Яблочные пироги и другие способы выразить сожаление

      Драко издаёт громкий стон, когда неделю спустя Гермиона достаёт из сумки новый набор для изготовления макарон.       — Ещё больше маленьких французских печенюшек? — спрашивает он. — Серьёзно?       — Практика ведёт к совершенству.       — Практика ведёт к совершенству, — передразнивает он тем жеманным фальцетом, который она так хорошо помнит по его детским насмешкам. Но сегодня в его голосе нет ни капли злобы. Она возмущённо фыркает, когда он игриво дергаёт за один из её локонов, проходя позади неё.       Он прислоняется бедром к стойке и скрещивает руки на груди поперёк светло-голубого джемпера.       — Снова фисташковые?       — Нет.       Демонстративно громкий вздох облегчения.       — Хорошо. Тео был невыносим, когда я принёс ему банку в воскресенье. Они с Эриком съели целую дюжину. Прямо перед этим заявив мне, что если бы печенье не выглядело так ужасно, то они бы решили, что я вломился в твою квартиру и украл их.       Тот факт, что Драко поделился своим творением — и публично признал, что макароны были их совместным творчеством — необъяснимо приятным образом согревает её изнутри.       — Ты встретил Эрика?       — Хороший выбор, — подтверждает Драко, и тепло распространяется от её сердца по всей груди. — Готов поклясться, Тео кажется счастливым впервые с тех пор, как… да, пожалуй, с тех пор как ему исполнилось тринадцать.       — У меня такое чувство, что домашняя жизнь у Тео была не сахар.       Драко приподнимает одну бровь.       — Можно и так сказать. Тадеуш Нотт любил своего сына. И несовершеннолетних маггловских девочек. И проклятие Круциатус.       Гермиона содрогается при этих последних словах. На самом деле её трясёт так сильно, что Драко не может этого не заметить. Это ужасно неловко, что она так дрожит, но он не воспринимает это как само собой разумеющееся. Поэтому рука Драко касается её руки, которой она вцепилась в остров в попытке удержаться на ногах.       — Эй. Эй, — бормочет он, его пальцы легко, как пёрышко, касаются её костяшек. — Мне жаль. Я не должен был…       — Нет, я в порядке, — хрипит она. — Всё нормально.       Он энергично качает головой.       — Поверь мне, это не нормально. Я знаю. Я был на том конце Круцио как Тадеуша, так и тёти Беллы, и позволь мне сказать тебе…       — Эта сумасшедшая сука пытала собственного племянника?       — Много раз, — говорит он, наконец, убирая свои пальцы от её руки. — Первый раз это было на следующий день после того, как я не смог убить Дамблдора. На полу в холле поместья.       — А последний?       — Сразу после твоего. За то, что позволил вам сбежать. И за то, что сразу не опознал Поттера.       Гермиону ещё слегка потряхивает, но ей удаётся выпрямить спину и выглядеть более подобающе для гриффиндорца.       — Прости меня за то, что я сейчас скажу, но я считаю все эти неудачи успехами. Не только для тех, кто был на моей стороне, но и для тебя лично.       — Да, вполне возможно.       Гермиона делает ещё несколько прерывистых вдохов, а затем, к их общему удивлению, говорит:       — Больно, как чёртов бунт, не так ли? Круциатус.       Это скорее утверждение, чем вопрос. Но Драко всё равно кивает, проводя рукой вдоль столешницы рядом с её пальцами.       — Так и есть.       Какое-то время он продолжает обводить завитки на столешнице, пока не говорит низким хриплым голосом:       — Прости, Гермиона. За тот день. Я… знаю, что сейчас это мало чего стоит, спустя столько времени после свершившегося. Но мне очень жаль.       Она не принимает его извинения. По крайней мере, не вслух. Вместо этого она говорит:       — Прости, что назвала твою тётю сумасшедшей сукой.       Драко то ли вдыхает воздух, то ли смеётся.       — Зачем извиняться за правду? — Затем он плутовато ухмыляется. — Кроме того, мне очень нравится слышать, как время от времени ругательства вылетают из твоего маленького прилежного рта.       При слове рот Гермиона внезапно обнаруживает, что не может отвести взгляд от его губ, таких красных, что можно подумать, будто на них всё ещё есть кровь. Ей приходится трясти головой, пышными волосами и всем прочим, чтобы отогнать это проклятое гудение в мозгу.       — Херня, — предлагает она, чтобы отвлечь его от своего странного поведения. — Дерьмо. Идиот. Тёлка. Сволочь, долбаный мерзавец.       Драко, вздрагивая, смеётся, и Гермиона, по неведомой причине, находит его смех совершенно восхитительным.       — Как… по-английски с твоей стороны, Грейнджер.       — Действительно.       Они улыбаются друг другу, пока он не нарушает странно наэлектризованную тишину.       — Так что ж, — говорит он. — Если мы не будем делать фисташковые макароны, какую пытку ты мне приготовила?       Ей действительно пора заканчивать с таким количеством улыбок в его присутствии. Но Гермиона продолжает как ни в чём не бывало, как чёртова, долбанная идиотка.       — Яблочную.       В ответ слышно лишь простое «угу». Затем Драко отворачивается, демонстративно устанавливая температуру в духовке с помощью палочки, но ему не удаётся её обмануть. Она знает, даже не видя его лица, что он тоже улыбается.

