Весеннее наваждение

— Я прошу тебя просто купить прованских трав. Уже две недели, между прочим, прошу. Что в этом такого ужасного? — Я ненавижу эту дрянь. От них пасёт так, что блевануть можно, — показательно морщится, одаривая его, такого вот неправильного любителя средиземноморской кухни, пренебрежительным взглядом. — Тебе что, сложно не готовить с ними, что ли? У оборотней очень тонкий нюх — я их за километр чую. — О боже мой, Байрон! — картинно закатывает глаза омега. — Я уже и не вспомню, сколько раз ты спокойно вылизывал кастрюли — пардон — именно с прованскими травами. Ни разу ещё не слышал от тебя ни одного негативного отзыва о моей готовке. Альфа как-то подозрительно бледнеет. Прикладывает ладонь ко рту и с видом оскорбленной невинности стремительно покидает не только гостиную, но и сам дом. Шелли тяжко вздыхает, падая на уютный и совсем уж полюбившийся диванчик. Ерзает, устраиваясь поудобнее, и почти сразу оказывается застигнут трелью мобильника. Лениво бросает взгляд на экран и принимает разрывающуюся трубку. — Малыш! — радостно едва ли не взвизгивает папочка, мигом утягивая его в особенную атмосферу тепла родного семейства. — Эдичка сказал, что вы скоро приезжаете! Хоть до выходных и осталось… Ой, господи! Это ж послезавтра уже! — Что? — чуток заторможенно отзывается Мишель, ни разу не слышавший об этом до сего момента. — Как… послезавтра? — Да, солнце, уже так скоро… Божечки ты мой, первый раз так надолго расставались, да, милый? Я так скучаю, зайка, ты себе представить не можешь. Обязательно поймёшь, когда свои появятся. Дети так быстро взрослеют… Ты же… вон, только что, только что в школу ходил! Помнишь, как мы тебе галстучки выбирали? Помнишь же? А рубашечки? Помнишь ту, кремовую, где я сам вышил наш родовой герб? — Ну-ну, папуль, не плачь. Я скоро приеду, всё хорошо. Я… с новостью. — С новостью? Какой новостью? — С хорошей… наверное. — Как это «наверное»? Если «наверное», значит не такая уж и хорошая. — Нет-нет, просто… скорее шокирующая. — Боже мой, детка, не пугай меня. Для тебя она хорошая? — Да. Да, конечно. — Вот и славно. Значит, и для нас с твоим отцом тоже. Опять весь в работе… Зато пообещал мне взять отпуск на пару недель, как закончит с делами. М-м-м, отдохнём… Я ведь по нему тоже скучаю. Жутко, между прочим, скучаю! — Я рад, — искренне улыбается Шелли, прижимая трубку ближе к уху. — Разговаривал с ним вчера, уставший опять такой. Но говорит, что скоро должно стать намного легче, не переживай. — Знаю я его «легче»! Альфы любят отдыхать, но работу свою любят особенной любовью, поэтому это у него навсегда. Ну, меня он любит больше, и мне этого достаточно. — Пап, я сейчас заплачу. Так скучаю по вам… — Тише ты, малыш. Я не плачу, я держусь ради тебя. И ты держись ради меня, ладно? Встретимся — нарыдаемся вдвоём, поверь наслово. — Угу, — тихонечко всхлипывает омега, безумно растроганный всем, просто всем, что говорит папочка. — Я люблю вас. — Мы ждём тебя, солнце. Без подарков не приезжай, не обижай папочку! — Обязательно, — вместе с родителем смеётся Мишель, и звонок вскоре завершается. Шелли мечтательно пялится в потолок, раздумывая над всей ситуацией. К постоянной лжи ещё не привык, но то, что Эдик снова решил всё по-своему, ни слова ему не сказав, почему-то не удивляет. С альфами оказывается действительно тяжело, со всеми альфами. Эдик ещё ладно, у него всегда фляга свистела, а вот, казалось бы, взрослые мужчины… К примеру, Морти, который изрядно перепугал своим видом поначалу, своему образу безэмоционального шкафа не соответствует совершенно. Как только ему вернули телефон, то есть примерно через месяц после переезда, Эшли взялся звонить ему по видео чуть ли не каждый вечер. Щебетал там про то, про это, расспрашивал, как он, как брат. Как-то так очень быстро к их разговорчикам приплелся Морти. Там, пожалуй, идеальные образы обоих полетели к чертям. Чего стоили только драки за право рассказать ту или иную историю первым… Не то чтобы эти двое дерутся всерьёз, нет, совсем нет, но возни и ругани стоит с три короба. Пререкаются постоянно и в оба голоса в очередной раз выпрашивают у него, кто виноват в случившейся стычке. Ну, темпераментная такая пара… Мальчишек своих показывали, хвастались. А альфята, оба, как две капли воды, — отец. Понятное дело, и от папки что-то досталось, но прям видно: гены у Морти сильные. Самым удивительно странным, безусловно, оказывается никто иной, как Байрон собственной персоной. Травы ему прованские, видите ли, не нравятся! Сразу чует со своим волчьим нюхом! Он, когда это услышал, подумал, что Рон шутит. Ну, звериное обоняние и правда ведь имеется, поэтому более странно лишь то, что Рон действительно не замечал сиё небольшое дополнение в блюдах уже как четыре месяца. Четыре месяца кастрюлями жрал, а тут вот те нате, привередливые какие! Он ненароком выяснил недавно, что Байрон Водолей, и всё встало на свои места. День его рождения, кстати, Шелли равнодушно пропустил, просто потому что никто не посчитал нужным его уведомить. На его возмущения по этому поводу альфа лишь скептически глянул на него и выдал: «Ёбнешься каждый год считать. У нас такой традиции нет». Странные словечки Мишель всё так же не понимает, но за прошедшие месяцы уже может хотя бы определить, хорошее слово несёт значение или нет. Про знаки зодиака омега мудро смолчал, но, как бы скептически Рон ни относился ко всему этому, истина одна: Чарльз яркий пример Водолея, хоть и не признает сего факта. В целом, конечно, с Роном они притерлись. Именно что притерлись, привыкли друг к другу и уже более-менее освоились со всеми закидонами. Чарльз мужчина серьёзный, бывает суров и категоричен, а иногда и жесток. Эту его часть доводится видеть редко, но, когда вожак усмиряет молодняк с бешеными гормонами (больше-то никто фигни не воротит), практически всегда хватает взгляда, в крайних случаях Рон может гаркнуть так, что уже плевать, кто виноват, — на колени падают все. Шелли, волей случая оказавшийся неподалеку, после первого и единственного раза, вусмерть перепугавшись, запомнил раз и навсегда: видишь разборки — разворачивайся в другую сторону. Как бы то ни было, чаще всего Рон прост, честен и искренен, хотя безумно любит свой подвешенный язык (в частности пользоваться им) и становится чересчур сварлив, если уж так выходит, что не с кем поболтать и запудрить мозги. О-о, альфа мастер в этом деле. Любит, когда его слушают, любит шутить, рассказывать что-то интересное. Любую повседневную информацию может подать со вкусом и иронией, поэтому у большинства его знакомых складывается впечатление, что жизнь у Байрона насыщена яркими красками и разного рода происшествиями. То, что альфа только и делает, что ест, спит и смотрит телек в свободное время, вовсе не секрет, но никто, кроме действительно близких, об этом не догадывается. Байрону нужно общение, ему это нравится, он из тех, о ком говорят «душа компании», однако несильно-то и зависит от других. При желании Рон со спокойной душой отбрехивается, что свалил куда-то далеко-далеко, и на недельку, а то и на две, если получится, безвылазно и, главное, совершенно добровольно запирается в четырёх стенах, с удовольствием набивая желудок под «Властелина колец» или «Мстителей» на любимом диванчике и забавно комментируя просматриваемые сотый раз шедевры. Утаскивает его прям так, не спрашивая особо, хочет он или нет, нравится ему вообще фильм или нет. Байрон о таких вещах не парится. Делает вместе с ним жутко калорийные бутеры, куда пихает просто всё. Главное, чтоб жирное, чтоб аж масло текло или, наоборот, чистый жир толстым слоем. Сладкое тоже любит и солёное, и горькое. Любит побольше специй, чтобы терпко и пряно. К большинству его «блюд» Шелли даже притрагиваться боится. Там, кажется, от одного лишь взгляда можно диабет, ожирение последней степени и язву желудка схлопотать разом. Если кофе, то только такой, чтобы и язык обжечь, и сердечный приступ схлопотать. Если бутерброд, то чуть ли не полбатона и куски колбасы шириной в большой палец самого альфы. Чарльз не огромный альфа. Он большой, да, но именно что в меру. Рост стандартный, то бишь хорошие метр восемьдесят с лишком, и не давит габаритами, заполняя собой всё помещение. Видно, хорошо видно все витые стальные мышцы под кожей и более чем прекрасно видно, что не из спортзала. Байрон, как и все оборотни, вряд ли в нем нуждается. Ну, бегает в волчьем обличье альфа с завидным постоянством и неизмеримым удовольствием. Иногда даже кажется, что Рону так комфортнее, чем в личине человека. За первый месяц его проживания в стае Байрон не перекинулся перед ним ни разу. Может, не доверял, может, это слишком интимная часть жизни оборотней. Как бы то ни было, потом как-то само собой разумеющееся становится именно то, что Рон может спать, есть, даже мыться в виде зверя. И всегда заползает к нему под бок или на колени, укладывается так вальяжно и смотрит как на ретивого слугу, мол, гладь давай, чё сидишь без дела. К слову, в доме оказывается подвал с огромным, нет, громадным холодильником, где хранятся едва ли не тонны сырого свежего мяса. Порой, чтобы не третировать его готовкой, Байрон с удовольствием набивает брюхо именно им, естественно, будучи волком. Вообще, первое время так мучивший Шелли вопрос, куда столько влезает, в отношении бездонного желудка альфы отпадает тоже со временем. Как оказалось, есть куда. Байрон в первую очередь волк. Метровый в холке зверь, который, на самом деле, не то что на собаку не походит, даже на того самого волка не смахивает. Ну, нет таких зверей в природе, просто не существует, а вес-то там ого-го. Мишель, честно говоря, побаивается представлять, сколько действительно весит Байрон. Сотню килограмм? Вряд ли даже две сотни. Три-четыре. Вот это ближе к истине, а, как известно, закон сохранения массы работает везде, поэтому Чарльз-человек весит ровно столько же, хоть и значительно уменьшается в объёме. Воистину удивляет то, как точно оборотни контролируют свою силу. Никто и никогда не сделал ему больно, а ведь триста с лишним кило, господи… Впрочем, если сравнивать Байрона с Эдиком или Морти, отличия заметно бросаются в глаза. Эдгар, к примеру, очень красивый альфа, как и подавляющее большинство их соплеменников. Рост под два метра, обворожительная клыкастая улыбка и глаза. Глаза вообще можно назвать отдельной темой, потому что у оборотней они… другие. Блестящие, яркие, с какой-то пленительной дикостью и чаще всего со зверино-желтым отливом. В таких глазах спокойно можно утонуть. Мортис же больше берет не красотой, а той самой альфовитостью. Всё в нем кричит «АЛЬФА», просто всё, вплоть до овала лица и подбородка. А Байрон обычный. На фоне сородичей, если уж говорить совсем честно, даже невзрачный. Красивым его