Spring

«Come on, little lady, give us a smile» No, I ain't got nothin' to smile about I got no one to smile for, I waited a while for A moment to say I don't owe you a goddamn thing

Halsey — «Nightmare»

      Отец исчез из её жизни спустя несколько месяцев после начала распространения заразы. Со временем черты его лица стёрлись — остались только регулярные напоминания матери, что Ребекке достались от него глаза и характер. В остальном память выталкивала все детские воспоминания, оставляя лишь фрагменты, вроде тех, когда Питер зажимал ей уши, а она всё равно слышала крики за стенкой и размашистые удары. Всегда после этого наступал момент, когда брат накрывал её и себя плотным одеялом, командуя притвориться спящей: отец заходил в комнату, впуская с собой тихие всхлипы матери, и гладил Ребекку по волосам дрожащей ладонью, ничего не говоря. Потом дверь закрывалась, приглушая очередную ссору.       Питер один раз попытался вмешаться — отец разбил ему нос и пригрозил, чтоб больше не лез.       Родители ругались постоянно: по пути к тёте (чей дом оказался разграблен), после того как присоединились к группе из двух других семей (которых потом убили мародёры), в карантинной зоне, где им выделили небольшую обшарпанную квартиру. Ребекка не помнила названия города — она многое забыла из-за постоянного стресса, ночных кошмаров и вида вечно побитой матери.       Отец никогда не был груб, всегда носил жену с детьми на руках, но после их побега из дома что-то в нём перемкнуло…       Он ушёл посреди ночи. Очередной конфликт с криками и ударами закончился тем, что поутру от главы семейства осталась лишь холодная постель. Мать выдала что-то про путешествие за семейными альбомами, в которых могла быть фотография Кевина. Она ведь часто попрекала мужа, что тот даже не попытался спасти их младшего сына. Какое-то время этого объяснения действительно хватало — во всяком случае, маленькая Ребекка перестала спрашивать, куда же отправился папа…       А с возрастом ей стало всё равно.       Вскоре у семьи появилась проблема иного толка: незнакомые мужчины. Мама приводила их домой и запиралась в комнате, после чего слышались странные скрипы кровати, от которых лицо Питера кривилось в отвращении; либо уходила с ними в ночь и возвращалась изрядно потрёпанная, не редко с синяками на лице и разбухшими губами. Она постоянно улыбалась Ребекке сквозь боль, говорила, что это «просто друзья, которые помогают мамочке добывать талоны на еду», а потом уходила в соседнюю комнату и курила, сдавленно рыдая.       Они всё шастали и шастали, мелькали перед глазами, оставляя в детской памяти неразборчивый образ чего-то ужасного, но долгое время необъяснимого. В один день этот поток кривых лиц прекратился. Кто-то из них, здоровенный шкаф метра под два ростом, очень уж характерно посмотрел на игравшую с куклой Ребекку, хищно оглядывая только-только начавшее взрослеть тело, озвучивая такое странное и непонятное «если с ней, то заплачу в три раза больше».       Питер тогда чуть не погиб — он схватился за нож и попробовал выгнать мужика, из-за чего началась драка. Вмешались прибежавшие на крики соседи. В итоге у него остался кривой шрам на подбородке, и плохо работали пальцы перебитой левой ладони, а мама перестала приводить домой незнакомцев. Только с годами до девочки дошло, чего именно хотел тот амбал, и в чём была главная причина того, что брат не выдержал и сорвался, рискуя собой.       Лишь одно из мелькавших тогда лиц осталось в их жизни — Мигель. Со временем он захаживал всё чаще — трепал Ребекку по волосам, приговаривая, какая красавица растёт, и шутливо грозил Питеру пальцем, стоило подростку нахмуриться от одного его вида. Это был мужчина лет сорока пяти, лысый, в татуировках и с металлическими вставками на нескольких зубах — когда он улыбался, то делал это максимально широко, забавляясь тем, как пугает девочку. Некогда мигрант из Мексики и отсидевший в тюрьме бандит занимался в карантинной зоне не самыми чистыми делами, но с его появлением семье начало хватать талонов на еду, и жизнь стала поспокойнее…       В