***

      Они дружно работают рядом друг с другом в течение всего утра, он над тестом, а она над начинкой. Когда Гермиона объясняет, что, сняв кожуру, вычистив сердцевины и нарезав дюжину яблок, она применит заклинание, которое сама придумала, чтобы превратить яблоки в вязкое варенье, и всё это менее чем за один час, Драко называет её сумасшедшей. Затем он подмигивает ей и возвращается к своим измерениям муки, продолжая рассказывать историю о том, как он впервые сел на метлу.       Пока он говорит, она представляет, что он мчится, как ворон, по садам поместья, а следом за ним семенит пухлый Винсент Крэбб. Несмотря на то, что герои его рассказа — два семилетних мальчика, которые вскоре превратят её школьные годы в ад, — это очаровательная история, которую он наполняет умными аналогиями, оживлёнными жестами рук и свистящими звуками, имитирующими полёт.       Она не комментирует то, как его голос смягчается каждый раз, когда он произносит имя Крэбба, или тот факт, что он продолжает приближаться к ней с каждым движением рук. К тому времени, как он заканчивает с тестом, которое в этот раз намного мягче и ароматнее из-за идеального количества ванили, между ними остаётся меньше полуметра. Пространство, которое она, как ни странно, не хочет увеличивать.       Но чтобы её заклинание сработало должным образом, ей придётся его увеличить. Она бросает последние яблоки в кастрюлю вместе с маслом, сахаром и большим количеством корицы.       Драко оставляет свою собственную смесь, чтобы заглянуть в кастрюлю.       — Должен признаться, Грейнджер, я не понимаю, как этот беспорядок превратится в варенье за полчаса. За полнедели в нашей кладовой ещё может быть… Но полчаса?       Гермиона усмехается и театрально поднимает палочку.       — Ты сомневаешься в великой и могущественной Грейнджер?       Цитата из Волшебника страны Оз ему не понятна, но он всё равно ухмыляется.       — Сомневаюсь в тебе? Самой яркой ведьме своего возраста?       Она закатывает глаза.       — Бррр. Будь проклят Ежедневный Пророк и его бойкие заголовки.       — Ха! По крайней мере, про тебя не пишут Бывший Пожиратель Смерти реабилитирован? И всегда с этим чёртовым вопросительным знаком на конце.       — Вот именно! — язвит она. — Если они знают, что ответ отрицательный, зачем вообще задавать этот вопрос?       — Так ты всё-таки читаешь статьи. — Пока Гермиона хихикает, он придвигается ближе к её рабочему месту. — Ты позволишь мне посмотреть это недавно изобретённое и, вероятно, опасное заклинание, Грейнджер? Или это секрет?       Не дав прямого ответа, она мысленно произносит быструю молитву об удаче и бормочет вслух Редукцио ад Фруктус, сопровождая слова круговым движением палочки. Яблочное зелье яростно пузырится, а затем переходит в стадию неспешного кипения.       Драко внимательно изучает содержимое кастрюли.       — Чёрт возьми, Грейнджер. Ты же понимаешь, что это ужасно раздражает, когда всезнайка на самом деле всё знает?       — Гарри и Рон говорили мне это годами. — Она кладёт палочку на столешницу рядом со своей сумочкой. — А теперь давай отсадим тесто и поместим его в духовку, хорошо?       — Я уже в процессе, — говорит он, вытаскивая новенький кондитерский пакет и нож.       Глядя на нож в его руках, Гермиона роется в своей сумочке, достаёт маленький предмет, который добавила в неё прошлой ночью, и кладёт его рядом с Драко.       Он мгновенно его замечает, и у него перехватывает дыхание. Медленно, осторожно он кладёт нож. Затем протягивает руку, чтобы погладить стеклянную бутылку. Проводит вдоль рельефных белых букв, чётко выделяющихся на фоне янтарной жидкости.       — Это самый маленький размер Старого огневиски Огдена, который они делают, — предупреждает Гермиона. — Я не пытаюсь поощрять такое поведение. Но тебе нужны твёрдые руки, чтобы резать, и, судя по всему, у тебя и так более чем достаточно шрамов, хватит на всю оставшуюся жизнь.       — Это для меня? — спрашивает он. Его руки по-прежнему ласкают бутылку, но Драко смотрит на Гермиону с благоговейным трепетом. Девушка коротко кивает ему. Это для него, даже если она уже сожалеет об этом.       Прошлой ночью она дважды, трижды, четырежды подумала паковать огневиски или нет вместе с остальными припасами. Но, несмотря на то, что она только что сказала о твёрдых руках и шрамах, она также надеется. Глупо надеется.       Ей требуется вся сила воли, чтобы не заплясать от радости, когда Драко берёт бутылку и ставит её — неоткрытую — на стол рядом с плитой и возвращается на своё рабочее место. На этот раз его руки не дрожат, когда он отрезает один угол от кондитерского мешка.