назвать нельзя, но альфа, в целом, и не обязан быть красивым. Чарльз нормальный. Хороший рост, хорошая фигура, хорошее лицо, всё хорошее, просто… взгляду не зацепиться. Чтобы Рон понравился до ужаса, до потерянной от влюблённости головы, его надо сперва узнать. Правда, Мишель сильно сомневается, что, узнав этого альфу, можно действительно потерять голову, ибо, ну… Если говорить буквально, то узнать его надо поверхностно. Узнать того остроумного, ироничного и до безумия харизматичного Байрона, ту «душу компании». Да, именно так. Потому что, стоит копнуть глубже, польется не самое приятное, с чем его уже давно познакомили. Вот, например, прованские травы… В стаях, кстати, как заметил Шелли, на внешность не особо смотрят. Главный критерий, безусловно, совместимость, то бишь та самая пара. Если он соблюдается, остальное неважно совсем. А вот если нет, то следом смотрят на силу. Правда, и тут Байрону не повезло. Оборотни его до одури уважают. Уважают и любят как вожака, а вожак — это и гуру, и защитник, и семья, и всё, что только можно, но как бы не пара. Нет, Байрон, вообще-то, не обделен вниманием, особенно среди человеческих омег. Он им нравится, они сами к нему пристают, однако тоже не с целью дальнейшего брака. Шелли не может себе объяснить, как он сам воспринимает Чарльза. Хотелось бы сказать, как друга, как брата, как кого угодно, но не альфу в прямом понимании этого слова, но… нет. Так он относится к Эдгару и к Мортису, но не к Байрону. Рон другой. И отношения у них другие. Это больше проявляется в мелочах и некой дистанции. К примеру, Эдик спокойно обнимает его до хруста костей, расцеловывает в порыве чувств и спит с ним в одной постели, а с Байроном они непроизвольно стараются лишний раз друг друга не касаться. Отменяется это правило, только когда Рон превращается в пушистую «собачку», да и, к слову, Эдик уже давно старается даже не дышать рядом с ним. Ну, конечно же, потому что один «зверёныш», как его ласково зовёт омега, ревность свою никоим образом не скрывает и не сдерживает! Миллзу, честно сказать, уже парочку раз «прищемили хвост». Первое время Эд обижался, отгонял его на несколько метров от себя, заявляя, что иначе его снова побьют, и приходилось буквально кричать. Стояли как дураки на улице и орали друг другу что-то типа «как дела?». Кончилось это всё тем, что ребятня подумала, что это новая игра, и, понятное дело, с визгами навалилась на них обоих. Больше Эдичка не выдрюкивается, просто держится той дистанции, за которую не придётся расплачиваться. На людях держится. Ну, не это важно. Он… привык. Уже, наверное, вполне привык к такой жизни. И, сказать честно, возвращать прежнюю не особо-то и хочет. Да, раньше Шелли жил шикарно. Всё у него было, всё он мог себе позволить, но не было той пресловутой свободы, которая, как выяснилось, опьяняет не хуже шампанского. Мишель страдал одиночеством долгое время: всю жизнь, если уж быть точнее, — а теперь от него не осталось и следа. Когда становится скучно, мальчишка спокойно может позвонить Эдику, Эшли с Мортисом, родителям или просто выйти из дома, к ребятне, или к Байрону, если тот, конечно, не уехал в город. С Роном просто комфортно. Не во всех смыслах, но в самом главном — безусловно. Больше даже цепляют недостатки этого альфы. Нравится подмечать все мелочи в его поведении, которые сам Чарльз вряд ли за собой замечает. И ситуация с прованскими травами тоже нравится. Это смешно и в каком-то плане мило. Он сам начинает за собой замечать, что становится рядом с Байроном… раскрепощеннее. В самом хорошем значении этого слова. Шелли перестает зажиматься и держать всё в себе. Шелли может кричать, истерить, вредничать, ныть, канючить и делать много других недостойных, но очень приятных вещей, которые раньше считались той дикостью, что демонстрировалась только Эдику, и то довольно сдержанно. С детства вбивали, что омеге крайне не идет такое поведение, а оказывается, что с нужными людьми, в частности нелюдями, можно быть самим собой. И всё. Всё становится сложнее, как та самая «взрослая жизнь», но намного приятнее. **** — И… и что говорить? «Здрасте, я решил сменить себе жениха»?! — Не парься, малыш. По ситуации сориентируемся. — По ситуации?! О господи, господи, я боюсь… — нервно тараторит омега, обречённо пялясь на друга. — А Байрон где? Он же говорил, что будет. Мы же не можем просто… просто так сказать всё, да? Надо же его хоть показать. — Приедет он, приедет. Просто чуть попозже, у него в городе дела. — Дела? В такой день?! — взвизгивает Мишель. — Детка, прошу тебя, давай без ненужных истерик, ладно? Всё будет хорошо. Это твои родители. Что они тебе сделают, ну? — Я не знаю! Это… Всё это дико. Сколько ещё придётся врать? — Всю жизнь. — Всю?! — А ты как думал? Лет так через двадцать вообще придётся, скорее всего, отказаться от общения с ними. Иначе как ты объяснишь, что не стареешь? До тридцати ещё ладно, никто особо не будет обращать на это внимание, но вот потом… — Это… в смысле? — Рон тебе не говорил? — удивлённо вскидывает брови Эдичка, подпаливая косячок. Довольно жмурится, делая плотную тягу, и выдыхает в приоткрытое водительское окошко. — Так уж распорядилась природа, что наши омеги не умирают раньше альф. Вы даёте жизнь — это естественно. Поэтому если человек становится парой оборотня, то и человеком в прямом смысле этого слова быть перестаёт. Поверь, Шелли, ты не умрёшь раньше Чарльза, а он ещё о-очень не скоро отчалит на тот свет. — Боже мой… — Не накручивай себя только, ладно? — Я… я просто… — В шоке, да. Лучше, пока едем, придумай-ка красивую историю знакомства с твоим будущим муженьком, а? Ну, такую, чтобы папочки от восторга визжали, а там уж и Рон подъедет… А как он качественно пиздит! М-м-м, залюбуешься. — Что? — Говорю, оратор он прекрасный. — А… да… это да, — отстраненно подмечает Мишель, уже занятый выбором сюжета их незабываемого знакомства. — Может, как истинный альфа спас от обидчиков? Меня хотели избить, а он тут как тут. — Кто на тебя с кулаками-то полезет? — Угу… Тогда, смотри, я потерялся в новом городе, и он помог мне добраться до дома. — Ну-у, тяжеловато потеряться с нынешними технологиями. — Хорошо, пусть будет банально, но правдоподобно. Увидел в парке и влюбился с первого взгляда. — Ни черта это не правдоподобно, — морщится Эдичка, кидая на него скептический взгляд. — А ты что предлагаешь? — Не забывай, что, во-первых, Чарльза в свете знают все, то есть и наши родственнички тоже. Во-вторых, все знают о том вечере, где ты выставил его насильником, правильно? — Не… не напоминай, — стыдливо шепчет Одли, отводя взгляд. — С учётом этих обстоятельств, я бы предложил что-нибудь связанное с тем, что Рон захотел извиниться, нашёл тебя, а дальше по накатанной. — Нет-нет, подожди! Можно же как в романах: любовь и ненависть. И мы постоянно сталкивались, ссорились, а потом!.. — Рон похож на малолетнего идиота? — Но… Почему нет? — Потому что так себя ведёт только молодняк, который ещё не знает, как нормально обратить на себя внимание. Байрон может подстёбывать тебя, как и я, и Морти, например, но, поверь, все взрослые смеются над какими-то ляпами детей. — Нет у меня никаких ляпов. — Ты смешной, Шелли. Ты очень забавно реагируешь на многие вещи. — Угу, я уже понял, — бурчит надувшийся омега. — Ну, не обижа-айся, — улыбается альфа, легонько потрепав его по макушке. — Не так долго и мы уже приедем, так что постигай дзен. Главная твоя задача — убедить родителей, что ты счастлив с Роном. Остальное, в целом, не так уж и важно. Шелли всерьёз задумывается над этой фразой. Потому что с Байроном ему хорошо, правда хорошо. С Байроном он счастлив. Даже без замужества и сопутствующих тому отношений счастлив. Многие мысли ещё терзают, многое между ними еще не определено, но на то есть время… Как-то так они оказываются у ворот отчего дома. Он, понятное дело, этого не замечает. Только когда машина останавливается прямо перед белоснежным забором, вдруг поднимает потерянный взгляд на родненького Эдичку. Руки охватывает тремор, а сердце, кажись, того и гляди выскочит из груди. Волнительно до безобразия, будто возвращается совсем не домой. Домой… Слово-то какое значимое. Всего-ничего ведь прошло, а дом уже не здесь. — Малыш! — с порога выкрикивают звонким голосом. Омега, такой родной ему, такой похожий: белокурый и светлоглазый, словно часть его собственной души, — с самого порога, едва нацепив какие-то тапки, бежит к нему навстречу по узкой тропинке, выложенной отесанным камнем. Шелли будто полностью простреливает. Ловит среднего Одли в объятия, и глаза, до этого совсем-совсем сухие, без единого признака на слезы, разом выливаются из краёв в два ручья. Потому что папочка, вот он, любимый, единственный, такой нужный всё это время. Только в этот момент наконец доходит, насколько сильно он на самом деле скучал. Держался, столько держался. Он же взрослый, должен без папы, должен, но, кажется, даже прощаться было легче, чем сейчас. Стоят, обнявшись тесно-тесно, и рыдают в два голоса за всё то время, что не могли этого сделать. Альфы их благоразумно не трогают. Эдик как-то незаметно проскальзывает мимо вместе со всеми гостинцами и скрывается в недрах особняка на пару со старшим Одли, с улыбкой смотрящим на их воссоединение. Собственно, трогательную картину приходится прервать минут через десять. Не май месяц всё-таки, чтобы оба омеги спокойно стояли под пронизывающим ветром при температуре дай бог градусов пять. Правда, разнять их так и не удаётся. Блондинистая часть коллектива полностью поглощены друг другом. Уже не в слезах, да, но всё ещё частенько всхлипывают, невнятно лепеча что-то на древнеэльфийском, не иначе. Ну, так, по крайней мере, кажется соседствующим альфам. Ни черта не понятно, но красиво настолько, что дух захватывает. В общем, процесс сей длится долго и заканчиваться как минимум ближайшие сутки не планирует. По прошествию часа Эдгар уже не на шутку напрягается. Они со старшим Одли спокойненько бухают в уголочке, обсуждая взрослые дела, и, честно сказать, никто из четы Одли абсолютно не готов к тому, что прямо сейчас заявится Чарльз. А он заявится. Не через минуту, так через час, но обязательно заявится. Поначалу, да, пугает предстоящая перспектива. Правда, Миллз довольно быстро оправдывает свою натуру, забив на всё и вся. Как бы то ни было, единственное, о чем переживать не стоит совершенно, так это язык Байрона. Напиздит с три короба, расположит к себе всю семейку, и дело с концами. Не первый и уж точно не последний раз это происходит. Эдгар, впрочем, как и многие близкие Чарльза, часто задумывался, что стоило бы, наверное, отдать его куда-нибудь в адвокаты… День плавно перетекает в вечер. Омеги семейства уже давно заперлись у себя, посекретничать, понятное