какой-то момент Мигель просто перестал уходить — так и остался с ними, когда мамин живот начал округляться на глазах. Ближе к последнему триместру беременности карантинная зона пала — и семье пришлось бежать дальше. Поиски безопасного места привели их в Сильвер-Лейк — курортный городишко в Колорадо, некогда славившийся своими многочисленными коттеджами и уютным отелем. Только-только сформировавшаяся община приняла путешественников, став их домом на долгие годы. Там же с разницей в год родились два младших брата Ребекки — Даниэль и Пабло. Мигель плотно закрепился в их семье, возомнив себя отцом, и принялся за воспитание всех четверых отпрысков с особым рвением…       Так что жизнь Ребекки ничем не отличалась от жизни других выживших после вспышки кордицепсной церебральной инфекции. Она тоже не раз сгорала изнутри, делала трудные выборы и марала руки, закрепляя своё право увидеть новый день — как и все, кому удалось продержаться достаточно долго, чтобы вызубрить правила мутировавшего мира. Девушка никогда не отрицала собственных грехов, да и не считала себя жертвой обстоятельств — она просто училась у старших и адаптировалась под условия, предлагаемые жизнью. И если от биологического отца ей достались глаза и характер, то от матери — жертвенность во имя семьи и привычка расхлёбывать проблемы любой ценой. Выследить, убить, пытать — всё сделает, скрипя зубами, заталкивая как можно глубже сострадание, умудрившееся каким-то образом не иссякнуть за долгие годы.       — Ты способная, но слишком характерная, — говорил ей отчим, после того как в очередной раз размашисто ударил по лицу, сбивая с ног, наказывая за неподобающий взгляд в его сторону. — Вставай!       И она вставала. Удар — и снова встаёт, со временем научившись ходить без хромоты, даже когда тело ломит от синяков. Мигелю стоило отдать должное: он относился ко всем четырём детям как к равным, независимо от наличия или отсутствия кровного родства, и её поколачивал так же, как сыновей. Приучал терпеть, превозмогать боль, не нарываться на неприятности. Но стоило чужакам позариться на кого-то из семьи, он собственным примером показывал, что на людях нужно защищать своих, даже если кто-то из них не прав. Ошибки можно разъяснить дома, словами либо более примитивным методом, к которому мужчина прибегал гораздо чаще.       Его главное правило было простым: «Никто извне не должен знать, что внутри семьи есть раскол — иначе нас убьют».       Он же отвечал за их образование: давал основы письма, чтения и счёта, научил испанскому и преподавал историю. Несмотря на бандитское прошлое, Мигель пытался поднатаскать отпрысков не только в вопросах выживания, но и дать им знания, некогда ценившиеся в обществе. Язык же и вовсе подходил под оба пункта — в критических ситуациях очень выгодно переговариваться так, чтобы понимали лишь свои.       Но ни бросивший их отец, доказавший, что стоит полагаться лишь на себя; ни мать, привившая ей примером жертвенность во имя близких; ни брат, показавший, как бездумно и отчаянно можно защищать тех, кто дорог; ни отчим, приучивший превозмогать боль и бороться, даже когда невозможно сделать полный вдох грудью… Никто из них не научил её выживать так отчаянно, как это сделал Дэвид.       Дэвид.       От одного лишь имени в ней вскипала терпкая смесь из отвращения и сжигающей изнутри ненависти. Он уже жил в Сильвер-Лейк, когда Ребекка ребёнком попала в город, и сначала казался странноватым, но абсолютно безобидным соседом — ровно до момента, пока она не стала ему интересна.       Это случилось на пятую зиму с начала распространения инфекции. Ей было шестнадцать, ему — тридцать три. Конкретные намёки и заигрывания, неуместные короткие касания — девушка игнорировала всё, ускользала в сторону других жителей и старалась не оставаться с ним один на один, не желая громким отказом создавать проблему. Положение семьи в тот момент было шатким — сложная ситуация с продовольствием, много людей пострадало при нападении мародёров, а Дэвид хорошо пригрелся под крылом лидера общины. Отчим не видел в происходящем проблемы, скорее наоборот — хорошую для разыгрывания партию.       — Ну что ты начинаешь? — ворчал Мигель, сидя за обеденным столом и наблюдая, как девушка моет посуду в ведре с ледяной водой. — Ничего же сложного: будь паинькой, вовремя закрой рот и роди ему парочку детишек. Ты же женщина: если надо, всегда можешь раздвинуть ноги. И заодно ты обеспечишь братьям безопасность — Дэвид явно метит в лидеры.       Ребекка тогда лишь мельком глянула на Даниэля и Пабло — они сидели на полу, играли машинками и, казалось, вообще не вникали в суть разговора. Маленькие, беззащитные, и такие дорогие сердцу, что на секунду в голове действительно мелькнула мысль поддаться, быть хорошенькой и удобной. Но вспомнив все те неуместные взгляды и касания, подросток оторопела.       — Если он такая выгодная партия — ляг под него сам, Мигель.       Она не стала даже уворачиваться — пощёчина обожгла лицо, и над ухом прозвучала ругань отчима. Мама, стоявшая поодаль, только бросила на них тяжёлый взгляд. Она не лезла в методы воспитания мужа, отдаваясь полностью заботе о младших детях, и от того очень быстро потеряла связь со старшими. Питер, будучи уже двадцатилетним крепким парнем, часто пропадал в компании сверстников на вылазках и охоте. И Ребекка хотела так же, даже таскалась осматривать округу со взрослыми, да только у Дэвида на неё были совершенно иные планы.       Ей было семнадцать, когда он попытался применить силу. Порядком перенасытившись этой игрой в кошки-мышки длиною в год, Дэвид решил действовать активнее. Он зажал её в переулке возле столовой, принялся уговаривать, что он нормальный, не обидит, и ей, такой молодой и способной, будет с ним очень хорошо и надёжно. Ребекка не выдержала давления. От омерзения, от ощущения неправильности, от вмиг обострившегося отвращения она не думала — просто принялась кричать, вырываться, даже в глаз ударила, от чего мужчина убрал руки и позволил ей сбежать. Она никому не рассказывала об этом, кроме Питера.       И это была ошибка.       Через месяц, на вылазке, в окружении ещё троих выживших, которым доверял отчим (Мигель при всей своей жесткости в воспитании уж слишком тщательно подходил к выбору, переживая за безопасность), девушка попала в ловушку. Удар по голове — и темнота, ровно до момента, пока она с тошнотворной болью не приходит в чувства, оказавшись привязанной к трубе в ледяном подвале. Дэвид всё спланировал: тогдашнему лидеру нужен был повод для конфликта с соседним поселением, а ему самому — уединённое место, где он сможет сломать девчонку без свидетелей.       При наличии верных людей и авторитета главы общины это было легкой задачей.       — Ублюдок, — прошипела Ребекка, дёрнувшись всем телом — бесполезно. Руки были очень плотно связаны, труба потрескавшейся краской царапала кожу, а промёрзший пол доводил мышцы до состояния натянутой струны, выкручивая ноги.       — Ну-ну, — нарочито-ласково начал мужчина, присев на корточки и взяв её за подбородок цепкими пальцами. На попытку укусить он сильнее впился в нежную кожу, до следов от ногтей, не давая отвернуться. — Не надо так. Тебе ещё понадобятся силы, малышка.       — Когда Мигель и Питер узнают, от тебя мокрого места не останется! — она рычала, злилась, пытаясь не дать страху завладеть разумом, пока сердце гулко билось в груди. Тёмный подвал с одним-единственным маленьким окошком, силуэты за спиной Дэвида, сам мужчина, чей взгляд от вседозволенности ситуации выражал крайнюю степень возбуждения — всё это доводило психику до предела, стирая всякую грань между трезвым рассудком и таким простым человеческим страхом.       — И что же они узнают? Что уроды из другой общины навредили их беззащитной малышке и убили двоих наших? — Только осознав услышанное, она ощутила, как его ладонь пахнет кровью, от чего желудок скрутило. — О, ты им расскажешь правду? Ну конечно, все же поверят маленькой влюблённой девчонке, вечно снующей у меня под ногами, а не нескольким взрослым мужчинам, с которыми я всё это время был на вылазке в другой части леса. Конечно-конечно.       