чёрствый пень. К тому же ещё дофига душный… Но вот зараза, красивый конечно до жути. Ещё секунда, и я твоё лицо разукрашу в баскетбольной дуэли, чтобы в чувства привести. Да и со своими нужно что-то делать в конце-то концов, а то для меня это тоже кончится без хэппи энда… ❞       — Не будем ковырять твои незажившие шрамы, — хватается Джин и обращает на себя внимание. На её лице расцветает спокойная улыбка, которая слегка взбудораживает безэмоционального Чанбина. — Просто скажи честно — ты ничего не смыслишь в воспитании подростков.       — А откуда мне «смыслить»? У меня детей своих никогда не было, да и на курсы твоей бесполезной психологии у меня времени нет, — ворчит Бин.       — Зато на то, чтобы сидеть и бурчать, время есть.       — Я бурчу с тобой, пока работаю. — Бин тяжело вздыхает и трёт переносицу.       — Вот эта работа и сделала тебя таким брюзгой, — парирует Шин. — Если бы ты проводил с Джисоном больше времени, интересовался им как-то, то было бы в сто раз легче, я тебе слово даю. Как минимум лично мне бы хотелось, чтобы родители наконец спросили, что мне на самом деле нужно. Как видишь, с желаниями моими подростковыми в Ульсане они мириться не захотели, и вот во что это вылилось. Я лежу с тобой на прилавке в круглосуточном и строю из себя дохуя умную, хотя предки могли просто поговорить со мной, нежели устраивать сцены…       — Да блин, не знаю я, как мне интересоваться… Мне кажется, что, даже если я поинтересуюсь, то он мне соврёт. Какой смысл, если Джисон вообще мне не доверяет? И как мне тогда ему доверять, если он меня так подставляет с этими пьянками?       — Брось. Он ведь всего лишь один раз факапнулся, — закатывает глаза Рюджин.       — Он же школьник, Рюджин. А вдруг до этого он просто умело от меня всё скрывал, а? — Чанбин вдруг поднимается с прилавка и опирается на спинку стула, потирая лицо двумя руками. Рюджин выпрямляется следом. — Я просто устал. Я думал, что было трудно, когда Джисон в пубертате был. Но с его выпуском стало ещё труднее… Мне нужно постараться, чтобы денег хватило на его поступление. Я знаю, что он усердно занимается китайским, я не должен подвести его… Но в то же время мне стыдно, что нам приходится из-за этого экономить…       — А тётушка твоя тебе на что, Чанбин-щи? — с тоской тянет Рюджин.       — Я не могу так. Я взялся за это — я должен справиться. Это мои принципы.       ❝ И вот как не согласиться с этим? Я ведь сама же такая, со своими принципами дурацкими… Уехала из родного города в дальнюю даль ради «мечты», которая в обозримом будущем вряд ли сбудется вообще. И ведь только ради того, чтобы доказать себе и родителям, что я могу сама себя обеспечить. Чанбин-щи, мы абсолютно одинаковые. И как нам от своих принципов-то избавиться… ❞       — Я обещал себе, что Джисон будет жить лучше, чем я… — продолжает тише Чанбин. — Просто хочется, чтобы он хотя бы немного поспособствовал… Хоть как-то успокоил меня и дал сделать своё дело. Я ведь не так много прошу, правда?       — Чанбин-щи…       Их диалог прерывается, когда звенят ветряные колокольчики над входной дверью в магазин. Холодный вечерний воздух тут же стелется по кафельному полу, заставляя Чанбина обернуться и слегка застопориться. Две знакомые фигуры, по очереди пробегающие в магазин, быстро здороваются с продавцами, а затем исчезают в молочном отделе.       — Джисон-и, Юна! Добрый вечер, — тут же приветливо машет им девушка, поправляя жилетку, а затем присматривается к выражению лица Чанбина.       — Добрый вечер, нуна! — быстро мелькает голос Джисона за полками. Бин отворачивается и открывает кассу, будто пытается что-то проверить, и заодно прокашливается, делая ситуацию ещё более неловкой.       — Только упомянули, и вот пожалуйста… Надо проверить потом, стали ли у него уши красными от того, что мы его так долго вспоминали, — смеётся Рюджин и толкает в плечо поникшего Бина. — Смотри, ты лучше порадуйся за него. Джисон наконец приходит сюда не один.       ❝ Странно так… Раньше Джисон действительно никогда не упоминал, что общается с кем-то так близко, чтобы возвращаться вместе домой. Да ещё и с одноклассницей… Неужели она его девушка? И он мне ничего не рассказывает об этом? Сколько же я ещё не знаю?.. ❞       — Я как обычно возьму, а ты? — слышится у молочного отдела девичий голос, который тут же перекликается с приближающимся тенором Джисона.       — И я тоже… Мне ещё китайский сегодня делать, так что встречай меня, бессонная ночь, — говорит Джисон, подходя к кассовому аппарату и пересекаясь взглядами с Чанбином.       