дело. Эдичка продолжает с превеликим удовольствием обсуждать великолепный Macallan 1964-го года, в частности, как прекрасно раскрывается букет и что-то в этом роде. Одли-старший от него не отстаёт, тоже что-то там говорит, но, в целом, оба ни черта в подобных тонкостях не соображают, предпочитая вот так культурно накидываться. А вожак… вожак, блядь, родненький, беззастенчиво опаздывает на четыре часа, даже не удосужившись никого предупредить. Эдичка на секунду задумывается, что бы было, если б Шелли первым делом рассказал про расторжение помолвки, а не вот это вот всё, и становится капельку дурно. Ибо Мишель такого предательства бы не снёс. Ещё через часик является и гвоздь программы. Невозмутим и шикарен, как может быть шикарным настоящий альфа. Здоровается крепким рукопожатием с главой семейства, с ним, и дальше распитие виски происходит уже в более обширной компании. Отец семейства, ещё не пьяный, но изрядно подпитый, а оттого и чересчур благодушный, даже не задаёт вопросов о цели визита. Принимает гостя как родного, предлагая тоже оценить Macallan. Чарльз так складно пиздит, так складно, что аж заслушиваешься. Ни черта, ровно как и все присутствующие, не смыслит, но, сука, как правильно-то всё. Душевный, именно что душевный альфа, и неудивительно, что ещё через пару часов Одли-старший с удовольствием дает благословение на предстоящий брак. Небрежно так машет рукой и хмыкает что-то типа: «Ну, если любовь, то кто мы вообще такие, чтобы противиться?». Вся компания дружно кивает, и дальнейшие опустошения бара происходит уже ради благой цели, то бишь за здоровье молодожёнов. Про омег, к слову, забывают совсем. **** Из эйфории и блаженного забытья выдирает, как ни прискорбно, именно что нужда. Нужда организма, скажем так. Шелли, укутанный теплыми родительскими руками и до боли родным ароматом, просыпаться и уж тем более выбираться из уютного гнездышка не планирует совсем. До поры, как говорится, до времени, потому что заснуть больше не получается из-за вполне явных позывов. Омега жалобно кряхтит, аккуратненько сползая с кровати, чтобы не потревожить чуткого папочку. Тоскливо смотрит на заделанную матовым стеклом дверь личной уборной и понимает, что попытать счастья придётся в другом месте. Яркий свет точно разбудит вымотанного родителя. В доме тихо и пусто. Омега мельком заглядывает в гостиную, обнаруживая раскинувшихся в креслах альф, и накрывает обоих пледиком, прежде чем продолжить свой путь. Шелли смело дёргает ручку двери и, к своему удивлению, обнаруживает, что уборная уже оприходована. Глаза едва ли не на лоб лезут. Так много вопросов и так мало ответов… Ступор его длится секунд пять, не больше, и всё это время Шелли со странной смесью чувств разглядывает сожителя. Точнее его действия. В какой-то момент он отмирает и сразу понимает: надо помочь. — Ты чего делаешь? Больно? Пописать не можешь? — беспокойно тараторит Мишель, участливо оставив кисть на чужом плече. — Угу, — несвязно мычит альфа, лишь чаще задвигав ладонью по нежной плоти. Смотрит на него из-под полуприкрытых ресниц, и взгляд такой странный, затуманенный. Омегу почти на слезы пробивает. Помнит ведь, как Эдичка лишился клыков, как перекашивало всего от дикой боли первое время! — Как всё распухло-то, господи… Не надо так усердствовать. Ты же себе всё сотрешь. Постой, я сейчас схожу за обезболивающим, выпьешь и в больницу, ладно? С этим шутить не стоит, — Шелли кидается было к двери, но его мягко останавливают, уцепив за запястье. — Совсем плохо? Боже… Божечки, как же так вышло? Это же такое уязвимое место, за этим следить надо, Рон. Давно у тебя всё так распухает? Не может же быть в первый раз и такое воспаление… Или может? — Сколько себя помню, — негромко и хрипло, так хрипло отзывается альфа, что Шелли лишь сильнее пугается. — И ты молчал?! Убери руки, Байрон, не надо, только хуже ведь сделаешь! Ну, не трогай, не трогай, что ты как маленький? Чешется, наверное, но надо терпеть! Мишель мягко отстраняет чужие ладони от абсолютно, абсолютно распухшего органа. Касается сам, бережно-бережно, боясь навредить. Ощупывает каменную по ощущениям плоть, и паника только возрастает. — Я звоню в скорую. Байрон, я звоню в скорую, это ненормально. К губам прикладывают палец, вынуждая замолчать, а сам Чарльз аккуратно возвращает его ладошку на «больное» место, накрывая поверх своей. Сжимает, двигает в своём темпе и всё так же внимательно глядит на него, тяжело дыша. — Всё хорошо, — не говорит — мурлычет альфа, пресекая новую волну переживаний. — Я знаю, как с этим справляться. Поможешь, ладно? Просто двигай своей ручкой — и всё пройдёт. Мишель шумно сглатывает и заторможенно кивает пару раз, очень стараясь делать всё правильно. Чувствует выступившие венки и почти шёлковый кончик и неожиданно понимает, что тянет касаться всё больше и больше. Очень хочет помочь, очень, но помимо воли отмечает, что и у самого начинает ощутимо побаливать низ живота. — Рон, — тихо зовёт Мишель, тщетно стараясь бороться с пеленой перед глазами, — тебе лучше? — Лучше не бывает, — вновь хрипит Байрон, привлекая его ближе. Горячо дышит куда-то ему в макушку и продолжает чарующе шептать: — Вот так, Шелли, ты молодец. Хоро-оший мальчик. Чуть-чуть сильнее сожми и… Да-а, умничка, не останавливайся. Живот болит уже нестерпимо, а во рту резко становится сухо. Мишель цепляется за альфу, утыкаясь носом в крепкую грудь, и весь разом млеет от смутно знакомого божественного аромата. Его ведёт, тело мелко дрожит, а ноги подкашиваются, но рукой двигать не перестаёт. Чарльз, видно, уловив его состояние, обхватывает его за талию, не давая упасть. Жарко шепчет что-то в самое ухо, отчего становится и хуже, и лучше одновременно. Сзади всё зудит со страшной силой, и даже кажется, будто между ног что-то мокрое. Мир схлопывается до прижатых друг к другу тел и общего дыхания, а в голове образуется необычайно приятная пустота. Мишель тихонечко скулит и стонет, силясь прижаться лишь ближе. Он и сам не понимает, но сдерживаться не может и не хочет. Будто пьян, только лучше, намного лучше. Заканчивать сиё безумство не хочется совсем. Омега ловит себя на мысли, что готов капризно хныкать и топать ножками как дитя, лишь бы эйфория не пропадала. Но это всё равно кончается. Его изламывает и уносит куда-то в небеса. Тело окончательно слабеет, и краем сознания Шелли успевает уцепить, что ладонь заляпало чем-то белым. **** Шелли чувствует себя словно в раю. Так тепло и приятно, что выплывать из сего состояния не хочется совсем. Нежится, вслушиваясь в мерное дыхание вздымающейся «подушечки», и жизнь сразу кажется такой простой и лёгкой. Ничего ему для счастья не надо. Лежать бы вот так хотя бы каждое утро, а остальное подождёт. Выплывает из блаженной неги он тоже мягко и окончательно просыпается только спустя минут пятнадцать. Сонно щурится и обнимает свою подушечку лишь крепче. Правда, голову с неё поднять приходится. «Подушечка» словно чувствует его взгляд: открывает глаза сразу и также заспанно пялится на него. — Доброе утро, — негромко произносит Шелли, стараясь не спугнуть хрупкий момент гармонии. — Как ты себя чувствуешь? Прошло воспаление? — Доброе, — хрипит альфа, откидываясь обратно на подушки, и, видно, большего говорить не планирует. Мишель и не против. Сползает по крепкому телу ниже и зависает лицом напротив ширинки, торопливо расстегивая чужие брюки. Стоит только дойти до трусов, как запястья резко перехватывают, и удивлённый Мишель поднимает взгляд. — Шелли… Вот этого делать не надо, ладно? — Ты чего? Стесняешься? Да ладно тебе, это абсолютно нормально. У каждого бывают проблемы со здоровьем. — Нет, ты не понимаешь. Вчера я… чуток перебрал. Не думал вообще, что сумею напиться, а тут твой отец и… Господи, он кого хочешь напоит. — В этом нет ничего страшного, — ласково улыбается омега, ненастойчиво продолжая стягивать с него боксеры. — Пьяным такое воспринимается легче, понимаю, но без этого никак. Я просто посмотрю, не бойся. Если стало хуже, поедем в больничку прямо сейчас. — Блядский боже… — хрипит Чарльз, наблюдая за тем, как он аккуратно касается вялого органа и тут же нежно гладит. — Ой! — вдруг тоненько пищит омега, резко одергивая руку от дрогнувшего члена. — Больно? Сильно больно? Прости, пожалуйста, я больше не буду. Ты, главное, не перенапрягайся, ладно? И давай всё-таки наведаемся в клинику, всё это явно ненормально. — Мишель, я… — Ну ты и урод, Чарльз, — буквально выплевывает неожиданно появившийся в дверях Миллз. Байрон аж вздрагивает, всё думая, каким образом не услышал чужих шагов, но довольно быстро понимает, что в такой ситуации вряд ли бы даже вертолёт под окном заметил. — Родители вас ждут, — Эдгар явно хочет хлопнуть дверью, но останавливается, окинув его презрительным взглядом. — Я был о тебе лучшего мнения. — Вы поссорились? — беспокойно спрашивает Шелли, стоит неожиданному гостю выйти. Рон уж слишком тяжко вздыхает, мягко отстраняя от себя тщедушного мальчишку. Встаёт, растрепывая волосы на затылке, и помогает омеге подняться. — Всё нормально. Просто небольшое недопонимание. — Точно? — Точно. Мишель останавливается в самых дверях, неловко прикусив пухлую нижнюю губу. — Ты же… ты же знаешь, что говорить родителям, да? — Не парься, — добродушно улыбается альфа, ласково потрепав светлую макушку. — Я всё сделаю. Ты только не забудь мне поддакивать, ладно? Шелли несколько раз кивает, заражаясь чужой уверенностью, и по пути в гостиную ловит несколько свежих забавных историй, что окончательно помогает расслабиться. Когда они появляются в зоне видимости, родителям сразу предстаёт самая выгодная картина. Омега каплю смущённо смеётся, ведомый под ручку Чарльзом, и выглядит абсолютно искренним, абсолютно счастливым, что подкупает чуткого папочку почти мгновенно. Но средний Одли не зря папочка — хоть и успокаивается, виду не подает. — Мишель, — негромко, но строго, с ощутимой сталью в голове зовёт глава семьи. Младший тут же дергается, выдавая растерянный взгляд, кажется, только сейчас действительно понимая, где находится. — Присаживайтесь, присаживайтесь. Нам с твоим папой очень интересно послушать, каким образом ты нашёл себе нового жениха, будучи уже помолвленным. Шелли испуганно округляет глаза, на дрожащих ногах добираясь до диванчика напротив. Благо, что теплая широкая ладонь всё время поддерживает за плечо, что тоже не ускользает от внимания родственников. — Сэр Питт, Лорд Одли, герцог Миллз, — вежливо кивает Байрон, соблюдая все правила приличия. Прекрасно знает, как сильно подкупает такая учтивость, особенно в нынешнее время, когда подобными мелочами нередко пренебрегают. — Прошу прощения, что узнаёте о помолвке виконта Одли так поздно — это моя оплошность — и премного благодарен Вам, сэр Питт, что дали свое