moonflower: 500 лет, чтобы полюбить

      Багровея, катилось к горизонту пылающее солнце, пока территория каннынской больницы заволакивалась лиловой туманной дымкой. Вечер встретил сонных и вечно болеющих пациентов мягкой прохладой в линялых хлипких стенах, пока скрюченные ветви косматых деревьев зловеще стучались в окна с задёрнутыми шторами. И дымилось сквозь форточку ощущение неопределённости, струящееся лёгким, как кисея, паром.       — Это плановый осмотр, Хёнджин. И да, я уже давно желал сделать это.       Ассистент с собранными в хвост волосами пыжится со сложенными на груди руками, семеня туда-сюда по кабинету, пока Феликс, словно совершенно другой человек, от волнения собирает все папочки в стопки. Неопределённость точно была не только у пациентов на долгосрочном наблюдении…       — Господин Феликс, Вы даже в себе не уверены, как тогда можете принимать такое решение? — возмущённо восклицает Хван, наконец останавливаясь и всплёскивая руками.       — С чего ты взял, что я не уверен? — бормочет под нос солнечный дух, разыскивая нужную историю болезни. — Я не бываю в себе неуверенным!       — Да у Вас же всегда в кабинете «творческий беспорядок», а Вы только что сложили все свои тетрадки в алфавитном порядке!       Феликс запнулся и остановился, а затем с усталым выдохом плюхнулся на старенькое кресло на колёсиках. Привычное, обволакивающее тепло, опаляющее кабинет главного врача даже в студёную пору, истаяло в промозглую морось от беспокойства волшебного существа, и Хёнджин невольно поёжился, кутаясь в белый халат.       — Ну да, может, немного волнуюсь… Использовать силы на человеке, что играл немаловажную роль в твоей прежней жизни, — это как с огнём играть… — протянул задумчиво Феликс, наконец нащупывая папку с выгравированным именем «Бан Элизабет Ён». — Тем более, я неизменно вижу куски напечатанной памяти о прошлой жизни, когда делаю это… Они почти нечёткие, но голоса различимы, да и самые яркие вспышки моментов из бытия… Что, если я увижу то, что не должен был? Или всё пойдёт не по плану?       — Тогда, может, лучше отказаться, господин Феликс? — подошёл ближе Хёнджин, присаживаясь на край стола. — Вы всё ещё можете лечить Ён-щи, как это делают самые обычные врачи. Можем назначить ей химиотерапию, а если состояние продолжит ухудшаться, то предложим её опекунам операцию…       — А если с моими силами опухоль рассосётся сама? — поднял голову Ликс. — Если нам не понадобится ничего, кроме моей энергии? Это же моё предназначение — спасти её. Но всё же её прошлое…       — Вам же специально сила дана, чтобы откопать свои воспоминания, так? Почему тогда, найдя ваших родных, Вы просто не посмотрите на них? Вам достаточно коснуться рук.       Вместо ответа Ликс молчал.       ❝ Наверно, из-за того, что мне… боязно? Так называют это странное чувство? Я столько лет совершенно случайно становился свидетелем прошлых жизней других людей и каждый раз будто присутствовал лично при их последних днях… Ощущение при этом несравнимое: я не чувствую ничего физически, но ментально весь мой дух пронизывает дрожью и тысячами разрядов. Моя повышенная эмпатия играет против меня, и я лучше буду избегать, нежели снова и снова опускаться в пучину чужих незавидных судеб… ❞       — Может быть, нужно…       — Просто отложу это на какое-то время. Сейчас важно совсем не это, Хёнджин-а, не отвлекаемся! — с натянутой улыбкой прервал ассистента Феликс, а затем схватил в охапку папки с документами и поспешил к выходу из кабинета. — Я принял решение, значит, следуем согласно плану!       Ответом послужил лишь тяжёлый вздох со стороны Хёнджина, после чего он медленно поплёлся за взволнованным врачом по пустым коридорам. К вечеру толпы посетителей больных родственников благополучно рассасывались, оставляя за собой лишь пару-тройку зевак, что ночевали рядом с впавшими в кому родителями и детьми, и одним из таких частенько был Кристофер. График посещения формально не позволял таких шагов навстречу, однако пару раз Феликс и его ассистент заставали Чана спящим на койке матери и, не желая прерывать идиллию, закрывали на это глаза, изредка с утра пораньше меняя воспоминания медсестёр.       