Стоит молчание. Хан облизывает губы и стыдливо поджимает плечи, бурча что-то себе под нос, пока Бин ищет поддержки у Рюджин — та лишь осуждающе качает головой и одними губами шепчет ему, чтобы он хоть что-нибудь сказал. А у Джисона и правда уши красные — только явно не оттого, что его долго вспоминали минутами ранее…       — Ну что, мы идём? — равняется с Джисоном потирающая руки Юна, а затем слегка кланяется Чанбину. — Здравствуйте, господин Со. Мы с Джисоном сегодня позже всех ушли из школы, представляете? Он решил составить мне компанию в художественном клубе, так что не удивляйтесь, что мы в ночи к вам пришли.       — О… Ничего, я привык. Джисон всегда очень трудолюбивый, с-с детства… — мямлит себе под нос Чанбин и ловит периферийным зрением, как Хан краснеет ещё сильнее, а Рюджин бьёт ладонью по лбу, намекая, что Бин совершенно не умеет разговаривать с людьми.       — Л-ладно, давай оплатим уже и пойдём, — торопит одноклассницу Джисон и отдаёт жестяную баночку энергетика Рюджин. — А то холодно сегодня, да и темно совсем…       Вскоре ребята скрываются за дверьми магазина, а Шин недовольно шикает, наблюдая, как Чанбин трёт вновь руками лицо и мычит о чём-то. И даже американская попса в радиоприёмнике перестаёт играть — наверно, ей тоже стыдно стало.       — Ну вот с кем я связалась, ей богу… — вздыхает она, включая телефон, а потом разочарованно закидывает голову назад и отчаянно завывает: — Ну чё-ё-ёрт, я пропустила почти всё! Когда «Фобусы» успели отстать на десять очков?!       — А я говорил…       — Ой, да ну тебя! Лучше посчитай, когда полнолуние будет, чтобы в «фобусах» наконец волки проснулись…

***

      Природа сегодня была тревожнее, чем обычно. На самом деле, Джисон почувствовал это ещё тогда, когда вышел из здания школы вместе с Юной: первые маленькие листочки, только-только высунувшие кончики из комочков почек, колдовски колыхаются из-за завывающего, неспокойного ветра; звуки слышатся громче, чем обычно, и заставляют Хана врасплох, как и тонкая трава, постоянно попадающаяся под ногами, когда парень идёт рядом с бордюром. Да и Юна сегодня странно неразговорчива — могла, конечно, о чём-то упомянуть или просто пошутить, а затем просто молчала, смотря себе под ноги и как будто считая количество отблесков на лакированных туфлях.       Стискивая в руке энергетик так, что проявляются едва заметные вмятины, Джисон посматривает на неё и всё пытается понять, что у неё в голове: казалось, она чем-то сегодня была подавлена, но упорно пытается этого не показывать. Банановое молоко с трубочкой, которое она нервно попивает в ожидании, когда наконец можно будет остановиться возле дома, лишь заставляет Джисона думать больше.       ❝ Кажется, что-то явно не так… Может, сегодня был не самый лучший день, чтобы оставаться допоздна в школе? Похоже, что Юна очень устала… Это опять всё из-за меня. Это я просто хотел остаться подольше, чтобы не наткнуться на Донгына. Он сегодня был злее, чем обычно… ❞       — Юна, скажи… Я не мешаю тебе? — вдруг разрывает тишину Джисон, отчего девушка вздрагивает.       — Что? Нет конечно! — хватается она. — С чего ты это взял?       — Видно же, что ты сегодня устала, — сразу отвечает Хан и останавливается, когда на горизонте появляется знакомый жёлтый дом. — Ты извини, если что… Я всегда пытаюсь как можно дольше оставаться в школе, чтобы не попасть под руку Донгыну. Прошлый раз это… закончилось не очень приятно…       — Не надо извиняться, я же сама это предложила! — вертит руками Юна. — Я не особо устала… Дело всё равно не в этом, не волнуйся.       — Тогда… в чём?       Шин замялась. Её прежний пыл снова убавляется, как и натянутая улыбка. Джисон почувствовал непреодолимую душевную тяжесть — ему хотелось бы сейчас хоть как-нибудь помочь, но получается лишь глупо глазеть и кусать губы, надеясь, что Юна откроет завесу тайны.       — Ты можешь не говорить, если не хочешь, — добавляет Джисон, сжимая край школьного пиджака. — Мы ведь ещё не так долго дружим, чтобы доверять друг другу секреты, так?       — Нет, я доверяю тебе, не подумай! Просто… Знаешь, день был очень сложный. С утра я от папы нагоняй получила за то, что опять трачу время на ерунду вместо того, чтобы учиться. — Юна иронично усмехается. — Он опять за своё. Хочет, чтоб я юристом стала вместо художницы, прикинь? Говорит, мол, «у мамы твоей получилось, но молния в одно место дважды не бьёт». Он вот настолько в меня не верит, ха-ха-ха…       — И ты из-за этого так расстроилась? — охает Джисон.       — Да нет… Просто было чуть-чуть грустно. Думала, что пройдёт, когда я с Крисом-оппой встречусь. А он не пришёл в школу… — черты лица Юны слегка скривились, а уголки губ машинально поползли вниз. — Ну, в общем… Я же ведь с ним всё время вместе… Хотела спросить, может, сходим куда-нибудь вместе сегодня, а он смс-ку скинул, мол, «занят и не сегодня».       — Вот оно как… Может, у него всё же есть дела, которые он не может бросить? — пытается утешить подругу Джисон, но та перебивает его.       — Да я бы смирилась! Я бы смирилась, если бы он хотя бы раз сказал, что это за «дела» такие! — вспыхивает Юна и смаргивает непрошеные слёзы. — Мы с ним дружим с самого начала старшей школы. Огонь и воду вместе прошли! Ты знаешь, как мы познакомились, Джисон-а? — Хан отрицательно качает головой. — Он единственный подал мне руку помощи, когда мой клуб пытались закрыть…       «Эй, ты… Шин Юна? Ты плачешь?»       Девушка, сгорбившаяся над собственными коленями, неуверенно от них отстраняется и поднимает заплаканные глаза вверх. Тушь на ресницах безобразно смазалась по нижнему веку и потекла по обтянутым тональным кремом щекам, губы жалко дрожали в попытке заглушить плач, но помогало ровным счётом ничего — даже приглаживание растрёпанных волос, которые так и продолжали торчать в разные стороны.       Юна знает этого парня. Отличник Бан Кристофер Чан, который с самого начала года показал всему классу, на что способен. Заумные фразы, куча знаний, ютившихся под кудрявыми волосами, а ещё квадратные очки, постоянно сползающие на кончик носа. Выглядит он, как типичный ботаник, но смотрит на Юну сейчас пронзительнее любого красавчика-айдола.       «Ч-чего… Пришёл посмеяться, что мой ненужный клуб закрывают, да? — мямлит она под нос, а затем снова взрывается слезами. — Ну давай, смейся, как Донгын и все остальные! Подумаешь, единственный клуб рисования во всей школе…»       «Эй, я… Я не хотел смеяться, — переходит на шёпот Крис и садится на пол рядом с девушкой, чтобы осторожно дотронуться до её плеча. — Я пришёл… Я просто думал, что тебе, наверняка, тяжело из-за этого…»       «Ну что, полюбовался? — язвит Юна, вытирая щёки и рассматривая чёрные разводы на ладонях. — Ч-чёрт… Я просто ничтожество. Даже клуб открыть не могу, как тогда мне вообще папе доказать, что я правда хочу художницей быть?..»       «Эй-эй, ну тише… Может, всё ещё не совсем потеряно, — осторожно приобнимает её Чан, и Юна этому странным образом не противится. — Может, ещё возможно что-то сделать…»       «Ага, например? Что, можешь вернуть мне мой клуб? Чёрта с два, там слишком мало участников для того, чтобы он существовал…»       «Подожди… А что, если я вступлю в твой клуб?»       «Ты? — Юна сквозь слёзы смеётся. — Ты думаешь, судьба его изменится от того, что в нём появишься ты? Ты что, какой-то особенный?»       «А ты что, забыла? Я, вообще-то, староста класса и по совместительству самый лучший ученик. Знаешь, в каком я проценте состою? А сколько баллов набрал на вступительном? — Чан улыбается, когда видит, как вытягивается лицо Шин Юны. — Если в этом клубе появится кто-то такой, как я, его наверняка можно будет спасти. У меня есть хоть какое-то, но влияние. Не хочешь попробовать? Это лучше, чем сидеть и плакать здесь».       ❝ Я навсегда запомнила это… Твоё доброе и такое простое выражение лица. Ямочки на щеках, мягкая улыбка, такие красивые глаза… Ты спас моё положение в глазах папы, ты спас мой клуб, спас моё любимое занятие. И когда я пропустила момент, что ты стал моим любимым занятием, Бан Кристофер Чан… ❞       — Мы с тех пор вообще неразлучны были… Я до сих пор не знаю, как выразить свою благодарность его доброте, — вместо этого говорит Юна, поджимая губы. — Но… Я ведь не прошу ничего, кроме простой честности. Я всё время рассказывала ему о своих проблемах, но он о своих — никогда. Я до сих пор почти ничего о нём не знаю, представляешь?..       — Теперь даже я чувствую себя как с привилегиями… — задумчиво говорит Джисон. — Так вот оно как получается… Значит, ваша дружба зародилась вот так? Я об этом даже не подозревал.       — Всё было нормально до того момента, когда он стал пропадать… Это случилось в этом году, Джисон-а. У него всё больше дел, о которых я понятия не имею, и я не хочу, чтобы мы отдалялись. Крис мне дороже всех на свете.       Джисон слегка тушуется и не осмеливается ничего ответить. Тишина бьёт по ушам пронзительным воем холодного ветра, который заставляет Хана поёжится на одном месте. Он не знает, как ему себя вести и что думать — по правде говоря, он никогда толком не умел поддерживать людей. Самым странным для него было подбирать самые обычные слова и строить предложения в тот момент, когда друг хочет их услышать. Хану ведь… почти никто и никогда не говорил такого. А как можно научиться этому, если примера рядом не найти?       