благословение на предстоящий брак. Эдгар, сидящий непосредственно напротив них, рядом со старшими Одли, незаметно кивает несколько раз, мол, молодец, то, что надо. А Байрон продолжает: — Знаю, что наша первая встреча с виконтом Одли прошла не самым лучшим образом — в этом тоже лишь моя вина — и я пойму любые ваши подозрения, но прошу вас об одолжении. Поверьте мне, а лучше Мишелю. Уж он-то врать не умеет. Отец, подкупленный компанейским Чарльзом ещё вчера, одобрительно щурится, ожидая реакции супруга. Уже очень взрослый джентльмен прекрасно понимает, что их расположения добиваются. Умело и со вкусом. Особенно сильно подкупают такие «случайные» переходы в речи, когда секунду назад их сын был виконтом, а теперь просто Мишель. Впрочем, острый ум будущего зятя завлекает куда больше прочего. — Вы как никогда правы, сэр Байрон. Наш малыш и правда слишком невинен, чтобы что-то скрывать, — уж слишком открыто улыбается Джейн, готовый часами болтать о своём единственном и ненаглядном чаде. — Помню, как-то обнаружили его, перемазанного в шоколаде, ему года четыре было, да, Питт? Помнишь ведь? Так Шелли и врать-то не стал, разрыдался сразу, прощение просил. Боже, сколько лет назад это было… — Скажу Вам по секрету, его любовь к сладостям никуда не исчезла. Страшновато, вроде, потакать ему в этом. Вредно всё-таки для здоровья, но, думаю, в этом Вы меня поймёте, смотрит ведь так жалобно, что хочешь или нет — скупишь всё, что ни попросит. — Это точно! Питт, как и я, — чего уж там греха таить! — так и не научился ему отказывать. Хотя, я считаю, омеге вообще вредно что-либо запрещать. В пределах разумного, конечно. — Для любимого омеги пределов, к сожалению, не существует, — со странной улыбкой произносит Чарльз. — Там здравый смысл уже не спасает. — Питт, Питти! Помнишь моего Снежочка? Ой, там такая история! Ещё до рождения Шелли мы как-то были в гостях у Саутдаунов. Сейчас они, правда, разъехались кто куда, там неприятная история была. Ну, да неважно. Хотя младший их, капитан Саутдаун, — тот ещё щёголь, всё подчистую в бильярд сливает — кажется, квартиру у Реглса снимает. Ах, точно! Так вот, баронетт Саутдаун купил себе льва! Льва, представляете?! Я, честно сказать, насмотрелся и решил, что мне тоже очень нужно. Ну, молодой был, ещё не особо соображал. Питти мне тогда не просто лёвушку купил, а лёвушку-альбиноса! Такой красивый был, такой роскошный! Как я его любил!.. А потом Снежочек убил трех служек и, когда Питт защищал меня, оставил ему шрам. Вот здесь вот, на руке. Покажи, Питти, покажи! За щебетанием главного омеги в доме незаметно проходит довольно много времени. Шелли, пожалуй, полностью успокаивается. А Байрон, хоть и выглядит целиком вовлеченным в живую беседу, всё равно продолжает мягко сжимать его ладонь, выводя по самой серединке замысловатые узоры большим пальцем. Подобное, сказать честно, ощутимо смущает, но омега просто расслабляется, позволяя себе насладиться моментом. Эдичка уже через полчаса устаёт, поэтому с явным энтузиазмом начинает периодически кривляться за родительскими спинами. Для него, собственно, кривляется, что тоже развлекает. Отец через какое-то время уж очень тяжко вздыхает и вскоре присоединяется к Миллзу. Не кривляться, нет, конечно. Опять накидываются, но уже молча. Шелли частенько доводилось видеть такое между альфами. Часами могут сидеть без единого слова, но с бутылкой. И вид при этом такой возвышенный имеют… Залюбуешься. — Да-да, в 98-м это было. Помнишь ведь, Питти? — Одли-старший, словив на себе взгляд супруга, участливо кивает, будто действительно вслушивается в диалог. — Так вот, и мы поехали к Седли, ну, на свадьбу их отпрыска. У него был такой роскошный букет… До сих пор не могу забыть. Вам тоже надо будет такой на свадьбе, я найду. Стоит только прозвучать последней фразе, Байрон едва ли не подскакивает на месте. По ощущениям, естественно, ибо по этим самым ощущениям даже обоссаться от радости готов. — Это было бы замечательно. Не представляю, кто лучше Вас сможет помочь нам с организацией, кто лучше Вас настолько тонко чувствует желания Шелли. — Вы хитрый альфа, Чарльз, — якобы осуждающе цокает языком папочка. — Не думайте, что так просто отделаетесь от меня. Если мой малыш так любит Вас, вперёд. Но не забывайте, сэр Байрон, что при желании рычаги давления можно найти на любого. — Благодарю, — обворожительно скалится Рон, чуть сильнее сжимая его ладонь. Шелли облегчённо выдыхает, и сам по инерции улыбаясь. Папочка хитро щурится на него, нисколько не скрывая своего взгляда. Добродушно хмыкает, махнув на них изящной кистью, и с поразительной скоростью переключается на мужа, уложив тому голову на плечо. Старший Одли что-то негромко, но явно ласково говорит супругу, и тот отвечает таким же интимным шёпотом, устало прикрывая глаза. Эдичка стреляет глазами в сторону выхода, недвусмысленно намекая им валить да поскорее. Чарльз реагирует первым. Хватает новоиспеченного женишка под локоток и шепчет «до свидания» для проформы, прежде чем тактичненько свалить. — П-подожди! Куда?.. Мы ведь так ничего и не рассказали! — испуганно мямлит омега, которого приходится буквально тащить, а затем и заталкивать в тачку. — Рон! — Всё круто, детка. Никто не в обиде, а мы получили то, что хотели, — азартно скалится альфа, являя любимые им клыки во всей красе, и впервые, впервые показывает ему те самые оборотнические глаза. Те самые карие глаза, что сейчас блестят. По-настоящему блестят янтарем, завораживая целиком и полностью. Мишель облизывает враз пересохшие губы и вцепляется побелевшими пальцами в ремень, пытаясь обрести хоть какую-то опору. Потому что внизу живота снова, снова, как и вчера, начинает побаливать. — Ты получил то, что хотел, — с непривычной хрипотцой выдаёт Шелли, всё так же не в силах отвести взгляд от крупных острых зубов. — Мишель, — склоняясь практически к самому его лицу, усмехается Байрон. — Только скажи — и я от тебя отстану. Навсегда. Под окном буду выть, да, но верну назад, домой, к родителям или в ту квартиру. Куда пожелаешь. — Блефуешь. — Может быть. Просто на данный момент я абсолютно уверен, что стая пришлась тебе по вкусу, поэтому, будь добр, не тыкай меня этим. Всё это нужно не только мне. Рон вдруг хмурится, открыто принюхиваясь к нему. Секунда или две, и вот Рон уже резко отстраняется, высовывая нос в приоткрытое окно. — Блядский боже… — Рон, я… Кажется, я от тебя заразился. У тебя так же поначалу было, да? Тоже живот болел? — Шелли, пожалуйста, я не могу говорить об этом сейчас, — жалобно хрипит альфа, наконец заводя автомобиль. — Честно говоря, у меня и раньше пару раз было что-то подобное, но… не так. Тогда было просто больно, а сейчас как-то… как будто жарко. — Сделай глубокий вдох и выдох и, будь умницей, подумай о трансцендентальной философии. Помнишь, о чем писал Кант? Расскажи мне, а? **** Когда он просыпается, сначала, сказать честно, ничего не замечает. Переводит взгляд на облепившее его спрутом тельце и лишь тяжко вздыхает. Потому что вчера Шелли едва ли не со слезами на глазах умолял не бросать его одного, когда ему так плохо. Знал бы Шелли, чего ему стоило просто лежать рядом с возбужденным омегой, который к тому же ещё и пара. Что-то странное он отмечает лишь спустя пару минут после пробуждения, ибо явно чувствует, что у него стоит. Осторожно заглядывает вниз и чуть слюной не давится. Сколько блядских проблем с одним маленьким омегой… В частности с его аккуратненькой ладошкой, каким-то образом оказавшейся у него — абсолютно, к слову, одетого! — в трусах. В трусах и, конечно же, обхватив член! Хочется и отчаянно завыть на всю округу, рванув глубоко в лес, и выдрать свое наваждение до стертых коленей, до метки, до раздувшегося в девственной дырке узла. Если бы этот ребёнок только знал, что у него на уме, явно не был бы так легкомысленен. Единственное, на что его хватает, так это усталый вздох. Подобное жутко треплет и так истончавшиеся в борьбе с внутренним зверем нервы. Шелли не понимает. Ни черта не понимает, и объяснять совсем не хочется. Только отдалиться, только увеличить дистанцию, потому что дружеских отношений у них никогда не выйдет. Но Шелли ведь не понимает. И не поймёт, что, может, даже на руку. Лежит так ещё пару минут, пока виновник его незапланированной эрекции не просыпается. Возится, причмокивает сонно как ребёнок, ей-богу. Хотя, признаться, взрослым этого мальчишку он почему-то воспринимает только в одном плане. Ну, в том самом, о котором и говорить не особо-то тянет: за него и так крайне красноречиво отзывается тело. Поднимает на него свое заспанное личико, щурится и так мило улыбается, что член по понятным причинам напоминает о себе, радостно дрогнув в объятиях нежной ладошки. Шелли подобной радости, к сожалению, не разделяет. Переводит ошалелый взгляд вниз и тут же выдергивает ручонку. — П-прости, я… я не хотел, оно… само и… Опять болит? — едва ли не со слезами на глазах скулит Шелли, твёрдо уверенный, что всё это время только и делает, что ненароком причиняет ему боль. Чарльз насмешливо хмыкает, не спеша разуверивать мальца. Не его это дело, в конце концов, что там думает этот ребенок. Машет ладонью, мол, забей, и наконец встаёт, подтягивая на задницу съехавшие за ночь штаны. — Рон, — несмело зовет его ландышевое наваждение. Он оборачивается уже в дверях, вопросительно выгнув бровь. — Пожалуйста, давай съездим в больницу. И я успокоюсь. — Виконт Одли, — издевательски усмехается альфа, однако глаза на шутку не намекают совсем, — я обещал, что обеспечу тебе прекрасную жизнь, и я сделаю это, но… — Но? — дрогнувшим голосом перебивает омега, со смесью странного отчаяния и надежды в прямом взгляде. Он всматривается в серебристые глаза-блюдца своего наваждения, что сейчас выглядят особенно прекрасно из-за еще не потекших слез, мутящих взор, будто плавленый металл. Как-то он, кажется, уже говорил про таких омег. Таких добрых, доверчивых, чистых и сердобольных. Ничего плохо в этом действительно нет, просто однажды кто-то обязательно покажет его ландышу, что правило «как относишься к другим, так относятся и к тебе» работает далеко не всегда. Так, почему же этим «кем-то» не быть ему? — Не лезь в мою жизнь. Равнодушно разворачивается, успев уцепить взглядом распахнувшиеся в ужасе ресницы, и со спокойной душой возвращается к ежедневной рутине. Потому что именно так будет лучше. Для него, естественно, лучше. **** Шелли делает глубокий вдох и выдох, пытаясь успокоиться. Щеки горят, а горло сдавливает спазмом. В какой-то мере чувствует, что неправильно делиться чужими интимными проблемами, но иного выхода не видит, тем более, ну… родне же, можно сказать, секреты выдаёт, поэтому… — Ну, чего ты там пыхтишь? Говори уже. Думаешь, меня можно чем-то удивить? Поверь, солнце, я