Сейчас же допустить присутствие Криса при эксперименте было не самым лучшим исходом: Феликс не хотел повторно стирать ему память о своих способностях, но врать особо не пришлось — достаточно было убедить подростка в том, что Ликс внимательно присмотрит за женщиной, пока парень может развлекаться в зоне кемпинга с одноклассниками. План был безупречным.       В комнату сквозь приоткрытое окно пробивался лёгкий ветерок, что качал из стороны в сторону наливающиеся листвой кроны деревьев, которые обнажали на небе полную луну. Феликс задумчиво смотрел на спящую женщину, пока та слегка сопела, ворочаясь от очередного кошмара, и взгляд его то и дело смягчался при виде напряжённых черт её осунувшегося, несчастного лица.       — По записям, в последнее время её головные боли усилились, как и тошнота вне приёмов пищи… — задумчиво пробормотал он, смотря на листы, вложенные в папку, которые предоставил Хёнджин. — Также медсёстры становились свидетелями судорог пациентки…       — Очевидно, что опухоль разрастается. Вы упоминали о переходе на химиотерапию, господин Феликс? — спросил ассистент. — Как Кристофер, так и муж Ён-щи должны быть в курсе, что…       — Я позабочусь об этом, — произнёс взволнованно Феликс, подойдя ближе к койке. — Я же говорил: я знаю, что делаю… Может быть, мы правда сможем обойтись…       — О, господин Феликс, мне правда кажется, что это очень плохая затея…       В палате воцарилось молчание. Воздух был насквозь пропитан горьковатым запахом лекарств и препаратов, и пылинки, летающие в нём при лунном свете, осветились с других сторон горящими ярко-жёлтым ладонями Феликса. Хёнджин с придыханием наблюдал, как с виду обычный молодой доктор прислоняется вплотную к кровати и опускает трепещущие веки, пока веснушки на его бледной коже вспыхивают солнечными лучами вместе с локонами блондинистых волос, слегка разлетающимися чёлкой по напряжённому лбу.       Зрелище было завораживающим, хоть Джин и наблюдал за ним сотни раз: Феликс не использовал свои силы на каждом пациенте, объясняя это тем, что сохраняет и накапливает их для одного очень важного человека, однако изредка прибегал к ним, если дело было слишком сложным или безнадёжным. Он лишь созидал, восстанавливая бессильные организмы, но даже этот процесс можно было назвать невероятным: как и сейчас, Ликс снимал с ладоней латексные перчатки, обнажая уязвимую для прочтения воспоминаний кожу, затем мягко складывал их друг с другом и потирал, согревая тонкие пальцы и рождая между ними ярко-жёлтое свечение, которое дух направлял на зону тела, что необходимо было излечить.       ❝ Спокойно, Феликс, это всего лишь глиобластома. Ты справлялся с вещами и похуже. Всего пару таких сеансов, и Элизабет забудет о своей судьбе, как о страшном сне… ❞       Касаться чужих людей всегда было волнительно и необъяснимо ужасающе. Феликс знал, что любое неверное движение приведёт к прочтению прошлой жизни бедной пациентки, запустит необратимый механизм в виде перекатывающихся между собой шестерёнок, и дух может пожалеть о том, что вообще побеспокоил давно утерянную память женщины. Но во имя её спасения и спасения самого себя он медленно приближается пальцами к её ниспадающим на лоб волосам…       Хёнджин нахмурился, когда замечает залегающую складку меж бровей Ликса.       — Её энергия… она такая мощная для больной раком, — шепчет Феликс, едва ли дотрагиваясь до лица Элизабет. — Я н-никогда ещё не ощущал чужую энергию настолько осязаемо…       — Господин Феликс, может лучше стоит прекратить… В смысле, это ведь может быть опасно и для Вас…       — С-смеёшься что ли? Я ей и самой малой части не передал, Хёнджин, мне надобно ещё времени…       Спящая пациентка вдруг заёрзала на простынях и сморщилась, сжимая губы: на её лоснившемся от пота лбу выступили крупные капли, проглядывающиеся между загорающимися жёлтым тоненькими нитями вен, через которые дух передавал живительную энергию. Однако текла она по венам заметно слабо и медленно: Феликс пытался сосредоточиться на собственных мыслях, не залезая в чужую голову по роковой случайности касаний, но полная сосредоточенность не давала силам проникнуть в тело полностью. Блондинистые локоны блестели солнечным светом на секущихся кончиках, пока веснушки разгорались звёздами на щеках, и комната постепенно раскалилась до летней температуры, отчего Хёнджин тяжело выдохнул и стал размахивать папкой, словно веером.       