Он общался с ней надменно, властно, будто объяснял элементарные вещи маленькому ребёнку. От былого трепета и нежности не осталось ни следа — только отчётливое самодовольство от ощущения полной власти.       — Ты — моя, — прошипел Дэвид с нажимом, придвинувшись ближе, говоря чуть ли не в самые губы, ловя такой манящий беспомощный ужас в карих глазах.       Ребекка не могла пошевелиться — мозг будто заблокировал все конечности от страха, вынуждая смотреть и не рыпаться, пока тело дрожало от холода и пробивающих психику образов в голове. И всё же какие-то остатки возражений в ней нашлись, раз уж, несмотря на всю беспомощность, она нашла в себе силы оскалиться и прорычать в ответ:       — Пошёл ты! Никогда я не была и не буду твоей!       — Не хочешь? — наигранно-обиженно уточнил Дэвид, задумчиво цокнув языком. — Тогда вот тебе сделка: если выживешь, я тебя не трону. Но только при одном условии: ты всегда будешь при мне и безоговорочно выполнишь любой мой приказ, иначе на твоём месте окажется всё твоё семейство. Ты же не хочешь, чтобы малыши замёрзли насмерть или оказались заперты с заражёнными? Нет? Кивни, если поняла меня.       Ребекка хотела возразить, докричаться до здравого смысла других присутствующих, искренне желала вскрыть ему глотку, но вместо этого она лишь послушно кивнула, ощущая, как намокли от подступающих слёз глаза. Ей никогда не было так страшно, так жутко, так боязно от осознания, что другие могут сотворить всё, что только захотят, и не понести за это никакого наказания. От одного лишь упоминания маленьких братьев в памяти всплыла, казалось бы, выцветшая за годы картина, как заражённые рвут Кевина на части — небывало ярко, будто всё случилось вчера, а не шесть лет назад.       — Вот и умничка. — Дэвид отпустил её и выпрямился, окидывая довольным взглядом, будто перебирая в голове два варианта — сдержать слово или воспользоваться ситуацией. Победило первое. — Парни, займитесь ею как договаривались.       Он не стал дожидаться, не стал вслушиваться в её проклятия на испанском — только развернулся и пошёл на выход, пока группа из пятерых мужчин коршунами окружила подростка. С возрастом Ребекка высекла из воспоминаний многие фрагменты, но в тот вечер она запомнила всё: каждый удар, каждую лапищу, сдиравшую одежду и касавшуюся беспомощного тела, каждый голос, рассказывающий ей, что бы он сделал, если б не приказ Дэвида не насиловать. В какой-то момент от боли она потеряла сознание, уже давно охрипнув от криков и не ощущая, где что повреждено — всё тело казалось одним огромным синяком от побоев.       Когда она пришла в себя, рядом никого уже не было — только фляга и складной нож лежали на полу, где её и бросили, отвязав от трубы, пока была без сознания. Грубые верёвки стёрли запястья в кровь, грудью было невозможно сделать полный вдох, даже встать у неё получилось далеко не сразу — в голове был туман и сдавливающая тисками боль. Воды ей оставили на малюсенький глоток — сугубо губы намочить без возможности утолить жажду.       Выбравшись на улицу, в темноту ночи и власть ветра, обдающего нагое тело холодом поздней осени, Ребекка не сразу, но сориентировалась, где её держали — в одном из домиков неподалёку от заброшенного отеля, где часто сновали заражённые. Она примерно понимала куда двигаться и как добраться до поселения, но сделать это в одиночку, когда из одежды лишь трусы и кеды, ноги на каждом шагу предательски дрожат, а из оружия — нож, казалось практически невозможным.       Но «практически» не значит «невыполнимо», а когда желание выжить смешивается со страхом причинения вреда самым близким, организм сам находит силы двигаться дальше.       Ребекка шла всю ночь — спотыкалась, падала в мокрую после ливня землю, теряла ощущение реальности, приходила в себя, вставала и хромала дальше. От постоянного холода и боли тело со временем перестало ощущать что-либо — все чувства смешались в один сплошной неразборчивый комок изнеможденных нервных окончаний.       