многое повидал. — Меня уж тем более не удивишь, — поддакивает грубоватый голос. — У Байрона… у него… простатит… — последнее шепчет настолько тихо, что оба слушателя в два голоса звучно гаркают «чё?». — Простатит, говорю… У него простатит. На пару секунд виснет гробовая тишина, а лица на экране забавно вытягиваются, но это всего лишь мгновения, потому что после парочка закатывается в дичайшем приступе хохота. Мишель лишь пуще смущается. — Нельзя смеяться над чужими проблемами, тем более проблемами такого рода. Ему помочь надо, а он отказывается, сколько бы я ни предлагал в больницу ехать! Сегодня, вон, вообще разозлился, наговорил мне всякого… — Господи, господи-боже, — задыхаясь скулит рыжик, от души хлеща ладонью по бедру супруга в порыве эмоций. — Шелли… — сипло отзывается тот самый супруг, утирая слезы с уголков глаз. — Шелли, детка, ты супер. — Я же говорю: несмешно это! — возмущённо восклицает Мишель, осуждающе пялясь на практически родственников уже. — Прости-прости, малыш, правда прости, просто… — Эшли делает глубокий вдох и выдох, всё силясь успокоиться. — Ты с чего это взял вообще? — Ну, видно же. Член весь распух, такой огромный стал, твёрдый! Что ж в этом нормального? И, когда я трогаю его, аж вздрагивает весь, как больно! Мортис лишь пуще закатывается гомерическим хохотом, а Эш давится воздухом, долго откашливаясь от такого потрясения. — Кто вздрагивает-то? Байрон или член? — едва отсмеявшись, спрашивает альфа. — Член, конечно. Рон терпит. Но по лицу сильно видно, как ему плохо. Хмурится, дыхание сбивается, пот выступает… Бедный… Бедненький мой, жаль его ужасно. — И… ты его как-то лечишь? — вкрадчиво произносит рыжик, весь странно подобравшись. — А как его лечить? Это всё под наблюдением врача делать надо. Обезболивающее и противовоспалительное тоже пить отказывается, ей-богу, как маленький. Может, боится? — Думаю, ты прав, — с чересчур серьезной рожей кивает Мортис, лукаво стрельнув взглядом в супруга. — Хотя, знаете, сам он умеет убирать симптомы. Я ему даже помог, как увидел первый раз. Вот так вот двигаешь рукой по члену вверх-вниз, — Шелли для наглядности демонстрирует воображаемый процесс своей ладошкой, — и спустя некоторое время выделяется какая-то белесая жидкость, может, гной, не знаю. Хотя на гной совсем не похоже… Ну, не суть! Суть в том, что всё проходит! Морти пропадает из кадра, и на заднем фоне становятся слышны странные звуки, будто он то ли пытается чихнуть, то ли задыхается, а его драгоценнейший супруг, кажется, чуток краснеет, неловко отводя взгляд. — Говорит, представляете, с рождения это у него. Ужас-то какой. Странно, что ты не знал, Эшли. — Малыш, слушай, — с лёгкой улыбкой и всё ещё розоватыми щеками ласково лепечет Эшли, — с чего ты взял, что это именно простатит? — Папочка мне как-то рассказывал про что-то похожее у отца. Тоже, помню, пописать нормально не мог. Там ему всякие таблеточки выписали и, кстати, массаж простаты ещё сказали обязательно. Может, Байрону тоже предложить? От массажа ведь он не откажется, правда? Альфа где-то далеко уже не смеётся и не задыхается, а находится в натуральной истерике. То ли сипит, то ли скулит что-то. На секунду Мишель даже пугается. Эшли сидит ни жив ни мёртв. Смотрит на него с таким интересным взглядом, где намешано столько противоречивых чувств. — Солнышко, ты уже сталкивался с течкой? — севшим голосом шепчет Эшли. Шелли неприязненно морщится. — Нет. Это больно. Я уже давно пью таблетки, которые её сдерживают. — А было ли такое, что кружилась голова, жарко становилось, низ живота болел? — Да, да, было! — с жаром откликается Мишель. — Пару раз еще давно, когда на альфьи клыки смотрел, а последнее время частенько рядом с Роном. — Ага, хорошо. Клыки, значит, их нравятся? — Нравятся, — с особой, томной полуулыбкой, какую, пожалуй, ещё не доводилось видеть от него никому прежде, подтверждает малыш-омега. — Мне тоже, зайка, безумно нравятся, — чуть усмехается Эшли. — Я вот что хотел уточнить: бывает ли у тебя такое, что, когда так болит живот, так же твердеет член или между ног становится… м-м… влажно? — Влажно… бывает, кстати. А член, конечно, не твердеет, у меня же нет простатита. В прошлом Чарльз-младший неуловимо меняется в лице. Сразу по привычке ищет поддержку в лице мужа, смотрящего на него в ответ с той же хмурой серьезностью. — Что-то случилось? — беспокойно спрашивает Шелли. — Нет-нет, малыш, всё хорошо. Прости, что отвлёкся. Как там, к слову, твои родители? Ты обещал рассказать про поездку к ним. Как я понимаю, вас благословили? — Ой, там такая история! **** — Рон? — сонно зовёт Мишель, по-детски потирая кулачками слипающиеся веки. Сладко зевает, выдернутый из постели шорохом из тёмной гостиной, и следует дальше в поисках сильно припозднившегося сожителя, из-за которого сон и стал таким чутким. — Байрон, — уже громче повторяет Шелли, когда не находит альфу и в кухне. Останавливается посреди помещения как вкопанный и чуть хмурится, мельком подумывая о каких-нибудь грабителях, которые вряд ли хоть когда-то были в стае. Правда, стоит лишь прислушаться к идеальной ночной тишине, уши вновь улавливают тихие шорохи, но уже из подвала. Шелли, всё ещё почему-то не включив свет, в полумраке спускается вниз, крепко вцепившись в перила. Босые ступни неприятно холодит, и самому ему, одетому в просторную пижаму, далеко не комфортно. Ежится, ступая на сырой бетонный пол подвала, и наконец замечает два горящих глаза. — Ты чего здесь делаешь? — шепчет Мишель, подходя ближе. Из освещения лишь лампочка в открытом холодильнике, но этого вполне хватает, чтобы узнать своего волка. Волка, жадно вгрызающегося в красное мясо. Он тянется было привычно потрепать зверюшечку между ушей, но его «зверюшечка» неожиданно рычит. Не громко и совсем не угрожающе, а недовольно, будто просит отстать. Шелли так удивляется, что, пожалуй, слишком резко одергивает ладонь, и, конечно, сей жест Байрон тоже воспринимает за страх, что лишь усугубляет всю ситуацию. — Устал? — ласково улыбается омега, чуть склонив голову к плечу. — Пойдём, я положу тебе поесть. Приготовил сегодня твоё любимое жаркое, думал, вместе поужинаем. Рон его слышит. Конечно, слышит, но будто бы игнорирует. — Что случилось? — уже заметно беспокоится Мишель, однако его ожидаемо награждают лишь тишиной. — Хорошо… Может, хочешь чего-то? Пойдём, искупаю тебя, уложу, поглажу. Рон проглатывает очередной кусок, облизывается и подходит практически вплотную. Толкает его, сидящего на корточках, носом в плечо, мол, проваливай, но, видно, силу не рассчитывает. Поэтому, когда пустое помещение вдруг оглашается слабым вскриком, замирает изваянием, сделав страшные глаза. Ничего серьёзного не происходит. Мишель просто не удержавшись падает сначала на задницу, а потом и на спину. Ничего серьёзного… Шелли поднимается на ноги, отряхивает ладошки и пятую точку. — Эй, — зовёт тихо, ласково, подходя ближе, — ты на меня в обиде? Тянет было уже руку к затравленно глядящему зверю и вновь напарывается на рычание. Правда, этот звук уже не похож на предыдущий. Это уже не шутки и не предупреждения. Байрон, словно обезумев и потеряв человеческое сознание, щерится и утробно рычит, припадая лапами к полу, так, что становятся видны внушительные клыки. Шелли не пугается — теряется, с волнением оглядывая волка. — Рон, — шепчет, боясь именно за него, за своего альфу. Чарльз мгновенно мечется в угол, между тем не прекращая следить за ним светящимися глазами. — Я… тебя понял. Ухожу. Ты только загляни в холодильник, ладно? Покушай, очень вкусно, если не сегодня, так завтра, я не буду мешать. И, пожалуйста, позвони, как будет время, Эшли. Он хотел с тобой поговорить. Мишель всё оглядывается, пока поднимается наверх, чтобы раз за разом ловить такой же провожающий взгляд, и, несмотря на все переживания, засыпает, только коснувшись головой подушки. А Байрон остаётся там. Один. Мечется по тесному помещению, сбивая весь хлам, накопившийся в углах, и уже даже планирует стрельнуть поглубже в лес, но останавливается. Просто все бурные эмоции вдруг куда-то пропадают, уступая место глухой боли. Погано. Так погано ему, Байрону, а зверь внутри безжалостно ревёт дурниной, кажется, собираясь загубить их обоих. Пару, пару свою ранил. И плевать, что той паре не то что больно не было, царапинки не осталось! Плевать! Волку плевать! А ему плевать на пару. На Шелли не плевать. На его нежное весеннее наваждение. Аппетита как и не было. Альфа, так и не изъявив желание вернуться в человеческий облик, плетется, путаясь в лапах, наверх, на кухню. «Всё пропахлось Шелли», — думает он, — «абсолютно всё». Вся его жизнь пропахлась, пропиталась этим омегой. Садится у окна, всматривается в чёрную глубину леса. Из-за еловых верхушек тускло светит лунный диск. Даже выть не хочется. Больно, что Шелли больно, что обижает этого ребёнка. Другого выхода и не видит. Хочет всего лишь увеличить дистанцию, чтобы не сорваться в один день. Если всё продолжится в том же духе, обязательно наступит тот момент, когда станет ещё хуже, чем ныне. Намного, намного хуже. Всю голову потеряет, сердце ему отдаст, ландышу своему, и останется у разбитого корыта. Какой бы замечательный ни был Мишель, однажды всё равно разлюбит его. Не бросит, конечно, нет, просто… Все мы чувствуем, когда любят, а когда хорошо относятся. Просто надеется, что это сработает, что наивный мальчишка отступит. Потому что, господи, трогать его член, дрочить ему!.. Это чересчур. Он даже в самых ярких мечтах не представлял, что подобное может случится. Это… аморально. С его, между прочим, стороны, ибо, да, в первый раз конкретно перебрал и был, мягко говоря, не в адеквате. В трезвом уме, естественно, этого бы никогда не случилось! А теперь наваждение крайне настойчиво пытается его вылечить… И не объяснишь же, что это не болезнь. Странно вообще, что у самого Шелли никогда не стоял. Даже в тот первый раз в ванной не стоял, хотя он видел, чувствовал, что Мишель возбужден, что Мишель кончил. Кончил! Правда, спермы тоже не обнаружилось, хотя в чужие штанишки он и не лез. Ну, снаружи только посмотрел. По-любому же видно было бы, сзади-то брючки потемнели и прилипли, но об этом Байрон старался не вспоминать. Слишком сильно дала в голову та картина. Тогда, наверное, его остановило только то, что он уже кончил, либидо утихомирилось, да и, мягко говоря, устал после тяжёлого рабочего дня и качественной пьянки впридачу. Если бы та ситуация повторилась… Рон дико боялся, что насильно покроет мальчишку. Возьмёт, блядь, и трахнет. «Вылечится», сука! Дёргает мордой, недовольно ворча на самого себя, и вдруг чихает, почти уткнувшись чувствительным чёрным носом в охапку, целую охапку ландышей. Мир вокруг как будто подвисает или это он виснет… Ландыши, блядь! Ландыши! Ему