Головная боль от резкого перепада температур не заставила себя долго ждать — ассистент ещё минуту наблюдал за тем, как долго работает Ликс, а затем прислонился спиной к белой линялой стене и закинул голову назад, убирая со лба прилипшие от влаги тёмные волосы и прикрывая глаза.       — Д-да, это и правда сложнее, чем я думал… — пробормотал Феликс между делом, стараясь не отвлекаться от целительного действия лучей солнца. — Когда это тот самый человек из прошлого, да ещё и с онкологией, всё работает не так быстро…       — Я убедился… Но надеюсь, что Вы закончите с минуты на минуту, потому что в палате уже дышать нечем, — ответил со стороны Хёнджин и продолжил махать папкой, как самодельным веером.       — О, не будь таким, я же тут всё-таки работаю!..       — Да-да, извините, что отвлекаю. Надеюсь, лоб пациентки не сгорит от жара.       — Это невозмо…       Стоило только Феликсу начать пререкаться, как резкий громкий шум останавливает его на полуслове. Мир будто останавливается и переворачивается с ног на голову: сначала Феликс видит лишь случайно падающую на раскалившийся кафельный пол тяжёлую папку, листы которой разлетаются во все стороны, а затем его чувствительная ладонь от неожиданности дёргается и полностью ложится на открытый лоб Элизабет. Глаза духа тотчас же заливает ярким светом, озаряющим комнату, и он проваливается в кошмар женщины, лежащей теперь совершенно неподвижно.       Вспышки памяти о прошлой жизни звенят у Феликса в ушах. В один момент он не видит ничего, а в следующий шарахается от громких раскатов чужих голосов — чужих, но одновременно таких знакомых…       «Матушка, дорогая, я нашёл способ помочь нам. Я нашёл уловку, дабы помочь тебе. Скоро мы обязательно заживём, я отыщу лучшего лекаря в Хансоне. Обещаюсь, наша семья более никогда не будет бедной и несчастной, матушка».       «Я верю, мой родной… Я верю, что ты не подведёшь нас… Похоже, болезнь разбивает меня всё сильнее. И малыш слабёхонький, кушает так мало…»       «Работы так много, но вы для меня важнее. Обещаюсь, что ни разу о себе не удумаю, пока не осчастливлю вас…»       Феликс мысленно закрывает уши и сильно зажмуривается, искренне пытаясь не смотреть на вырисовывающиеся картинки прошлого, которые так и норовят показать себя. Однако горящие глаза всё равно улавливают отсветы маленькой подвальной комнаты, в которой мальчик в старых одеяниях что-то увлечённо читает, а лицо его покрыто мраком крыльев чернильной тени.       «Матушка… как ты думаешь, когда-нибудь братик разрешит мне ещё один раз выйти во двор поиграть?»       Ликс шипит от боли, когда слышит до боли знакомый голос, оставшийся где-то на задворках памяти.       Лежащая на кровати женщина кашляет в ответ.       «Не смогу ответить, дорогой… О нас никто не должен узнать, иначе не выбраться нам в свет никогда… Потерпи ещё чуток, дорогой, скоро для нас всё наладится…»       «Тогда я буду продолжать учиться, матушка! Буду читать рукописи и поэмы… И в один день тоже помогу тебе, как мой брат… Только вот всё чешется, а ещё с каждым днём звуки всё тише и тише, и тише…»       Феликс оступается в другое воспоминаний и падает на колени, хватаясь за голову.       — Нет! Нет, не хочу это слышать! Не хочу снова читать чьи-то воспоминания!       «Идите без меня… Умоляю, дорогой, я больше не смогу ходить… Всё немеет, всё холодное… Убегайте, как можно скорее…»       «Матушка! Матушка, пожалуйста, этого не могло случиться… Всё могло было быть иначе, для тебя не может всё закончится так…»       Когда отчаянный плач разносится по сознанию Феликса подобно раскатам шквалистого грома, он изо всех сил сжимает руки в кулаки и вдруг разом собирает всю энергию в раскалённые пальцы, дабы сломать клетку из воспоминаний чужой прошлой жизни. То, чего ранее дух до этого не испытывал, пронизывает его мёртвое тело до костей и сухожилий, простреливает в позвоночник, а затем концентрируется на груди, и Ликс с силой надавливает на барьер, вырываясь из плена видений.       