***

      Только когда макароны пекутся, варенье кипит, а Драко ещё не налил ни капли выпивки в чай, который они сейчас пьют, Гермиона набирается смелости и задаёт вопрос, который мучает её в течение нескольких недель.       — Малфой, где находятся твои родители во время моих визитов?       — Прикованы цепями в подземельях, — невозмутимо отвечает он и смеётся, когда она бледнеет. — Видела бы ты своё лицо, Грейнджер! Конечно, они наверху, в своем крыле поместья. Отец просматривает маггловскую литературу для своих курсов реабилитации, проводимых Министерством. Мама, наверное, ходит из комнаты в комнату, мысленно делая в них ремонт.       — Они знают, что я…?       — Здесь? Да.       — Они знают про это? — Она использует свободную от чая руку, чтобы обвести широким жестом вокруг.       — Про это? — переспрашивает он, и она знает, что это притворное невежество. — Ты имеешь в виду их кухню? Да, я совершенно уверен, что они знают о существовании своей кухни.       — Не про кухню, дурень. Про Это.       Он ждёт, пока она объяснится, явно наслаждаясь её дискомфортом, и она колеблется.       Как бы она назвала то, что они делают? Между чаем, макаронами и виски она знает, что они вышли за рамки ПТСР кондитерского тура. Но её и Драко — знакомство? дружба? — всё ещё слишком неуловимо для определения. Она боится, что оно лопнет, как мыльный пузырь, если попытаться дать этому название.       — Грейнджер, — он прерывает её мысли, растягивая слова. — Ты спрашиваешь, знают ли Люциус и Нарцисса Малфой, что их девятнадцатилетний сын и единственный наследник учится печь, практически без палочки, с магглорождённой ведьмой на их тщательно отремонтированной кухне? Если ты об этом, то ответ — да.       Гермиона приподнимает одну бровь.       — Как долго тебе пришлось практиковаться в использовании слова «магглорождённый», Малфой?       — Некоторое время. — Его тон ровный, но ей кажется, что она видит искорку веселья в его глазах.       — Хорошо, — фыркает она. — А твои родители знают, почему ты это делаешь?       Драко вздыхает и опускает свою чашку.       — Полагаю, что знают. В противном случае мой отец уже ворвался бы сюда, требуя, чтобы я отложил выпечку и взял огневиски, как мужчина. И поскольку он этого не сделал, я полагаю, что он также знает всё о настоящей проблеме с огневиски.       Гермиона кивает, хотя и не слишком уверенно.       — Ты можешь расслабиться, Грейнджер. Они не собираются лететь вниз по лестнице на своих мётлах, чтобы заколдовать тебя и проклясть забвением.       — Это… обнадёживает.       Он изучает её мгновение, а затем снова вздыхает.       — Если хочешь знать, моя мать одобряет всё это.       — Одобряет?       Теперь он морщится.       — Она… довольна. Тем, что ты пытаешься здесь сделать.       Хм. Хорошо. Тогда ладно.       Гермиона задумчиво отпивает свой чай. Это та цветочная смесь, которая ей понравилась ранее, но теперь она в неё влюбилась по-настоящему. Драко положил в чай два кусочка сахара, не нуждаясь в напоминании, и на вкус он как блаженство.       — Знаешь, — размышляет Гермиона после нескольких глотков, — мне всегда было интересно, было ли у твоей матери где-то глубоко внутри сердце. В конце концов, посмотри, что она сделала для Гарри.       Драко вновь деликатно фыркает.       — Разве ты не читала газеты, Грейнджер? Моя мать сделала всё это из чистого эгоизма. Чистокровный эгоизм, не меньше. Чтобы спасти свою и мою шкуры.       — Чтобы спасти своего ребёнка, — поправляет Гермиона. — Технически, двух детей. С определённой точки зрения, твоя мать рисковала собственной жизнью, чтобы спасти двух детей. Возможно, даже больше, если посчитать всех студентов в Хогвартсе.       — Я очень сомневаюсь, что она вообще о них задумывалась.       — Но ты не знаешь наверняка, так?       — Нет. Никто не знает, кроме неё. — Он постукивает указательным пальцем по виску. — Мощная окклюменция и всё такое.       — Может быть, тебе стоит спросить её как-нибудь.       — Может быть, тебе стоит спросить.       — Может быть, я так и сделаю.       — Как пожелаешь.       Гермиона гордо вздёргивает подбородок.       — Ты что думаешь, я не могу поговорить с твоей матерью? Я могу поговорить с ней, как ведьма с ведьмой. Я могу.       — Вот и займись этим.       Вызов на лице Драко копирует её выражение лица, но она не упускает момент, когда он подносит к губам чашку и прячет за ней явно удовлетворённую улыбку. Как будто он доволен исходом этого разговора. И это тоже, по необъяснимой причине, радует её.