Но самым тревожным было слышать, что Крис дороже Юне всех на свете. Почему-то именно эта фраза поселила в Джисоне щемящую зависть, ревность и ощущение ненужности.       — В общем… Ладно, увидимся завтра, — вздыхает Юна и напоследок хлопает Джисона по плечу. — Ещё много нужно сделать.       — Ага… До завтра.       Возвращаясь домой, Джисон чувствует себя опустошённым. Не радуют его больше белые домики с горящими квадратными окошками, не цепляют взгляд высокие деревья, тянущие свои ветки к нему, да и холод вызывает лёгкое оцепенение, от которого Хану хочется поскорее скрыться. А ещё скрыться хочется от нависшей над сердцем тяжести, похожей на тревожность: он рефлекторно осматривается по сторонам в поисках угрозы и, пытаясь себя успокоить, проигрывает страху.       Руки сами собой начинают трястись. И, хотя Хан прячет их в карманах пальто, с силой сжимая вместе с этим баночку энергетика, дрожь быстро перекидывается на ноги, словно языки пламени. Именно того самого огонька Хану не хватало — того самого, что способен успокоить и умиротворить. Синее тёплое пламя, контрастирующее по температуре и взывающее к чувствам намного выше, чем первобытный страх быть пойманным.       ❝ И почему такое ощущение, словно на меня кто-то собирается напасть? Может, стоило отпустить Юну и посидеть в школе ещё немного?.. Она наверняка не рада была меня видеть, как и Донгын тоже… Донгын сказал, что если я пойду за помощью к Чану и другим, то он разобьёт все мои окна, а потом и моё лицо заодно… А вдруг он видел, что я ухожу вместе с Юной?.. А вдруг он сейчас поджидает меня прямо за углом, прямо вот… ❞       — Haojiu bùjiàn, Хан Джисон.       Джисон вздрагивает, когда проходит буквально несколько метров, завернув за угол. Всё так же около закрытой художественной школы и детского садика, опиравшись на ствол дерева, освещённым жёлтым светом фонаря, стоял знакомый незнакомец Ли Минхо в клетчатом пальто. Сердце вдруг мягко обволакивает знакомый тёплый, синий огонёк — Минхо лишь стоит обвести Джисона своим загадочным янтарным прищуром, и Хан уже теряет все симптомы тревоги, ранее преследовавшей его по пятам.       Однако лицо воина тут же удивлённо вытягивается — Хан вдруг, не поверив самому себе, быстро сокращает расстояние и хватает лунного духа за рукав пальто.       — Ты не представляешь, как я сейчас рад тебя видеть! — восклицает он изумлённо, и тот хмурится.       — Я разве похож на существо, которое можно так лелеять, Хан Джисон? — холодно замечает Минхо, но Джисон цепляется за его рукав ещё сильнее.       — Да! Особенно сейчас, Ли Минхо! — учащённо дышит подросток. — Я не знаю, как это объяснить. Просто я как будто чувствовал, что ты мне нужен прямо сейчас… Что именно ты мне нужен…       — Тогда почему лепестками не воспользовался? — Хо показывает носом на кулон, который беспечно болтается у Джисона на шее.       — Видимо, мне стоило только подумать о чём-то страшном, чтобы ты появился.       Минхо хмыкает, чувствуя, как в слова эти вложено слишком много ненужного смысла. Он лишь осторожно убирает руку Джисона, буквально вцепившуюся в рукав пальто, и самодовольно цокает языком. Хан ловит периферийным зрением, как ветви дерева, на которое Хо опирался до этого, снисходительно опускаются к ним. В голове вдруг проносится, что Минхо на самом деле тоже в каком-то смысле рад сейчас его видеть — ведь так реагирует природа.       — К счастью, мысли твои я читать не умею, — заключает воин, скрещивая руки на груди. — Может быть, оно и к лучшему.       Ветер поднимает пыль с асфальта и несёт его по направлению к дому. Из-за шуршания, доносящегося из куста от пучеглазой квакуши, Джисон обхватывает собственные плечи и тут же вплотную прижимается к Минхо. Дух внимательно, с интересом смотрит, как в его глазах блестит чистый страх, что всё никак не хотел исчезать полностью, и играет с подростком в игру, повышая адреналин.       — Боишься обычных лягушек? — с насмешкой замечает Минхо. — Я думал, что угроза будет страшнее.       — Мне весь вечер кажется, что за мной следят… — сглатывает Джисон, и дух теряет свою несерьёзность. — Даже когда я провожал Шин Юну… Как будто кто-то хочет на меня напасть. Я… Я боюсь, Минхо.       Даже сквозь расстояние нескольким сантиметров Минхо чувствует, как дрожит Джисон. У парня обычно не так часто случались приступы паранойи — за какой-то отрезок времени он таки сумел овладеть искусством самоконтроля и предотвращать преследующее ощущение тревожности. Но в этот раз он не смог с этим справиться — оказалось, стоило лишь подумать, что Хан всем мешает, и его слабая вегетативная система подвела его.       