Ранее до этого не виданный страх прошил спину ордой мурашек. Теперь уже со лба Феликса стекает пот, пока ладони мелко дрожат надо лбом женщины, а взрыв энергии, разломивший клеть, распространяется по всему её телу. Секунда, и Ликс в ужасе слышит, как пульсометр, ранее пикающий в привычном размеренном темпе, разогнался до экстремальной скорости, а перепады температур заставили Элизабет задёргаться на постели в устрашающих судорогах.       Это был приступ эпилепсии.       — Господин Феликс! Господин Феликс, нужно срочно позвать помощь! — был слышен где-то в стороне голос испуганного Хёнджина, несколько раз ударяющий по экстренной кнопке.       — Господин Феликс, что тут произошло?! Почему тут так душно?!       — Господин Феликс, нужно срочно фенитоин, пятьдесят миллиграмм…       — Господин Фе…       В момент, когда дух, наконец, способен вдохнуть хотя бы немного свежего воздуха из коридора, он обнаруживает, как время застыло, будто янтарь. Несколько дежурных врачей стоят вокруг женщины, находящейся в приступе, пока бумажки из папки всё ещё валяются на горячем полу, а ассистент Хёнджин бежит по направлению к нему, чтобы привести в себя. Феликс оступается и глупо улыбается, скатываясь по стене на пол.       — Минхо остановил время… — ошарашенно бормочет он, пытаясь подавить отчаяние, прорывающееся сквозь грудную клетку. — Мне нужно найти Минхо. А ещё…       Он медленно нащупывает в кармане халата телефон, в котором тут же высвечивается клавиатура с функцией быстрого набора.       — Позвонить Кристоферу…

* * *

      Тропинка оказалась намного понятнее, чем Джисон предполагал. И правда, она была всего одна, и в свете раннего утра найти выход из чащи леса в лагерь было проще, чем казалось на первый взгляд. Под ногами снова разлетались ветки и сухие листья, так непривычно похрустывающие после недавней остановки времени, стволы косматых деревьев величественно расступались перед Ханом, чувствуя волшебную энергию, сопровождающую подростка, и тот невольно поклонился в знак признательности. Однако голову его всё ещё одолевали донельзя навязчивые мысли…       ❝ И почему Минхо так себя вёл… Всё ведь было практически идеально! Я открылся ему, а он открылся мне. Прямо-таки по-настоящему открылся, показал «скелеты в шкафу», и я даже заставил его цветы распуститься… И почему нужно было выгнать меня? Может, он на самом деле не хотел, чтобы они распускались?.. Нет, это звучит как полный бред… Кто бы не захотел немного помощи?.. ❞       Джисон и сам не заметил, как солнце уже пылающим шаром сияло сквозь стволы елей, а впереди показалась знакомая высокая арка, ведущая в зону кемпинга. И несколько одноклассников вместе с учителями и каким-то незнакомым мужчиной, стоящими у палаток, не внушали никакой уверенности… Хану пришлось собрать волю в кулак, дабы показаться им на глаза и ухватиться за то, что среди мнущихся поодаль хулиганов, что избили его часами ранее, расхаживала туда-сюда взволнованная Шин Юна.       — Хан Джисон! О господи, я думал уже звонить твоему брату! — зазвенел голос учителя Кана, и он тут же подскочил к ученику. По его жестам было видно, будто он хочет дотронуться до Хана, но всё же никак не решается. — Ты представляешь, как напугал нас?!       — И ты вообще представляешь, сколько правил нарушил?! Сколько людей заставил подорваться?! — подключился и голос учителя Чхве, от которого у Джисона кровь в жилах стыла.       — Я прошу прощения… Правда, мне нет оправдания, — не стал отпираться Джисон, растирая пальцы рук.       — Когда господин смотритель не нашёл ни тебя, ни других ребят в палатке, как, ты думаешь, мы должны были отреагировать?! — продолжал взрываться Чхве, пока Кан пытался как можно лучше смягчить обстановку.       — Да, видишь ли, господин Ли Ми… — начал было он, когда вдруг его снова перебили.       — Господин Пак Ходжун был в шоке, когда пропало сразу несколько учеников за одну ночь! Шин Донгын, Пак Чону, Юн Джэхёк, вернувшиеся все в синяках и ссадинах, Шин Юна и Бан Чан на берегу, ещё и ты, вообще неизвестно где и как!       