же их так мало до этого было! Так, папу его, мало! Чарльз думает, что, увидь его сейчас Шелли, рассмеялся бы, потому что морда наверняка выражает целую гамму невероятных чувств. И выкинуть хочется куда подальше, и уткнуться этим самым носом прямо в серединку… В итоге, конечно, решает оставить. Так уж и быть, пусть живут. Не сильно-то они и выделяются на фоне другого, особенного, самого прекрасного ландыша, окутавшего своими феромонами всю его повседневную жизнь. Фыркает, всё-таки утопив морду в пышном букете, чихает, ворчит что-то сам себе, но спать идёт довольным, всё думая, кто же эдакий поклонник его омеги. Знает, конечно, что это натаскала ребятня, но мало ли… **** Проходит дня четыре. Если уж быть точнее, — а он, к сожалению, отсчитывает разве что не до секунд — идёт пятый день. Пятый день с тех пор, как Байрон сказал ему те слова, оттолкнул его. Казалось бы… Казалось бы, чего грустить? Раньше ведь только об этом мечтал. Не прям, конечно, об этом, но о чем-то похожем. Хотел, чтобы от него отстали, — пожалуйста. Жаль, что всё так несвоевременно. Казалось бы… Ведь казалось же! Так много вещей казалось! А, оказалось, всего лишь показалось. Байрон дома появляется, да. Заполночь, конечно, но появляется же. И уходит рано утром, даже не глядя на своего взволнованного сожителя, робко выглядывающего в щелку двери. Ест, что радует. Не зря всё-таки готовит, теплится внутри приятное чувство, что хоть так может проявить свое участие и заботу. Переживает же, ужасно переживает, и, безусловно, Рон как никто другой это знает. Просто не хочет больше общаться. Ну, с этим ведь ничего не сделаешь, даже обвинить не получится. Там либо хорошо вместе, либо нет, и если уж так выходит, что всё-таки второе, то как можно винить его в подобном выборе? Насиловать близкого, уже, пожалуй, слишком близкого, хотя, стоит признать, всё ещё не так хорошо знакомого альфу, не то что не желает — смысла не видит. Жестоко, конечно. Вот так вот взять и порвать всё. Мог ведь объяснить, поговорить, он бы понял. Понял… Он бы постарался как-то… исправиться или, может, помочь… Но Рону не нужна помощь — сам говорил. Сам отверг его уже не в первый раз. Неприятно, естественно, больно, на душе кошки скребут. Но Шелли молчит. Молчит, бросая тоскливые взгляды на широкую спину. Молчит, смиренно орудуя у плиты, и незаметно стирает чужую одежду, складывает в шкаф новую, убирает в комнате альфы, раскладывает всё по местам, заправляет вечно расхлябанную постель… Настаивать не хочет. Может, случилось что-то. Что-то, что не его ума дело. Мишель всё понимает: так бывает, ничего страшного, он переживёт. Папочка всегда с тихой смиренностью закрывает глаза на занятость и разного рода недостатки отца. Терпит, утешает, не лезет, когда не просят, когда отталкивают. С детства учили: у альф свои дела, своя жизнь, а он опора, он поддержка, он тот самый «якорь». Сколько лет он был таковым для Эдика… Мишель… ждёт. Чего-то уж точно ждёт. Нельзя же так вот всё бросить, да?.. По-хорошему, надо ведь как-то объяснить, обозначиться. Ничего, в общем, не дожидается. Будто в прошлое возвращается, где одиночество, тревога и веселая детвора за окном в качестве утешения. Байрон занят иными делами. К слову, таких уж переживаний не испытывает. Тянет немного в груди, когда замечает робкие подглядывания и когда обжирается по ночам, но во втором случае больше, конечно, положительных эмоций. Неприятная вся эта ситуация, однако он абсолютно уверен, что делает как лучше, для себя как минимум лучше, и — что присуще всем альфам — предпочитает сильно и независимо утопать в работе с головой, постоянно повторяя, что ему, в целом, всё равно. Ну, да, жаль мальчишку, дурачка. Ну, что ж поделаешь-то? Кто-то ведь должен был, да, показать реальную жизнь? Правда ведь кто-то должен был. Он не сделал и не делает ничего плохого. Сам потом ему спасибо скажет… Ага. Носится по лесу часами и, только стерев лапы в кровь, возвращается домой, чтобы жрать как не в себя и попутно думать: «Вот так вот очень хорошо, да. Никто никого не трогает и проблем никаких, да. План работает и это главное, да…». Что повеситься хочется от тоскливых взглядов его наваждения — так это чё? Это нормально, это пройдёт, и вообще всё кажется только, всё ерунда. Что влюбился по самые помидоры ещё тогда, в первую встречу, — это тоже херня. Ну, тут главное перетерпеть. Будто бы пройдёт, ага, у природой заложенного однолюба. Всё, безусловно, он понимает, причем более чем прекрасно, но старательно убеждает самого себя, что тупой и недалекий, потому что так, вроде, легче успокоить совесть и бушующее сердце. Ребёнка обижать… Верх низости. Но у него план. Планы, если быть точнее. Много-много грандиозных планов… Сдвиг происходит именно в этот, в пятый день, ибо Чарльз вполне закономерно на своего братишку забил. Попробуй там вообще о чем-то другом думай, кроме мелкого ландыша в собственном огороде. Забыл, не захотел, не смог позвонить, хотя и просили, и Эшли — естественно, куда ж без него? — тоже вполне закономерно совершает звоночков десять подряд, пока в трубку не рявкают раздраженное «что, блядь?!». Но Эшли совсем не лыком шит, Эшли омега, поэтому, используя всю свою омежесть, Эшли и вышибает ему барабанные перепонки своим «Я БЕРЕМЕННЫЙ». Рон смолкает и, видно, надолго. — Представляешь? Представляешь?! — воодушевленно лепечет рыжик, заражая своей одухотворенностью. — Омежку хочу! Как хочу омежку! — и слышно прям, как распирает всего от радости. — Такого же лапочку, как Шелли! Господи! Господи, Рон, ну, чего же ты молчишь?! Я самый счастливый омега на свете, идиот! А ты идиот, слышишь?! Потому что твой омега не самый счастливый на свете! — Папочка родненький, — ломаным голосом выдавливает из себя альфа. — Я тоже хочу омежку, Эшли. Морти должен был на славу постараться, да? — Не знаю. И он не знает. Не говори ему, ясно?! Я сам скажу! — И как ты собрался это скрывать? Нос ему сломать хочешь? — Уже. Два раза подряд, чтоб наверняка. Завтра уже всё заживёт, но былая чувствительность вернётся только через недельку, тогда сломаю ещё раз. — Я обожаю тебя, мелкий. И похимичь там, мне нужен племяшка-омега. — Что я тебе там похимичу? — Ну помолись хоть. Лес всегда любил вас, омег, — тепло проговаривает Байрон, едва ли не жмурясь от внезапно накатившего счастья. — Помолюсь, — усмехается рыжик, но оба ведь понимают, что это совсем не шутка. Помолится и не один раз. — И… Я что звоню вообще? Хотел поговорить про нашего малыша. — Рон только было собирается открыть рот, как его перебивают. — У него не стоит, ты в курсе? И не потому что он импотент: смазка-то выделяется. — Ты серьёзно хочешь говорить об этом со мной? — чуть смутившись, морщится альфа, практически как родитель, совсем уж не желающий обсуждать с собственным чадом постельные темы. — А с кем ещё? — Да, я… заметил. Но мне кажется, что это не моё дело. — Да ну? А если это болезнь? Если это что-то действительно серьезное? Не забывай, что твоей регенерации у него нет. Рон смолкает. Снова смолкает. Внутри будто что-то обрывается. За всё это время… За ВСЁ это время он ни разу, ни разу, папу его, не задумался о самочувствии своего маленького сожителя. Мишель ведь мог болеть, мог болеть и молчать. Например, банально простывать. А он мог не замечать, спокойно не замечать, просто потому что давным-давно не видел больных. Больной оборотень как оксюморон. Кровь может быть, раны могут быть, но не какая-то потайная зараза. — Слушай, я не хочу ничего утверждать, но всё это явно ненормально. Может, у него такая физиологическая особенность и угрозы никакой нет, так тоже может быть. Просто, я думаю, лучше перестраховаться. — Я отвезу его в клинику, — непослушным голосом хрипит альфа. — Успокойся. Так ты только напугаешь бедного мальчика. Поговори с ним, с Эдгаром. Вдруг у него действительно что-то болит или Эд что-то знает. — Я… понял. Спасибо, Эшли. Правда, спасибо, за все спасибо. — Что б ты без меня делал… **** — М-м-м, — довольно стонет альфа с набитым ртом. — Как вкусно-то, бли-ин. Вот, почему такой лапочка достался ему? Ну, почему он, а не я? Я б тебе культ преклонения устроил только за твои золотые ручки! — Ты поменьше болтай — подавишься, — улыбается Мишель, наблюдающий, подперев ладонью щеку, за лучшим другом, с жадностью набивающим живот. — Нет же таких омег! Нету их вообще! А если есть, то как Эшли! Только-только совершеннолетие стукнет — его уже забрали! Ты у нас этот — как его? — уникум, во! Хреновый тебе просто альфа попался. — Так ты, по-моему, и не ищешь. Где-то же точно есть твоя пара, да? Тебе, Эдичка, переживать, думаю, ещё не стоит. Вот, сколько тебе лет? — Обижаешь, — картинно корчится Эдичка. — Как можно не знать, сколько лет твоему самому замечательному, самому красивому, сильному, умному, любимому лучшему другу, почти брату, м? — Так… Подожди, правда двадцать шесть, что ли? — А ты что думал? — Ну, не знаю… У вас же по-другому всё. Эшли говорил, что совершеннолетие только с пятидесяти. — Я, друг мой, особенный. Самый особенный из всех особенных, веришь? Я вообще такой чудесный альфа, никто просто не ценит, не замечает во мне этого… потенциала! — А если серьёзно? — То есть ты мне не веришь?! — округлив глаза, с ужасом в голосе шепчет Миллз. — Даже ты, мой милый омежка, не веришь! Куда катится мир? Куда мир-то катится?! — Эдик! — восклицает Шелли, шутливо шлепнув того по ладони. Эдгара тут же прорывает на смех. — Мне ведь правда интересно. — Ладно-ладно, — улыбается альфа, обласкав его тёплым взглядом. — Интересного тут не так уж и много. Неприятная история, не для твоих нежных ушек. Отец мой когда-то вожаком был, потом, как у тебя с Роном, папку, человека, встретил, залип и бросил нахрен всё, всю стаю. А папа у меня такой… ну, легкомысленный, ты знаешь. Отец для него всё, всё делал и делает до сих пор. Отрёкся от Леса ради папы, почти что человеком стал. Думал, наверное, что и ребёнок у них тогда человеком будет. Я и правда развивался как человек, все так и думали, а потом как бахнуло запечатлением… Я его даже не помню, омегу этого, помню только, что маленький был, не знаю, года два, совсем младенец, да и мне тогда было года четыре. Отец перепугался и грохнул его, пару мою. Я тогда не сдох, только потому что он меня в стаю отвёз. Уж не знаю, как я жив остался, помог только Чарльз, до сих пор помогает. Естественно, там всё пошло… очень плохо, в общем, пошло. Я постоянно впадал в бешенство, ещё инициацию не прошёл, а волк уже рвался, скулил, подыхал просто. Лет до восемнадцати, наверное, был полный раздрай, потом как-то устаканилось. Но он у меня, волк мой, до сих пор больной, жить не хочет и сдохнуть не может, это уже не вылечишь. Так что нет у меня пары и новой уже не будет. Мишель, кажется, подобное