Потревоженные дождём заражённые разбрелись по округе, но каким-то чудом она встретила лишь одного из них. Бегун оповестил о себе возбуждённым криком, и девушка успела выставить вперёд руки, не дав себя укусить, после чего они оба оступились на краю, где от постоянных дождей обвалилась земля, и кубарем пролетели пару метров вниз по склону из грязи и торчащих корней деревьев. Девушка не знала, как нашла в темноте выпавший нож и смогла отпихнуть ногами прыткого заражённого, помнила лишь как несколько раз вонзила лезвие в поражённую плоть, после чего упала рядом, переводя дыхание, пытаясь не отключиться.       Ей нельзя было отключаться.       Ребекка дошла под утро. Её чуть не убили дозорные — спутали перемазанную в грязи и крови хромающую фигуру с очередной заражённой, но, приблизившись, узнали девчонку из пропавшей группы добытчиков. Показательно встревоженный Дэвид собирал отряд на поиски, но ему приказали дожидаться утра. Так что когда ворота открылись, впуская её в сопровождении двух дозорных, мужчина был первым кто кинулся на помощь, накрывая курткой и беря на руки, нарочито-громко приговаривая «бедная малышка, ну ничего, ты уже дома», когда она окончательно провалилась в темноту.       Ребекка тогда еле выжила. Она тяжело заболела, неделю провела практически в беспамятстве, температуря и иногда крича, а после с месяц восстанавливалась. Дэвид не давал о себе забыть — захаживал, интересовался как она, приносил еду, за что получил статус заботливого и очень чуткого человека в глазах общественности. Питер пытался выяснить у сестры правду, даже выдвигал вполне соответствовавшие реальности теории, но она так и не решилась признаться. Сначала боялась, вспоминая, что с ней сделали, а потом в этом не было никакого смысла — война с соседней общиной продлилась недолго, они потеряли часть людей, и в рассказы пережившей шок девчонки никто бы не поверил.       Тем более в отношении такого героя как Дэвид. Того, кто нашёл надругавшихся над ней вражеских разведчиков, участвовал в нападении на общину этих ублюдков и постоянно помогал её семье. Ей только и оставалось, что прикусить язык и наблюдать, адаптируясь под новые условия ради выживания близких…       Дэвид сдержал обещание — он её и пальцем не тронул за годы, что девушка провела рядом. Таскал везде с собой и учил выслеживать, пытать и убивать, создавая послушную и крайне эффективную ручную зверушку. Мужчина сам вкладывал ей в руки нож и показывал болезненные точки, повредив которые можно было заставить человека говорить; сам показывал куда стрелять, чтобы обездвижить жертву и притащить ещё живой в общину; сам объяснял, как эффективно убивать. И чёрт бы его побрал, но она быстро овладела ремеслом и была в нём хороша — каждый раз, оборачиваясь, давя внутри отвращение к собственным действиям, Ребекка ловила его полный неподдельного восхищения взгляд.       Девушка стремилась быть лучшей — самой сильной, самой эффективной, самой жестокой и бесчувственной, лишь бы не нашлось повода списать её в утиль и забрать у семьи статус неприкосновенных. Каждая погубленная ею не с целью самозащиты душа была платой за выживание дорогих сердцу людей, и собственноручно оставленный после шрам на внутренней стороне предплечья — напоминанием о том, какой ценой даётся безопасность.       — Это ведь Дэвид тебя тогда так избил, а не чужаки? — спросил Мигель на одной из совместных вылазок спустя несколько лет, специально отойдя подальше от их группы, считывая ответ по тому, как быстро дочь отвернулась. — Я должен был догадаться раньше. Если б ты сказала… прости.       — Ну и день! — подал голос шагающий за ними Питер. — Оказывается старый хрен умеет извиняться, а моя сестрёнка все эти годы врала мне. Сразу видно чьё воспитание! — он будто намеренно толкнул её плечом и пошёл дальше.       Их отношения давно охладели. Некогда заботливый и готовый защищать родных ценой жизни Питер отстранился ото всех, ушёл с головой в общество компании друзей, позабыв про мать и сестру. Он ненавидел Мигеля и бесился с того как они все носились с Даниэлем и Пабло. А уж постоянное нахождение Ребекки подле Дэвида вообще вбивало последний гвоздь в гроб их некогда тёплых взаимоотношений.       