На миг Джисон застыл. Он совершенно не знал, на что ему нужно обратить внимание: беспрерывно работающий без сна мозг не давал сосредоточиться на чём-то одном: то ли на стушевавшемся учителе Кане, точно пытающемся проговорить имя духа вместо имени настоящего смотрителя, которого Минхо быстро подменил в воспоминаниях людей; то ли на хулиганах, отрешённо и в то же время слегка удивлённо таращащихся на целого и невредимого после побоев Джисона, в то время как они сами еле-еле выглядели как живые; то ли на Шин Юне, с придыханием не спускающей с подростка глаз. Слишком много вопросов, а ответов поразительно мало, и переваривать случившееся было очень сложно. Единственным вариантом было лишь продолжать слушать распинающихся учителей, пока оба, наконец, не выдохлись и не отпустили бедных детей, в то время как хулиганы ушли с ними под руку для обработки многочисленных ссадин.       Хан невольно сглотнул. Находиться с Юной в такой опасной близости, пока одноклассники спали, было очень волнительно. Особенно после увиденного на берегу. Они слегка кивнули друг другу, мягко улыбнувшись, а затем медленно зашагали по периметру лагеря, решив, что сон длиной в два часа совершенно бесполезен. И хоть в чём-то им удалось сойтись.       — А куда… делся Крис-хён? — первым решил заговорить Джисон, слегка прокашлявшись. Пока что это была первая мысль в закружившейся голове.       — Кажется, ему кто-то позвонил, и он уехал первым такси. Семейные обстоятельства, — вздохнула Юна с тяжестью на душе. — Деталей не знаю… Всё как обычно.       — Ясно… Значит, снова внезапно уехал…       — Ага, прямо как ты убежал, пока мы тебя ждали на берегу! — внезапно изменила тон разговора девушка, и Хан вздрогнул. — Ты лучше мне скажи, куда ты пропал! Это же как-то связано с избитым Донгыном, да? Вы что, снова подрались?..       — Я не убегал, — вместо этого решил ответить Джисон, вжимая голову в плечи, а затем остановился. — Просто увидел вас вдвоём и не захотел мешать… А потом Донгын появился, потащил меня в лес, всё завертелось… Ну, и я…       ❝ … был спасён волшебным лунным духом, который остановил для меня время, который дал мне осознать множество вещей, который привёл меня в свой дом, который сыграл мне на каягыме, а затем показал луноцветовое поле. И мне более не было дела до Донгына… ❞       Юна всё продолжала сверлить его своими большими карими глазами, пока щёки подростка невольно зарделись.       — … просто решил прогуляться, — заканчивает размеренно Джисон, желая сохранить свой маленький секрет. — Мне нужно было о многом подумать.       — Погоди-погоди, то есть ты хочешь сказать, что Донгын потащил тебя в лес, и ты решил прогуляться? То есть он не избивал тебя или ещё что-то? — Юна сжала губы, когда увидела, как Джисон замялся. — Не подумай, я рада, если это так, и ты в порядке… Просто так странно видеть избитыми их. Погоди, неужели…       Казалось, даже ветер перестал завывать между деревьями и кронами елей — вот настолько Хан сейчас пытался не издавать лишнего писка в страхе быть внезапно раскрытым.       — Неужели ты дал им отпор?!       Ответ не заставил себя ждать, и он удивил Джисона намного больше, чем должен был. От самого словосочетания «дать отпор» Хану хотелось смеяться, ведь в обозримом будущем он видел себя вечно прячущимся, нежели раздающим тумаки всем обидчикам. Подросток даже готов было отмахнуться от этой бредовой идеи, но где-то на задворках памяти у Джисона пронеслось то, что совсем недавно сказал ему Минхо в лесу:       «Мир подчиняется тем, кто борется».       Такая странная, но такая правдивая мысль, пронизывающая Джисона насквозь. Всю свою осознанную жизнь Хан просуществовал в сожалениях и самобичевании, был склонен думать о том, какая у него тяжёлая судьба, как вокруг всё настроено против него, но ни разу не пытался сделать что-то для того, чтобы измениться. Чтобы заставить судьбу работать на него, а не на Донгына, злого учителя и других людей, которых парень винил за свою несчастную участь. Появление Минхо было сродни урагану, но именно этот ураган привёл Джисона к такой безумной и насыщенной жизни, а затем и к новому другу и предмету симпатии, за которым Хан тогда мог лишь наблюдать со стороны.       И она стоит сейчас прямо перед ним. С искренним удивлением на лице ждёт ответа, в её ярком взгляде кипит надежда, пока Джисон молча пялится, сжимая в кармане штанов что-то, что тем вечером причинило ему боль.       Хан мог бы сейчас соврать. Сказать, что всё так и есть — что он, наконец, дал этим мудакам отпор, что защитился сам. Вызвать на лице Юны улыбку, восхищение и интерес — прямо так, как он и хотел всё это время.       — Я не хочу лгать, — с придыханием ответил вдруг Джисон, и Юна нахмурилась.       — Эй, ты это о чём?       Сердце Джисона рухнуло в пятки, а по предплечьям пробежали мурашки, ретиво заскакивая за шиворот. Именно так это на самом деле ощущается? Когда ты наконец хочешь открыться кому-то, кто заставляет кровь в тебе бурлить, а звёздочки в глазах — блестеть до искр?       — Я не хочу лгать, — повторил Джисон, собирая всю волю в кулак. — Нет, я не дал им отпор. На самом деле я чудом вышел сухим из воды и понятия не имею, откуда на Донгыне столько синяков. Но, если честно, мне впервые спокойно на душе из-за того, что он получил то, что заслужил.       — О, это о-о-очень честно с твоей стороны, — хихикнула Юна.       — Но… на самом деле, я не во всём честен с вами, — вдруг продолжает подросток, обращая внимание девушки. — Например, есть то, что я никогда не смогу вам рассказать, потому что даже если захочу, то вы никогда не поверите. А ещё у меня, правда, очень много тараканов в голове, да и навязчивых мыслей — два мешка под глазами… Но вы мои друзья, ведь так? Ведь честность не достигается сразу… Доверие должно появиться намного раньше, и я сейчас почему-то как никогда уверен, что мы должны начать с чего-то малого. Так что я постараюсь быть с тобой честным, Юна.       Девушка практически не шевелилась, с внимательностью слушая подростка, и тот вдохнул побольше воздуха в грудь, делая паузу, дабы возобновить монолог. Ветви деревьев тянулись к нему со всех сторон, будто подбадривали.       — И если я буду честным… С самого начала я думал, что наша дружба не продлится долго. Я думал, что не достоин и одного друга, потому что это было для меня чем-то эгоистичным — принимать чью-то помощь. И только потом я понял, что дружба — это не только то, когда ты принимаешь от кого-то помощь, — Джисон мягко улыбнулся, вспоминая проведённую ночь вместе с Минхо и момент, когда он накрыл его руку своей, заверяя, что с ним Хо не нужно страдать. — Это ещё и взаимовыручка, это поддержка друг друга, это когда ты отдаёшь и принимаешь, а не просто получаешь. И в итоге оказалось, что дружба — это не такая уж эгоистичная вещь, как я думал ранее. В тот момент, когда понял, что я тоже могу поддерживать. Что могу помогать. Что могу чувствовать так же, как и вы все.       — О, Джисон-а…       — Юна-я, — прервал её Хан, дрожащей от волнения рукой вытаскивая из кармана ранее купленный в сэконд-хэнде кулон в виде полной луны. — Я купил это с мыслью, что хочу отплатить вам за всё, что вы сделали. Но теперь для меня это не просто плата за помощь — это часть меня, которую я отдаю, дабы показать, что я дорожу нашей дружбой. А ещё своими чувствами. В общем, как это правильно сказать… — Джисон запнулся, краснея. — С-святые пророки, это, правда, сложнее, чем кажется… Особенно, когда это не диалог, который ты строишь в голове перед сном.       Лёгкое хихиканье Юны выбило Хана из колеи, и он несколько потупился. Проходит несколько секунд, прежде чем Джисон снова настраивается и наконец берёт себя в руки сотый раз за долгий монолог.       — В общем, ты мне нравишься, Юна. И очень долго нравишься, с начала старшей школы, — прикусывает губу Джисон, зажмуриваясь, дабы не видеть выражения лица Юны. — И я не тупой, я могу догадаться, что это не взаимно, но я решил, что буду честным до самого конца. И, наверно, чтобы отпустить эти чувства, мне нужно о них сказать. А ещё дать тебе этот кулон!       И он быстро протянул его в сторону девушки.       ❝ Господи, я правда сделал это! Признался в чувствах и, кажется, толкнул крутую речь… А я думал, что это бывает только в фильмах… ❞       Молчание затянулось достаточно, чтобы Джисон начал переживать. Через какое-то время он медленно приоткрывает один глаз и, заметив неловкое выражение на лице девушки, открывает и второй. Юна стоит практически неподвижно, ухватив пальцем прядь волос и прокручивая её по привычке, и в её оторопелом взгляде можно было распознать пролетающее бегущей строкой смятение.       — Да… Это и правда было очень честно с твоей стороны, — повторяет она ту же фразу и сжимает локон.       Ладонь с протянутым кулоном медленно ослабевает.       — Это… было слишком откровенно, д-да?       — Нет-нет, скорее неожиданно… — Юна тяжело вздыхает. — Я не то чтобы не ожидала признания… Я не ожидала, что ты когда-нибудь будешь со мной настолько честен. И после всего того, что я тебе сделала…       — Ты ничего не сделала! — вспыхивает тут же Джисон, но девушка тут же его останавливает.       — В том-то и дело, Джисон-а. В том-то и дело, что не делала, — горько продолжила она, стараясь не теряться в словах. — Ты наверняка вложил столько усилий, чтобы перебороть себя, чтобы довериться кому-то после всего, что случилось с тобой. А что сделала я? Что хорошего я сделала для того, чтобы поддержать тебя?       — Юна, не говори так, вы с Крисом очень много мне помогали…       — Крис-оппа помогал… Оппа помогал, но не я. Я лишь сказала тебе когда-то, что хочу помочь, что я не такая, как Донгын, но что теперь? Я боялась, что наша дружба скажется на моей репутации, я сторонилась тебя, когда нам дали общий проект, я бегала за Крисом и искала его внимание, сказала ему, что он обо мне не заботится, а сама-то… Сама-то я даже не постаралась сделать что-то для нашей дружбы, пока ты испытывал ко мне чувства… — Юна шмыгает, прикусив губу, и вытягивает ладонь, чтобы осторожно отвергнуть подарок. — Я этого не стою, Джисон. Правда не стою.       — Юна… Даже малое усилие имеет для меня большое значение, — снизил тон до шёпота Хан. — Даже самый тонкий намёк…       — Это ты помогал мне вчера, когда мне было тяжело, и тебе не нужно было даже знать, что произошло. Ты достоин намного больше, чем просто намёк… Это я дала обещание, что ты больше не будешь одинок, но в итоге думала лишь о себе. Именно поэтому я не возьму кулон… Прошу, оставь его. Если кто-то из нас и достоин думать о себе, то это точно ты…       Нижняя губа Джисона невольно дрогнула, когда цепь дешёвой цепочки разлилась по изгибам его ладони. Перед глазами проносятся воспоминания, в которых они с Юной на первых порах ходили из школы до дома и провожали друг друга. В которых Юна в первый раз щёлкнула его на телефон, показав, что камеру можно использовать и не в качестве издевательств. В которых она обняла его и сказала, что постарается помочь, чем сможет, а потом ходила как маленькая тучка, пока Кристофер был в своей голове, но Джисон всё равно смотрел на неё с искрами в глазах, питая старую симпатию.       ❝ И что я на самом деле чувствую? Боль от первого отказа? Боль от разбитого сердца? Нет, это намного глубже, чем просто разбитое сердце. Это боль от ощущения, что все светлые моменты с человеком не воспринимались так же светло им самим… Наша дружба была настолько хрупкой из-за моей репутации, но должен ли я теперь винить себя за это? Должен ли винить Юну?.. Должен ли хоть кого-то винить или желание повесить вину — это лишь глупая отмазка, чтобы снова перестать бороться?.. ❞       — Я думаю… нам нужно время, чтобы всё обдумать, — приходит к пониманию Юна.       — Понять, как нам быть дальше и как укрепить фундамент, чтобы дружба больше не разваливалась, — заканчивает мысль Джисон, многозначительно кивнув.       Через какое-то время Юна последний раз смотрит на друга с разбитыми на кусочки мыслями, после чего разворачивается и медленно уходит в сторону своей палатки. И только Джисон долго-долго смотрит ей вслед, думая о том, как в другой жизни у него не было бы таких проблем. Что где-нибудь им с Юной удалось достичь понимания, но сейчас он лишь стоит в полном одиночестве с кулоном в руках, который так и не смог подарить. И, может быть, пора было принять, что борьба — это всё же сложнее, чем казалось на первый взгляд.