Но тому не пришлось слишком долго трястись в одиночестве — Минхо медленно, почти болезненно тянется к подростку, а затем касается рукой плеча, чтобы мягко похлопать.       ❝ Договор есть договор. Воин всегда должен быть справедливым, а страх этот, что питает Хан Джисон, совсем необоснован. Если и должен он бояться, то только меня… ❞       — Это была всего лишь лягушка, Хан Джисон, — размеренно говорит Минхо. — Я могу её поймать и показать.       — Н-нет… Нет, не надо, — открещивается Хан, вдруг ощущая, как через холодное прикосновение сквозь одежду в него проникает тёплая энергия, расходящаяся по всему телу и приближаясь к сердцу. — Может быть… Ты просто останешься сегодня рядом?       Хо вдруг оступается. Джисон продолжает буравить его невинным взглядом, пока Минхо, приоткрыв губы, теряет равновесие в чистом разуме и видит перед собой картинки из прошлого. А вместе с этим и те же губы, то же усталое лицо, те же подёргивающиеся черты и медовые глаза, одним своим выражением показывающие уже знакомую, сказанную только что фразу.       — Что ты сказал? — хмурится он, чувствуя, как в груди стоит целый ком смешавшихся между собой смятением и злостью.       — Останься сегодня со мной. Я не хочу, чтобы мне было страшно.

***

      Минхо хотел отказаться. Минхо хотел сделать всё, чтобы не видеть пробивающийся в чертах Джисона вопрос, когда дух переспросил его, услышав знакомую фразу. Минхо хотел бы избавиться от сумбура внутри, когда ждал, пока Джисон трясущейся рукой повернёт ключ в замке двери и пустит знакомого незнакомца на порог собственного, загадочно пустующего дома.       Но Минхо отказаться не смог. Точнее, договор повязал его защищать Джисона, пока тот чувствует себя уязвлённым — и сейчас был тот самый момент.       — В общем, добро пожаловать… — мямлит, краснея, Хан, проходя по коридору и выскальзывая из рукавов пальтишка. — Ты тут тоже можешь раздеться…       — Я никогда не раздеваюсь, — отрезает дух, проходя через арку в зал прямо в обуви.       — Оу… Ну, как скажешь…       Хо с напыщенным скептицизмом осматривается: подранные белые обои с деревянными панелями, где-то чем-то обрызганные, старый бежевый ковёр в полоску, тёмно-зелёный диванчик с пёстрыми разноцветными подушками, телевизор на стене, маленькое креслице и несколько окошек, прикрытых коричневыми жалюзи. Стоило только ступить лишний шаг, и половицы на паркетном полу тут же начинали скрипеть, норовя выскользнуть.       ❝ Нужно отдать должное судьбе… Она более не дала Хану жить роскошно. Но и совсем бедным положение его не назовёшь. Интересно, кто его родители теперь? А где же теперь сам король Ильсан? ❞       — Моя комната на втором этаже, пойдём, — цепляет Минхо за рукав Джисон снова и тянет по направлению к деревянной лестнице.       Уже через несколько минут Джисон устало разбирает школьный рюкзак, сидя за столом в спальне, пока лунный дух, наблюдая за полумесяцем в разбитом окне, складывает ноги в позе лотоса на кровати и о чём-то думает. Хан не мог соврать — с человеком (или волшебным существом) рядом ему намного комфортнее, чем одному. Особенно, когда страх быть избитым и униженным преследует тебя по пятам, а спасение слишком далеко и недостижимо. Минхо же, оставаясь совсем не слышным, рассеивает по комнате волшебную ауру спокойствия, которая вскоре помогает подростку расслабиться.       Бумага рабочей тетради по традиционному китайскому проседает под чёрной ручкой — Джисон каллиграфически выводит каждый иероглиф по памяти, иногда ошибаясь и спешно хватаясь за замазку, но всё же увлекается и забывает про время. Минхо же продолжает сидеть сзади, но теперь уже буравит взглядом спину — так, что Джисону всё же пришлось повернуться.       — Я чувствую, что во мне дырка появится, — сжимает он губы, и Хо с удивлением наклоняет голову.       — Я даже ничего не делал. Просто ведь силы восстанавливал.       — А мне кажется, что ты за мной следишь.       — Тебе кажется. — Минхо поднимает брови и самодовольно скрещивает руки на груди. — У меня не так много времени накопить то, что потерял, пока я сижу здесь с тобой. А через трещину в твоём окне в комнату проникает удивительно много лунной энергии…       — И ты просто… так сидишь? — хмурится Джисон.       — Ты даже представить не сможешь, насколько мне хочется уйти, — язвит Минхо. — Я всё ещё ненавижу людей, и ты — не исключение. Но кодекс чести мне не позволит оставить человека, которого я обязался защищать.       — А ты и правда настоящий воин… — задумчиво бормочет Джисон, поворачиваясь обратно к тетрадке и протяжно зевая, когда чувствует, как иероглифы перед глазами расплываются, а их смысл улетучивается из-под носа. — Да-а-а… Хотел бы и я уметь не спать вообще… Я бы столько успел за свою жизнь…       — Поверь, ты пожалеешь о том, что пожелал эту способность, уже через неделю, — хмыкает Минхо, прикрывая глаза и настраиваясь на то, чтобы вернуть себе часть лунной энергии. — Лучше бы я хотел спать, нежели хотел есть. Я понял, что еда бесполезна без её вкуса. А от одних сырных палочек только тошнит…       — Аргх, я так не могу сосредоточиться!       Минхо приоткрывает один глаз и видит, как Джисон в отчаянии хватается за голову и кидает ручку на стол. Та одиноко катится по деревянной глади с пёстрым звуком, а затем падает на пол и ползёт под стол. Хан сначала пытается достать её ногой, а затем сдаётся, наклоняясь над тетрадкой.       — Бесполезно. Я мог просто делать уроки в столовой, почему я тянул до последнего… — мычит Джисон, потирая глаз. — Даже энергетик не помогает.       — Если хочется спать, то тебе надо спать, — задумчиво говорит Минхо, садясь на кровать и свешивая ноги.       — Спасибо, кэп. Если бы только я мог… — выдыхает Джисон, опираясь щекой на кулак.       — Я не «кэп», меня зовут Ли Минхо.       — Это не… Да какая разница. — Хан слегка отодвигает тетрадь и чешет затылок. — Традиционный китайский намного сложнее, чем упрощённый… Я всё время забываю, как читаются иероглифы, путаю их с другими и всё делаю неправильно. Мозги уже не соображают, а учитель Кан не должен во мне разочаровываться. По крайней мере, уроки китайского — это единственное, что спасает меня от дерьма, которое приходится на себе испытывать каждый день…       Разбитое окно слегка дребезжит из-за поднявшегося ветра над землёй. Лягушки в кустах, словно из ниоткуда появившиеся в городской среде, оглашают хрупкую уличную тишину своими руладами, а Джисону тем временем просто хотелось стать одной из этих беззаботных квакш, что будет ловить языком мух и постоянно квакать, гордо заявляя, что природа ещё не умерла.       ❝ Может, это на меня так энергия лунная действует?.. Мыслей практически ноль. Такое чувство, что сейчас провалюсь в сон, если не возьму себя в руки и… ❞       Джисон внезапно вздрагивает и резко поворачивается в сторону — Ли Минхо, до этого скрывавшийся на кровати, берётся за спинку болотного стульчика-кресла и уверенно с неприятным скрипом тянет его к столу.       — Подвинься, — отрезает он.       — Зачем? Что ты хочешь?       — Зачем?.. Помогать тебе с китайским, конечно.       — А ты… хорошо знаешь китайский? — удивлённо приподнимает брови Джисон и отодвигает свой стул в противоположную сторону.       — Смеёшься надо мной, человек? — хмыкает Минхо и садится на стул рядом, заодно поднимая ручку с пола. — Я жил в Чосоне. Хангыль там была ещё не популярна, чтобы пользоваться, а вот в доме моей семьи было принято учить как ханчу, так и древнекитайский. Аристократы раньше были совсем другими, буду честен… Давай, буду смотреть, в какой чуши ты там делаешь ошибки.       Джисон скромно придвигает тетрадь к середине деревянного стола, и следующий час проходит в борьбе со сном вместе. Хан увлечённо внимает тому, как Минхо объясняет значение каждого иероглифа, и постепенно теряет счёт времени, захватывая разум китайской прописью. Он мог поклясться, что никогда ещё не проводил время настолько интересно — учитель Кан всегда объясняет предмет прекрасно и без заминок, но это никогда не сравнится с истинным носителем древнекитайского, пришедшего в реальный мир из далёкого прошлого.       Параллельно с этим Минхо не упускает возможности рассказать что-нибудь о временах Чосона: упоминает традиционные чаепития, по-настоящему удобные ханбоки (которые, по его мнению, в настоящем извратили до невозможности), а ещё про традиции, которые постепенно исчезли из современного быта.       У Джисона мелькают звёзды в тени век — Хо кажется ему сегодня совершенно иным и показывающим себя с другой стороны. Слушая его, Хан невольно расслабляется и, погружаясь в язык полностью, в конце концов начинает щёлкать каждое задание, как орешек.       — Kāishile. Ni zuò de fēicháng chūsè, — говорит Минхо, когда Джисон дописывает до точки, а затем кидает ручку в сторону и валится головой на стол. — И ведь не так уж и сложно. Мне кажется, я скоро снова заговорю на китайском, как раньше… Нужно как-нибудь всем в Канныне изменить сознание, чтобы каждый умел болтать на нём.       — А ты что, так можешь? — ухмыляется Джисон, подкладывая под голову две руки и устраиваясь поудобнее.       — Не думаю, что мои силы рассчитаны на такое. Я могу стирать воспоминания или видоизменять, но не добавлять новые, — пожимает плечами дух. — В любом случае, я не буду этого делать. Ты много чего хочешь.       — Да… Просто потому что я устал, — вздыхает подросток, прикрывая глаза.       — Все устают. Ты — не исключение, Хан Джисон.       — Я знаю… но всё равно чувствую, будто устаю не так.       — Думаешь о себе выше, чем об остальных? — Минхо закатывает глаза.       — Это то, чего я больше всего боюсь… — бормочет под нос Джисон. — Стать эгоистом, мне кажется, даже страшнее, чем стать предателем.       — Это одно и то же, Хан Джисон, — холодно отвечает Минхо, заостряя внимание на случайной точке в стене. — Предатель — есть эгоист, так или иначе. Предатель думает лишь о себе, когда изменяет своим принципам.       — Но предатель ведь тоже может думать о том, чтобы спасти кого-то ещё, разве не так?       Минхо вдруг очнулся. Его взгляд, ранее пусто направленный в стену, резко вонзается в расслабленное, сонное лицо лежащего на столе Джисона, а черты непроизвольно дёргаются вместе со шрамом.       — Нет. Предатель думает только о себе. Он думал только о себе, когда делал это. Он не мог думать иначе, ясно?       Повисло хрупкое молчание. Джисон приоткрывает один глаз и видит, как Минхо напрягся — как сжались его плечи и шея, как стиснулись зубы и как дрожали его пустые зрачки — дрожали от несправедливости, от чувства боли и от непреодолимого желания показать, как по-настоящему выглядит предатель в его глазах.

『 ♫ Seo Hyun Jin — Falling

Flower (Dajung ver.) 』

      — Я помню… ты говорил про то, что тебя предали, правда? — спрашивает вдруг Джисон, одним тёплым, медовым взглядом пытаясь успокоить лунного духа. — Этого человека я ищу в своих снах каждую ночь, ведь так?       ❝ Ли Хан внутри тебя пытается оправдать самого себя в моих глазах. Но у него никогда не получится, ясно? Я никогда, никогда его не прощу. Никогда не прощу, даже если чувствую, что моя привязанность к нему навсегда закреплена холодной, неуязвимой цепью… Ты никогда не станешь для меня более, чем предателем, Ли Хан. Это касается и тебя, Хан Джисон. Вам обоим нет оправдания в моих глазах… ❞       — Да. И он был самым гнусным предателем, которого я когда-либо видел, — отрезает металлически Минхо. — Мне плевать, кого он там пытался спасти. Он убил меня и убил всех моих близких людей, Хан Джисон. А из-за того, что я пожелал быть героем в глазах других, я распрощался с возможностью жить полной жизнью после перерождения.       Хан слушает внимательно, стараясь не пропустить ни слова. В его сердце словно трепыхается еле живая птица: от боли её крылья сводит, как и маленькие лапки, и она корчится на спине, неспособная умереть. Почему-то история Джисону кажется настолько знакомой, что грудь сдавливает болезненным дежавю, и оно даёт Хану возможность говорить сквозь полудрёму.       — Такое чувство, что наши судьбы были связаны…       Хо почти перестаёт дышать, отвлекаясь от тирады. Разбитое окно медленно покрывается инеем, когда тело Минхо пронизывает ранее редко появляющийся леденящий страх.       — Связаны, говоришь? — с иронией усмехается он.       — Несправедливость убила в нас всё живое… — молвит вместо попытки оправдаться Хан, и Минхо замолкает. — Ты умер физически после того, как потерял родных, так?.. А я… Я умер морально, когда потерял своё детство.       — Детство? Ты сравниваешь детство…       — На полке сверху стоит фотография… — шепчет Джисон, продолжая лежать с закрытыми глазами на руках. Минхо поворачивается и ловит взглядом отражающее свет лампы стекло в рамке. — Вот оно, моё детство. Моё счастье. И его больше нет…       Счастливая семья. Широко улыбающаяся мама, старший брат в кепке, тень от которой падала на лицо и закрывала его половину, и маленький Джисон с сахарной ватой. Парк аттракционов. Воспоминания, ранее греющие душу, а сейчас прожигающие её насквозь, словно сигареты Донгына на запястье. Но даже они не были способны воссоздать всю ту боль безвозвратной, горькой потери…       Минхо затаивает дыхание, не отрывая глаз от лица маленького Хан Джисона с яркой, радостной улыбкой. По правде говоря, Хан никогда так больше не улыбался.       — Мои родители погибли, когда мне было… кажется, одиннадцать… Или, может, девять? — продолжает говорить Джисон, но его тон кажется духу задушенным. — И с тех пор моя жизнь пропитана только этим. Только чувством вины и ощущением, словно я в прошлой жизни предал страну. Мой старший брат отказался от собственных мечт и надежд ради того, чтобы прокормить меня, и до сих пор работает в ночную смену, не жалея для меня ничего. Меня буллят в школе, и я часто думаю про то, что нужно потерпеть… Я не хочу быть эгоистом, но иногда… Иногда я думаю, мол, чем я заслужил это?.. Есть хоть одна причина назвать такую жизнь справедливой? А чем заслужил хён, родители?.. Почему с моей семьёй произошло такое, я ведь ничего не сделал… Я ведь старался быть хорошим всю жизнь, но судьба вертела меня на одном месте. Если карма существует, то, похоже, она считает меня главным злодеем человечества.       Хо чувствует, как пазл в его голове медленно начинает складываться: он видит счастливые глаза маленького Джисона и чувствует, как шрам его болезненно гудит — бывших короля и королевы Чосона в жизни уже давно нет, а их сын навсегда закован в цепи возмездия, пришедшего к нему в столь юном возрасте.       — Но я должен продолжать жить, правда ведь? — хмыкает Джисон, поджимая губы, которые так и норовят поползти вниз уголками. — Я должен отдать долг брату, должен пойти работать. К тому же, на последний учебный год у меня появились друзья… Пускай они не доверяют мне и сторонятся меня, потому что у меня плохая репутация… Я просто иногда хочу почувствовать, словно моя жизнь всё ещё здесь, со мной. В моём мёртвом сердце, которое давно застыло…       Лунный дух вздрагивает и вдруг закашливается. Колкие мурашки, неожиданно прошедшие по его телу, дали ему заряд электричества, ударившего по закованному в лёд сердцу. Минхо оглядывается на парня и сглатывает — он всё так же лежит головой на руках, но теперь молча.       ❝ Почему ты говоришь такие слова? Что с тобой не так, Хан Джисон, и почему ты пробуждаешь во мне столько воспоминаний, от которых я хотел избавиться раз и навсегда? Почему делаешь вид, что понимаешь меня? Что ты такой же, как и я?.. ❞       — Хан Джисон…       Тишина. Лишь лёгкое сопение разрушает его, как и пение квакш в траве на улице. Минхо ещё минуту смотрит на парня, пытаясь понять, как дорожка в его жизни, полной страданий, свернула не туда, а затем медленно складывает руки на столе и точно так же ложится на них головой. Теперь, когда Хо мог внимательно рассмотреть его черты лица, в голове проносится странная мысль, затмившая все остальные.       ❝ А что, если ты — и есть я?.. ❞       Расслабленные черты, огромные мешки под глазами, тяжёлая усталость, с которой уже было невозможно бороться, отчуждённость и апатия. Хан Джисон не был похож на Ли Хана совсем — разве что тем, что так же сильно не любил математику. Но разница была на лицо, и она пронзает Минхо своей странной очевидностью.       Ли Хан стремился быть свободным, но закончил тем, что стал самым несвободным из всех. А Хан Джисон был несвободным всегда и за свободу никогда не боролся.       Хо хмурится, присматриваясь внимательнее: шрам на щеке ноет сильнее, когда Минхо чуть дольше обводит зрачками по контуру пушистых волос парня, когда спускается к ровному, длинному носу, к чёрной, такой знакомой родинке, а затем медленно ползёт по сухим губам — нецелованным и таким странно притягивающим. Дух словно приближается к ним, чувствуя, как время норовит остановиться, но вовремя пресекает ошибку и остаётся лежать, не отрывая глаз от парня. Вместо этого он делает кое-что другое…       ❝ И я такой же. Сколько меня не учил свободе Сон Юн, сколько раз я не пытался заполучить её, делая тебе шаг навстречу и отдаваясь в твои руки, я навсегда подписал себе приговор. Я больше никогда не поверю людям. Даже если ты говоришь правду, мы всё равно отличаемся. ❞       Ладонь Минхо машинально тянется к спадающим на лоб локонам и пальцами отодвигает чёлку в сторону, чтобы помочь освободиться закрытым глазам и пушистым ресницам, мягко ложившимся на нижнее веко. Кончики нежно огибают едва заметную скулу, затем ползут по щеке до подбородка. Эти черты так знакомы, Минхо раньше любил этого человека и готов был отдать за него свою жизнь. Но сейчас холодная душа его почти ничего, кроме жалости и тоски, не чувствует. И почувствовать никогда не сможет.       — Мы отличаемся, Хан Джисон, — тихо шепчет Минхо. — Твоё сердце не замёрзло, оно просто спит и ждёт своего часа. А моё умерло. И умерло навсегда…       Через какое-то время, когда ночь наконец охватывает город полностью, и жёлтый свет в каждом окошке гаснет, Джисон оказывается на своей кровати под одеялом. Лампы в комнате больше не горят, а от лунного духа остаётся лишь ощущение спокойствия и безопасности. Джисон чувствует во сне, как тот защищает его, и сердце в этот момент наконец просыпается ото сна.       А Минхо, стоящий всю ночь на страже у мигающего фонаря, тихо мечтает о том, чтобы его душа была такой же настоящей. Живой.