Он не хотел слушать никаких оправданий и замечать стараний — ему претил сам факт. Для Питера было предательством то, что она приняла отчима на место отца, полюбила младших братьев и смела якшаться с уродом, кинувшим ту на произвол судьбы. И не важно, что именно благодаря её жертвам парень, уже почти мужчина, всегда ходил на вылазки более безопасным маршрутам и не голодал в особо холодные зимы.       Так что Ребекка ничего не ответила — только мрачно улыбнулась и пошла дальше, не желая развивать эту тему. Уже было поздно что-либо размусоливать. Она росла, превращалась из послушной девочки в женщину, с которой считались, а Дэвид всегда был рядом — как вездесущая тень, как напоминание что именно он — причина её совершенства, будто скульптор, постоянно доделывающий великолепную статую.       Он видел в ней шедевр, созданный его руками.       Она же ненавидела себя за каждый раз, что не решилась воткнуть нож ему в глотку.       Шансы были. Иногда Ребекке казалось, что он намеренно давал ей возможность — будто проверял, рискнёт или нет. И девушка не понимала себя же, задавалась вопросом, почему медлила, но всему могла найти оправдание: то вновь община была в опасности, и он был значимой фигурой в обороне; то Дэвид прибрал к рукам власть, сменив почившего лидера, и лучше уж он будет жив — так безопаснее для семьи; то ещё какая-то причина, помогавшая усыпить совесть.       А потом за его спиной начал вечно маячить Джеймс — молодой мальчишка, послушный щеночек, виляющий хвостом на любой приказ и вечно следящий за ней, будто ожидая нападения ежесекундно. Несмотря на то, как близко Дэвид подпустил Ребекку к своим планам, самым первым о происхождении мяса на столе узнал именно парнишка и он же занимался разделкой. Её поставили перед фактом значительно позже, выдвинув очередной ультиматум: «либо с нами, либо против нас». И в который раз, видя перед глазами братьев, нуждавшихся в безопасности, Ребекка заключила сделку с дьяволом, упрямо уговаривая себя, что надо будет — она сможет это прекратить и уничтожить Дэвида.       Как оказалось, для этого нужно было потерять самое дорогое…       Это была двадцатая по счёту зима. Тяжёлая, голодная, холодная, вынуждавшая идти за припасами и на охоту всё дальше и дальше. Сильвер-Лейк еле выживал, и всё же Ребекка до последнего не позволяла младшим братьям лезть в дальние вылазки. Даниэль и Пабло выросли, стали крепкими парнями благодаря её вечным сделкам с совестью, из-за которых семье гарантированно доставалась еда в нужном количестве. И хотя им было уже семнадцать-восемнадцать лет, и она в их возрасте уже вовсю помогала обеспечивать общину всем необходимым, женщина до последнего не хотела их отпускать.       О том, что восемнадцатилетний Даниэль ушел с группой к Университету Восточного Колорадо в Боулдере она узнала уже по факту, когда сама вернулась с охоты. Обычно Дэвид не отпускал новую группу, пока не возвращалась старая, но в этот раз он сделал исключение — и Ребекка знала истинную причину. Как бы он не был к ней лоялен спустя годы, держать молодого парня в Сильвер-Лейк — тратить ресурсы напрасно, так что лучшим вариантом было отправить его втихую, а там уж сам будет проситься в вылазки, почуяв свободу.       Если выживет, конечно.       Ребекка понимала, что это когда-нибудь произойдёт, осознавала, что уже не нагонит его в одиночку, но когда из отряда вернулась лишь потрёпанная треть, рассказывая про напавшего на них психопата с малолетней девчонкой, внутри всё перевернулось. Даниэль погиб один из первых — так ей сказали, и спустя пару дней, когда она добралась до университета с небольшой группой, дабы забрать оставшееся на погибших оружие и ещё пригодное к использованию снаряжение, его тело оказалось у главного входа. Он лежал на вершине ступенек — разодранный заражёнными, почти что неузнаваемый, если не считать чудом сохранившейся половины лица.       Ребекка тогда впервые за все годы позволила себе проявить эмоции при других жителях общины: она упала на колени, зажимая рот ладонями, лишь бы сдержать крик, от которого горели лёгкие. Из корпуса университета доносились стоны и вопли — бегуны собрались внутри, и как бы ни было больно, издать хоть один громкий звук значило подставить группу.       