* * *

      — Цветы… ещё никогда не были настолько живыми.       Минхо с силой сжимает кулаки в карманах, но на лице его написано спокойствие… или его остатки, потому что нахмуренные брови и залёгшая между ними складка говорили о том, что лунный дух впервые не знал, как теперь существовать дальше. На его мёртвом сердце теперь теплилось что-то окутывающее и растапливающее лёд, ранее заполняющий тело с ног до головы. И Хо бы по привычке сослался на жар, излучаемый Феликсом, что стоял в двух шагах от него, если бы он в этот день не был таким холодным и истощённым…       И теперь они оба в оглушающей тишине потустороннего мира смотрели на распустившийся цветок луноцвета, свечение от которого посылало за собой цепочку из пробуждающихся бутонов, медленно качающихся на мысленном ветру.       — Это… когда это случилось? — выдохнул Ликс, стараясь не отпускать из виду неконтролируемый процесс цветения, который мог затянуться или же произойти прямо сейчас.       — Несколько часов назад. Когда я впустил сюда Хан Джисона, — отрезает Минхо, отводя взгляд. — Я лишь хотел проверить… после того, как его влияние каким-то образом заставило запустить остановленное мною время, я подумал, что он мог повлиять и на цветы… Но не так. Я не ждал, что они начнут…       — … цвести, — закончил за него солнечный дух. — Сегодня было полнолуние, и твои силы в зените. Может, ты каким-то образом…       — Нет… Они зацвели, только когда он до них дотронулся.       Феликс тяжело выдохнул, складывая покрытые остатками сажи ладони. Обычно они всегда испачканы ею, если дух переусердствует с собственными силами, и Минхо это определённо заметил, но предпочёл не болтать лишнего. Ликс не выглядел светлым, как обычно, и это уже говорило о чём-то.       — Значит, это не совпадение… — бормочет солнечный дух. — Неужели судьба дала нам шанс закончить начатое? Спустя столько лет?..       — Помнится, как ты не сулил мне хорошего, если я буду гневаться на богов за содеянное, но сейчас, мне кажется, самое время, — злится сквозь усталость Минхо. — Кто же даёт намёки таким образом? Что я теперь должен делать с этим?..       — Минхо… Я ведь не буду делать это в одиночку, не так ли?       Хо вдруг поворачивается и застаёт лицо Феликса в полном отчаянии, скрытом за нервной растянутой улыбкой и блеском в мёртвых глазах. Почему-то это зрелище впервые в жизни заставляет в груди Минхо что-то зашевелиться. Расцветший луноцвет невольно потянулся лепестками к духам.       — Что… о чём ты?       — Я имею в виду… Я имею в виду исполнение своего предназначения, — тараторит Феликс, сжимая испачканные ладони и сцепляя их замок. Минхо на долю секунды показалось, будто они дрожат. — Я же не буду сейчас делать это один, пока ты будешь снова растягивать это на долгие годы, да? Не буду уходить один?       — С чего ты вдруг заговорил про исполнение, Феликс?.. Ты же годами лечишь, почему ни с того ни с сего…       — Времена меняются… — прервал Ликс, стараясь подавить всплывающие в голове воспоминания о чужой прошлой жизни. — Луноцветы, видно, устали ждать. Прошло уже пятьсот лет, Минхо… Ты нашёл свой способ переродиться, я — свой. И судьба любит играть с нами шутку, пытаясь внушить, что мы с тобой всё ещё люди. Но мы не люди, мы более ими никогда не станем, — Феликс ощутил фантомный вкус рвоты на корне языка и на секунду остановился, чувствуя, как странно за все эти годы наконец ощутить негативные эмоции. — Рано или поздно, мы ведь должны закончить начатое… Но я ведь не буду делать это один, так? Ты же будешь рядом, когда это произойдёт? Ты же не будешь медлить?..       Минхо в смятении потупился, когда эхо тревожного баса Феликса заметалось по бесконечному пространству их общего разума.       ❝ Я впервые вижу Феликса таким… Всё это время я думал, будто сама его суть, как солнечного духа, — быть неспособным к восприятию негативных эмоций. Но видя его таким… Слыша в его голосе дрожащий страх… Почему это вызывает у меня столько странных эмоций? Из-за чего моя грудь теплеет и будто готовится ко взрыву?.. Почему мысли о скором уходе и об исполнении цели теперь не кажутся такими правильными… ❞       — Я… — выдавил из себя Минхо, вспоминая лицо Джисона, когда тот обнимал ладонями цветок.       Это было так странно. Прошёл месяц с момента их знакомства и заключения нерушимой сделки, и за этот месяц Минхо действительно привык к часовым ожиданиям у дерева возле частного детского садика, к причудам подростка, его переживаниям и метаниям, которые были так похожи, но в то же время отличались от мыслей Ли Хана из прошлого. И теперь, когда Феликс заводит речь про исполнение своего предназначения, Минхо не верит, что это правда должно случиться настолько скоро.       Ранее он бы возрадовался при этой мысли, если бы только мог. Но почему именно сейчас на задворках души Минхо теплит это неправильное, ужасное чувство? Чувство, что его жизнь вдруг приобрела какой-то смысл впервые за пятьсот лет?..       Он сжимает в кармане пальто подобранный блокнот Юны с рисунками и пытается забыть ранее знакомые местности, которые та запечатлела карандашом. Буквально всё напоминало ему, что окружение Джисона и он сам связаны с ними нерушимой судьбой.       — Да… Да, предназначение. Конечно, его нужно выполнить. Судьба, — отвечает рассеянно дух. — Я уже и не знаю, что судьба пытается мне доказать. Возможно, и не доказать — наказать за что-то…       ❝ И всё же… как он это сделал? Неужели план мести всё же работает? Ведь цветы в душе моей — это увядшие на долгие годы чувства. Я был уверен, что бутоны в моей власти. Теперь, когда они цветут… Неужели настоящим садовником всё это время был не я?.. ❞