принять не может. Эдик даже морщится, думая, что конкретно сглупил. Ну, зачем это было знать невинному цветочку, выращенному в теплице? Омега молчит, ошалело смотря на него, и даже слышно, как с грохотом рушатся все его представления о жизни. — Ты не воспринимай близко к сердцу, ладно? Отболело уже, прошло, почти стёрлись последствия. Теперь я просто в этом плане как человек, любить могу кого угодно. — Но… так… так жестоко, — не своим голосом шепчет Одли, поднимая на него слезящиеся глаза. — Жестоко, соглашусь. Благо, я не успел к нему привязаться даже, не то что полюбить, поэтому… В каком-то плане отец сделал мне подарок. — Но… убийство… — всё не может успокоиться Мишель. — Шелли, ты, кажется, чего-то недопонимаешь. Такие вещи… случаются и, скажу тебе, случаются не так уж и редко. Не из-за нас, нет, оборотни давно живут тихо-мирно за исключением некоторых моментов. Не хочу быть ханжой, поэтому и обвинять никого не смею, но, детка, тебе бы пора чуток привыкать к реальной жизни. — Я… — не договаривает, давится собственным всхлипом, с силой жмуря глаза. — Боже мой, Эдичка, как же тебе плохо… Эдгар крепче стискивает зубы и отворачивается. Не может смотреть на тихо рыдающего омегу, слишком сердобольного, слишком чистого, такого, что никогда не пройдёт мимо, не скажет что-то типа «не моё это дело» и не станет придумывать оправдания, почему не помог. Слишком чуткий, нежный, хрупкий, такой, какого не оставишь без внимания: утащат же, сломают. — Я верю, верю, слышишь? — хватая его за руку, хрипловато шепчет Мишель, упрямо смотря на него сквозь пелену солёных слез. — Верю, что ты не останешься один. Это не для тебя, ты подобного не заслужил. Ты обязательно найдёшь его: того, кто полюбит, кого полюбишь сам. Пара… Может, это и важно, но никогда не будет важнее твоих желаний, — прикладывает холодную ладошку к его груди, туда, где бьётся сердце. — Ты ведь смог полюбить меня. Я ведь никто тебе, совсем никто, а ты столькое для меня сделал… Можешь не верить, это твоё право — я буду верить за тебя. Его бережно усаживают обратно, за кухонный стол. Ему, уже давно не ребёнку, альфе, сильному альфе, повидавшему, пожалуй, даже много, хочется уложить голову на острое плечико и поплакать вместе с ним, вместе с Шелли, так нежно гладящим его по волосам прямо сейчас. Папа когда-то гладил. Когда-то… до того, как он сбежал куда подальше, признав своей семьёй стаю, куда тоже, между прочим, до сих пор не вступил. Ну, так типа он не обязан подчиняться вожаку, хоть и ни разу его не ослушался и по сей день. Папа с тех пор только и делает, что бросает на него те самые, волнительные и печальные родительские взгляды да звонит через день, скромно интересуясь его жизнью. А он иногда даже огрызается, хотя чаще все же бросает что-то типа «всё окей» на отъебись. За это тоже стыдно, но по-другому… по-другому, к сожалению, нельзя. — Любой, совсем-совсем любой, понимаешь? — на грани слышимости произносит альфа в чужое, чуть влажное плечико. — Просто чтобы был. Я б больше ничего не просил. Я б всё для него сделал, всё, Шелли, веришь? Пусть не любил бы меня, пусть даже не рядом был бы. Мне бы хватило просто знать, что он есть. Вот, ходит где-то, счастлив с кем-то. Может… наблюдал бы за ним иногда. Но его нет. Не существует… уже. Понимаешь, да? — Понимаю, — кивает, глотая слезы, и всё продолжает ласково-ласково копошиться в его волосах. Эдик устало прикрывает глаза, мельком подумывая о том, чтобы вот прям так, с тепленьким малышом под боком, и завалиться спать. И ему хорошо, и малышу тоже. Им обоим не помешало бы просто в спокойствии поспать, но судьба, к сожалению, имеет другие планы. Он чувствует, поздновато, но чувствует его. Горько усмехается, понимая, что поспать всё же не удастся, и уже вполне методично убаюкивает омегу. Шелли, к слову, убаюкивается быстро. Устал, бедняжка, перенервничал, выплакал все глазки. Любовь, щемяще-нежная, братская такая, топит с головой, и альфа, используя всю свою обортничесть, тихонечко и бережно переносит худенького омежечку в тёплую постель. Стоит, смотрит на него так ещё пару минут и, опустив глаза, выходит. К нему выходит. Рон не зря вообще вожак. Вожак — это ж… это ж всё для стаи, вся жизнь. Как тяжело проходило расставание с предыдущим… Ещё одного ухода стая не вынесет — все это знают — а Байрон, благо, бросать пока никого не планирует, как минимум потому что привязан к ним настолько же, насколько и они к нему. Эдик к нему тоже привязан, хотя номинально и не часть стаи. Всё ему с рук спускают, потому что «бедный мальчик» и инвалид без пары. Едва ли не единственный случай за всю историю. Впрочем, дело ведь не в этом. Когда-то — не так давно, к слову, — Байрон был для него братом, настоящим старшим братом. Не то чтобы это так уж сильно поменялось сейчас, просто… жизненные обстоятельства. Эдгар не может без наркоты, и все это знают. Потому что он подыхает, медленно, но подыхает каждый гребаный день. И это, вообще-то, больно, этого, вообще-то, не очень и хочется. Эдгар хочет жить, но, к сожалению, долго не проживет. Шелли вот хавает все, что ни скажи. Всё у него окей, ага. Когда лет так через двадцать его окончательно добьет изнутри собственный волк, Чарльз, наверное, скажет его малышу, что он, например, уехал куда-нибудь в Индонезию. Ну, далеко куда-то, путешествовать, развлекаться. Или любовь нашёл, да, и про всех эгоистично забыл. Шелли схавает — все знают — пока сам Чарльз будет забивать крышку его гроба. И Эдгар очень любит своего «братишку», жениха бывшего. Глотки за него готов грызть всем, даже своему обожаемому вожаку. Это, пожалуй, и подломило все их панибратские отношения с Байроном. Ну, тяжело находить общий язык, когда между вами стоит омега. А ведь Шелли никогда не был просто омегой… Он знает, почему пришёл Чарльз. Потому что чувствует, всё и всегда чувствует, особенно пару свою. Чувствует, что рыдает, и мчится как на пожар. Хотелось бы сказать, что бравый защитник. Рыцарь на белом коне, ага. — Что ты ему сказал? — прохладно интересуется вожак, скрестив руки на груди, стоит ему только безвольно рухнуть на диван. — Много чего лишнего. И, если что, будь добр, убеди его в том, что мне и без пары окей, ладно? Скажи там, что я обязательно влюблюсь, просто время ещё не пришло, ну, что-то в этом роде. — И зачем было говорить это? Не боишься, что это у него надолго? — Сглупил. Но ты тоже не забывай, что, рано или поздно… — Рано или поздно что? Сломается под этими речами? Умом тронется? В монастырь уйдёт? Это надо делать грамотно и мягко, чтобы без лишних потрясений. — Кто бы, сука, говорил. — Так, блядь, не бери плохой пример! — картинно всплескивая руками, усмехается Байрон. — Цветочек-то не вечный! Тронешь пальцем — увянет! — А как?! — подрываясь с дивана, выкрикивает Миллз. — Как ему по-другому объяснишь?! Есть предложения?! Я не знаю! Не знаю! Я не мозгоправ и не добрый фей! Я хочу как лучше, но без некоторых вещей тупо не получается! Нельзя постоянно врать ему, недоговаривать! Просто!.. Блядь, ну, почему я чувствую себя говном? Это же не я виноват! Виноват Шелли, который не хочет выходить из своего радужного мирка, так ведь? Так, почему? Почему, папу твоего, так происходит?! — Тише, — поменявшись в лице, спокойно проговаривает вожак. Не Рон — вожак, сразу успокаивая нестабильного зверя, периодически рвущегося наружу, одним только взглядом. — Я не знаю, что с ним делать. Легче, блядь, выкинуть, чем хоть что-то пытаться. А тебе бы не помешало выпустить пар. Давай, вставай, погоняю тебя по лесу пару часов. — Спасибо, — одними губами произносит Миллз, вымотанно давя слабую улыбку. — Да, и… У Мишеля нет никаких серьёзных заболеваний? — Эдгар удивлённо вскидывает брови. — Не смотри так. Оборотни ведь тоже не всё могут почувствовать. Мало ли, проглядел. — Издеваешься? Да от любого человека тухлятиной прёт, стоит лишь подцепить болячку. — Я не просто так спрашиваю. У него не стоит. И меня это волнует. Миллз подозрительно отводит взгляд. Байрону очень хочется опуститься на корточки и проораться в пустоту. Ну, серьёзно, почему не бывает так, чтоб легко и просто? Ну, почему? Сколько ещё говна надо сожрать, чтобы дали наконец отдохнуть? — Никогда не видел кастрированных омег? Тех, что вообще без яиц. Таким обычно дорогие бляди увлекаются. — Быстрее к сути, — чуть раздражённо из-за нехороших догадок отмахивается альфа. — И у нынешней «аристократии» мода такая пошла. Всё для альфы, чтоб не чувствовал в омеге соперника. Их всех в младенчестве чекрыжат, сразу, а они потом считают, что это нормально. Ты тоже там смотри, если всё-таки будут дети у вас, объясни ему, ладно?.. — Господи… — в прострации шепчет Чарльз. Миллз чутка мнется. Понимает, что информация действительно шокирующая для оборотня. То есть, да, трахать шлюшек без яиц как бы прикольно, никто из них заниматься этим не брезгует, но! Никто и никогда не пожелал бы подобного собственному омеге. Это аморальность. Это издевательство. Это буквально лишение омеги половины спектра чувств. Забавы ради, ведь всё так просто у людей… Ему больно смотреть на совершенно потерянное лицо вожака. И он не может вспомнить, когда последний раз видел Байрона таким. — Ну… я пойду? — бочком продвигаясь к входной двери, тихонько спрашивает Миллз. Уже почти думает, что всё. Ага, конечно. Вожак же… — Стоять, — абсолютным приказом звенит в ушах. — Чего ещё я не знаю? — Да так, вроде, ничего… — Вроде или ничего? — Не знаю, — морщится Эдичка, отведя глаза. — После свадьбы жди подвоха обязательно. Папка его по-любому что-нибудь насоветует на первую брачную ночь. — И всё? — По большей части там всё в голове. Всего я знать не могу. — Иди. Через полчаса буду. Эдгар молниеносно выскакивает за дверь. Что-что, а на Шелли действительно только молиться. Так просто ведь усмиряет и его, и вожака… **** — Мише-елюшка! — тщетно давя улыбку до ушей, счастливо тянет рыжик. — Солнце, у меня к тебе предложение, от которого ты не сможешь отказаться! — Правда? — чутка недоуменно улыбается в ответ Шелли, склонив головушку к плечу. — Случилось что? Ты всё-таки выпросил у Морти домработника? — Это всё мечты, — отмахивается омега, смешно сморщив веснушчатый носик. — А тут реальная реальность. Готов? Вижу, что не готов, но… Я БЕРЕМЕННЫЙ! Мишель даже рот от шока приоткрывает на доли секунды, а следом с радостным визгом подрывается с дивана, кидаясь обнять телефон. Потом, правда, доходит, что Эшли прямо сейчас обнять не сможет, но градус счастья это не сбивает. — Я… я!.. Я так рад за вас! — захлебываясь эмоциями, тараторит Одли, не в силах успокоиться и присесть на место. — Боже, боже мой! А какой срок? Кого ждёте? Придумали уже имя? — Я потом всё расскажу, а сейчас самая главная новость. — Это была не главная?! — ТЫ СТАНЕШЬ КРЕСТНЫМ, МАЛЫШ! Шелли весь замирает от восторга, не зная, куда себя деть. Дыхание перехватывает, и в итоге с уст срывается лишь полузадушенный писк вместе с подступающими всхлипами. — А ну! Отставить! Никаких слез! Ты начнёшь плакать — и я начну, а мне волноваться сейчас нельзя! — Прости, прости, я просто… Так счастлив. — Верю, — довольно щурится Эш, закидывая в рот что-то подозрительно напоминающее кусочек сырой говядины, и, увидав в светлых глазах сметение, отпускает задорный смешок. — Ну, не смотри на меня так. Это малыш требует. А кто я такой, чтобы ему отказывать? — А… Я думал, это приукрашивают, ну, про то, как разительно меняются вкусы. — Это ещё цветочки. Я в прошлые два раза на восьмом месяце тупо не выдерживал со своими аппетитами и весь месяц до родов включительно проводил в волчьем обличье, представляешь? Моё человеческое тело просто было не в состоянии столько уместить, я в весе сравнялся с Морти. С Морти, прикинь?! Ты ещё просто его волка не видел! Он как медведь! Огромный! Так у него это с размерами гармонирует, а я был меховым шариком на лапах! Я под конец даже передвигаться сам не мог, он вечно меня таскал, ржал ещё, скотина! Я мог только жрать, только сырое мясо, я всю стаю объедал! У нас очень быстро закончились все запасы, а потом Морти просто не успевал покупать новое, как я все сжирал! Мишель откровенно заливается хохотом, утирая слёзки с уголков глаз. А Эшли оставливаться и не собирается: — Ты только Морти пока не говори, ладно? Рона я уже предупредил, просто… Не хочу, чтобы он узнал, потому что, ну, он всегда становится слишком… нежным, заботливым… А во время беременности, понимаешь, гормоны там бушуют… И я хочу постоянно, много и гру-убо, чтобы придушивал, руки выкручивал, за волосы дёргал и всего-всего такого! Чтобы драл, понимаешь, как в последний раз! Чтобы на грани прям, чтобы был настолько альфой, что меня, с такими огромными аппетитами уже немного другого рода, заставит уткнуться лицом в подушку и хрипеть, потому что даже двинуться от усталости не смогу! У нас бывает такое и не так уж редко, просто обычно для меня подобное всё равно тяжеловато, а сейчас… Он узнает и перестанет себя отпускать. Совсем перестанет, и я начну орать как мартовский кошак! Ты бы видел меня во время двух прошлых раз! Да я ни о чем думать не мог, я жить не мог без его члена! Мне плевать было, где он, с кем он и чем занят. Он меня динамил, а я приходил к нему посреди дня, разгонял всех работников и вот так сразу садился на кол. Сколько он меня мучил… Понимал же, что я не успокоюсь, и постоянно пальцами меня трахал. Но этого мало! Так мало, господи! Я рыдал, я орал, чтобы он мне засадил! Там уже вся стая знала, что меня прёт. Все ему говорили удовлетворить своего омегу, а ему же похер. Похеру ему! Как он решил, так, блядь, и будет! — Это… — уже совсем непонимающе смотрит Мишель, явно слишком смущенный. Понимать-то не понимает, но что-то, видно, кажется ему… странным. Ну, как про тот самый «секс», о котором не то что говорить!.. Думать стыдно! И это всё с учётом того, что пространственное «секс» всё ещё представляется чем-то близким поцелую. — Ой! — Эшли и сам рдеет, прикладываю ладошку ко рту. — Ты прости, я не хотел, просто… гормоны… — Н-ничего, — пытается улыбнуться красный как рак омега. — Так… сколько ты планируешь скрывать это? — Не знаю, — враз сникнув, вздыхает рыжик. — Я ему обоняние опытным путем отбил типа случайно, и он даже поверил… А потом начал беситься, привык же, что всё чувствует, вымещал там на всех свое раздражение. Естественно, из-за этого он стал нервным, дёрганым и очень мнительным. Заметил, в общем, как я ныкаюсь с мясцом. Мясо не увидел, да и компрометирующего ничего тоже, просто понял, что я что-то скрываю… Думает теперь, что я того! Налево пошёл, представляешь?! И плевать ему, что оборотни моногамны! Похеру! Ходит, блядь, рычит на всех, а на меня смотрит вот этими глазами побитой псины, мол, как я мог! А я не мог, понимаешь?! Не мог! — Божечки… — И я о том же! Помнишь, я говорил, что ревность у альф поутихает после рождения ребёнка? Так вот, я соврал! Ни черта не утихло! И почему, интересно, первое, что пришло ему в голову, — именно измена?! За всю историю, кажется, не было ни одного оборотня, сходившего налево от своей пары! Думает, я первым буду, что ли?! — Ну… Он ведь любит тебя. Эшли шумно выдыхает, откидываясь на мягкую спинку дивана. Закидывает в рот ещё пару сочных кусочков, истекающих кровью, жмурится от удовольствия и даже пальцы облизывает. — Всё я, на самом деле, понимаю, — продолжает омега, направив взгляд куда-то в сторону. — Волка лишили главного органа чувств, вот он и мечется, изводит их обоих… Но, блин, голову-то тоже включать надо! Я ведь и оправдаться не могу, потому что тогда придётся рассказать правду! И опять страдать девять месяцев, мечтая лишь о его члене! Господи, господи, Шелли, ты и представить себе этого не можешь! Ему меня связывать приходилось, а всё, что я делал, — так это выл от острого кайфа и этого блядского желания большего, когда он пальцами меня трахал! Это… это издевательство какое-то! Знаю, что нехорошо так говорить, но пусть лучше он думает, что я изменник, чем беременный! Я хотя бы могу развести его на секс, чтоб он на мне всю обиду выместил, а я покайфовал! Не разговаривает, правда, со мной, но это тоже терпимо. Так и так скоро отдуплится, что к чему, — там вдоволь наговоримся. Мишелюшка окончательно проваливается в алые всплески стыда. Смутные ощущения насчёт престранных разговорчиков подтверждаются безапелляционно одним простым словом, которое его и под страхом смерти не заставят произнести. Эшли вот ничего не смущает — всё заливается и заливается соловьём, облекая все свои эмоции в слова, и замечает, что собеседник ни черта не слушает, далеко не сразу. А потом, стоит лишь глянуть на мордашку цвета нежного помидора, смущение настигает и его. Все россказни Миллза про крайней степени смятение, ознаменованное «извращенец в детском садике», становятся ясны как день. Стыдно ж пипец. — Прости, — пристыженно давит из себя Эшли. — Мне все эти гормоны так в голову дают, что… Прошлой моей жертвой был братец, я тогда первый и последний раз видел, чтоб он краснел. Ну… ты останавливай меня, ладно? Шелли, всё не смея поднять взгляда, спешно кивает несколько раз, прикрываясь, словно шторкой, шелком платинового блонда. Эшли глупо хихикает, уже понимая, как пройдут следующие девять месяцев в его жизни. — Как там… Рон? — звучит так тихонько, что Чарльз-младший сначала не понимает, что за вопрос, а, как доходит, лишь более недоуменно хмурится. — В смысле? — Ну, ты же с ним созваниваешься… — Конечно, созваниваюсь, но, солнце, разве не ты с ним живёшь? — Живу… — И-и-и? — Просто, может, там, я подумал… — Я-я-ясно. Поссорились, значит, — насмешливо качает головой рыжик, слопав очередной кусочек мяса с такой блаженной мордочкой, что Шелли вновь ощущает странное смятение. — Давно не разговариваете? — Неделю. — Ого. Это что ж он такого натворил, что ты его так долго мучаешь? — Это… я виноват. — Да ну? Серьёзно? Ты? — Эшли недоверчиво щурится и тут же хмыкает, как бы показывая, что ни на грамм не поверил. — Боюсь, ты просто как всегда взял на себя всю вину, да? — Нет же, всё было не так. Он сказал, что ему не нравится, что я лезу в его жизнь, а я продолжил, и он обиделся. — О-о-о… Классно он это придумал, добрый самаритянин. То есть он тебе в душу залез, переворошил там всё, так ещё и насрал туда на прощание! А потом «не лезь в мою жизнь»! Кайфовый парень, скажу я тебе. — Что? — Я говорю, что, чтобы требовать что-то, надо и самому это соблюдать, а так получается, что он, значит, может делать всё, что пожелает, а тебе лишний раз ножкой шаркнуть нельзя. Ну, разве это справедливо? Я уже не говорю о том, что, вообще-то, это просто эгоистично с его стороны. Свои чувства хранит как зеницу ока, а твои поганит только так! — Неправда! Рон… хороший. Он многое делает для меня, и я действительно благодарен, но мы ведь… По сути, ему просто приходится жить со мной. Никто его не спрашивал, чего он хочет, поэтому… Какое у меня есть право требовать от него чего-то личного? — Мишель, послушай-ка меня сейчас, ладно? И запомни, пожалуйста, что перво-наперво жить с ним приходится именно тебе! Ни черта он не страдает, он в восторге! Сколько тебе повторять? Не ведись на его слова и на его скорбную мину! Рон влюблён в тебя, с первого взгляда влюблён, понимаешь?! Он сам это понимает, но строит из себя черт пойми что, тупо чтобы помучать тебя! Он не просто так вожак, ему дохрена лет, и, поверь, каждое свое слово и уж тем более действие он тщательно продумывает! Ему нужно, чтобы ты не просто любил его. Ему нужно, чтобы ты жить без него не мог, чтобы никогда даже не задумался о ком-то ещё! — Н-нет же… — Нет?! Это мой брат, детка, — я многое про него знаю. Заметил, может, что у него друзей нет? Куча, куча соратников, знакомых и ещё черт пойми кого, но ни одного реального друга! Он только с Морти панибратски общается, а, знаешь, почему?! Потому что ему скучно! Скучно, представляешь?! Даром, что Мортис на сотню лет старше него, вот и забавляются как дети малые вдвоём! А тут ты появился, такой милый и наивный, — естественно, он не мог упустить шанса поиграться! Устроил тут расшаркивания, пиздострадания какие-то! Поверь, ты уже выполняешь его план, и, как только он доведёт свои манипуляции до финала, ты станешь его. Влюбишься так, что уже не отпустит, а, если всё-таки начнёт отпускать, Рон это сразу же исправит. Ты сейчас начнёшь мне доказывать, что это не так, что ты его знаешь, он не такой, но, поверь, я на вашей свадьбе отгуляю раньше, чем рожу. На настоящей вашей свадьбе. Мишель, понятное дело, уже плачет. Тихо всхлипывает и незаметно утирает слезы, вряд ли прислушиваясь к его словам. Эшли тяжко вздыхает, а, когда Шелли случайно поднимает камеру на доли секунды чуть повыше, бледнеет практически мгновенно. Собственный телефон тут же радостно пиликает и сверху всплывает окошко с кокетливым «ни слова», чтобы до него сразу дошло, что всю его речь прекрасно слышали. Эшли и перечить не хочется. Брата он не боится ни в коем разе, но… Но. Именно что «но», потому что у него есть Морти, на котором братец может спокойно отыграться, несмотря на дружбу «не-разлей-вода». Ну, чтоб не повадно было планам его мешать. Силы там, конечно, примерно равны, но нестабильный волк, так долго отвергаемый парой, не жалеет никого, и уж тем более самого себя. Нахрен такое счастье, честно сказать, никому не всралось. — Прости, — в который раз шепчет Эшли, устало прикрывая глаза. — Я не хотел портить тебе настроение и доводить до слез. И, если всё так плохо, поговори с ним, ладно? — Мишель кивает пару раз и вновь шмыгает носом. — Ну… созвонимся ещё.