Жизнь продолжалась. Остальные выжившие проходили мимо неё, переступали через тело почившего собрата — двигались дальше, намереваясь успеть разведать как можно больше, пока их не обнаружат заражённые. С ней остался только Джон — одногодка, по совместительству старший брат восемнадцатилетней Хлои и один из двух людей, которых она могла назвать друзьями. Ребекка не спорила, когда он увязался следом, и даже сейчас, ощутив, как он взял её за плечи, потянув наверх, не стала упираться — встала на шатающиеся ноги и позволила себя обнять, пряча проступившие слёзы в жилетку мужчины.       — Мне жаль, — прошептал Джон, прижимая женщину к себе, попутно осматривая округу. Она ничего не ответила.       Ребекка молчала, если не считать сказанных сугубо по делу фраз. Когда они двинулись вслед за группой, осматривая тела убитых, и когда отправились обратно домой — она не произнесла ни слова, пытаясь игнорировать выпытывающие взгляды и сугубо формальные сожаления окружающих.       — Мне не нравится твоё молчание, — сказал ей Джон во время привала на полпути к Сильвер-Лейк, нервно потирая щетину на подбородке, обкалывая пальцы. — Что ты задумала?       — Найти и убить ублюдка, — ледяным тоном ответила Ребекка. — Мучительно, медленно, отыграться за все, что случилось с Даниэлем.       — И ты правда получишь от этого удовлетворение? — уточнил он. По лицу так и читалось «подумай что говоришь». — Всё время мне твердила, что пытки — самое отвратное, что тебе самой от этого тошно, а теперь?       — Ты не понимаешь! — громко возмутилась она, чем привлекла внимание рассевшихся неподалёку мужчин.       — Нет, я понимаю, — уже строже произнес он. — И понимаю что ты не такая, Бекки.       Ребекка ничего не ответила, только поджала губы и отвернулась, не желая его видеть. Джон, пришедший в общину с несовершеннолетней сестрой незадолго до внедрения каннибализма, ворвался в её жизнь вихрем. Их отношения состояли из непоняток и откровений, смешанных с сексом по дружбе и душевными разговорами под звёздами. Им обоим безумно нужна была любовь, но они не умели её проявлять. Вот и имели, что получилось: знали самое глубоко сокрытое, но так и оставались чужими людьми.       Но Джон был прав — она не такая. Ребекка задумывалась об этом каждый раз, как лезла на вылазки. Группы выходили регулярно — прочёсывали округу, выискивали психопата с девчонкой, и она никогда не упускала возможности пойти с ними. Не высыпалась, выматывалась, но продолжала ходить на поиски, всё неуверенней отвечая себе же на вопрос, чего хочет этим добиться. Отомстить? В этом не было смысла, это не вернёт Даниэля. Залечить душевные раны? Это тоже не поможет. Обезопасить семью? Постоянным риском не вернуться им не поможешь.       Всего один раз она не пошла — и группа будто на зло столкнулась с психом и его мерзавкой, из-за чего вернулась лишь половина. После этого женщина взялась за поиски ещё более рьяно.       Ребекка перестала ночевать в одном доме с родными — не могла смотреть в глаза вдруг обеспокоившемуся Питеру и вечно оплакивающей потерю сына матери. Она перебралась к Джону и Хлое — они жили вместе на чердаке одного из некогда магазинов, где на первом этаже до сих пор стояли никому не нужные игровые автоматы. Брат с сестрой обустроили там просторную кровать из деревянных поддонов, коробок и матрасов, небольшую кухню и зону отдыха с книжным стеллажом и дырявым креслом. Больше ничего им и не было нужно, и подругу они к себе пустили с заметным облегчением — так было проще иной раз проследить, чтоб она хотя бы регулярно ела и спала, отвлекшись от гонки за призраками.       Но чем дальше это заходило — тем больше их беспокоило её состояние. И когда в город дошла новость, что Дэвид обнаружил девчонку, они перешли к радикальным мерам…       — Ты издеваешься?! — возмутилась Ребекка, видя, как Джон преградил ей путь к двери. Хлоя по приказу брата закрыла их на ключ с другой стороны и закрыла уши.       — Ты никуда не пойдёшь! Достаточно! — рявкнул он. — Посмотри на себя! Остановись! Ты в таком состоянии только себя погубишь!       — Если он нашёл девчонку, значит и псих, убивший Даниэля, здесь! — она сжала кулаки, пытаясь не сорваться. — Ты хоть понимаешь, что это значит?!       — Да, что ты никуда не идёшь! Сделай хоть шаг к двери, попробуй меня оттолкнуть — и я тебе обещаю, я буду с тобой драться, если это позволит спасти твою жизнь!       Они тогда действительно подрались. Ребекка попробовала «по-хорошему» — попыталась обойти, толкнуть в крепкие плечи, но мужчина не сдавался, и в какой-то момент они перестали сдерживаться. Удар за ударом, блок за блоком, они завалились на пол — она вырывалась, он хватал и валил обратно, не давая сбежать, рассчитывая лишь на момент, когда подруга выбьется из сил, прекрасно чувствуя, что та не дерётся всерьёз — не позволяла себе навредить ему.       — Ненавижу тебя… — прошептала Ребекка, еле дыша от усталости, вновь оказавшись под ним. Джон прижал её запястья к полу и заглянул в глаза:       — Твоё право. Но пусть другие занимаются поисками этого психа. — Он выдержал короткую паузу, сдув с лица прилившую прядь вьющихся волос. — На счёт «три» я убираю руки, договорились?       Она просидела у них взаперти несколько часов. Джон подпёр спиной дверь, всем своим видом давая понять, что никуда её не пустит, и даже не пробовал начать хоть какой-то отвлечённый диалог — знал, что та из упрямства и обиды проигнорирует. Лишь когда пришла Хлоя с новостями о том, что выдвинувшаяся на поиски группа вернулась (и далеко не в полном составе) с пленницей, мужчина демонстративно отошёл в сторону, дав подруге возможность спешно уйти.       Дэвид притащил девчонку. Остальное Ребекку, как она пыталась сама себя убедить, не волновало. От магазина с игровыми автоматами до дома Джеймса, где на втором этаже были клетки и разделочная для добычи, было идти от силы минут пять. У входа не было охраны, лестницу наверх она пролетела на одном дыхании. На одном из крюков за дверью женщина увидела свежего оленя, но больше её волновала возня в комнате дальше.       — Зачем ты притащил её? — вместо приветствия спросила Ребекка, зайдя в помещение без стука, и глянула на Джеймса — тот как всегда таскался за лидером верным пёсиком и сейчас возился с ножами, бросив на неё недовольный взгляд. Дэвид обернулся, улыбнулся наигранно-обворожительно и снова отвернулся, проигнорировав вопрос. Мужчину интересовал объект в клетке — да что там, женщине самой было интересно, и, обходя загораживавший обзор разделочный стол, она всё прикидывала, как же выглядит та мерзавка, посмевшая с напарничком причинить ей столько боли…       А это был ребёнок.       Ребекка замерла на месте, растерянно рассматривая лежавшую за прутьями девочку в беспамятстве. Сколько ей? Двенадцать? Тринадцать? Четырнадцать? Совсем ребёнок. Слушая рассказы выживших, женщина представляла кого-то постарше — более опасного, более, чёрт побери, осознанного, чем девочка-подросток, которой бы ещё в куклы играть. И Дэвид… скосив взгляд на мужчину, она вдруг заметила какими глазами он смотрит на неё. Он так же заинтересованно глядел на саму Ребекку, когда решил сделать её своей.       Заинтересованность. Желание. Власть. Вот что в нём сейчас преобладало. Вся та ненависть, вся та злость, что бурлила внутри неё — всё заглушилось осознанием, что у лидера общины на пленницу свои, более специфические планы, уж очень знакомые ей самой.       — Дэвид, — предостережения в её произношении хватило, чтобы мужчина полностью отвлёкся и посмотрел на неё, — она ещё ребёнок.       Возможно, годы бок о бок сказались на их взаимоотношениях. Лидер общины и сам не заметил, как начал считаться с её мнением: прислушивался, иногда принимал во внимание советы и даже после этого предупреждения его глаза ненадолго протрезвели.       — Она способная. Такие нужны общине.       — Другие не одобрят, — буркнул со своего места Джеймс. Судя по тону — уже не первый раз.       — Не верю, что говорю это, но он прав, — подтвердила Ребекка, и от возникшей на лице Дэвида ухмылки ей стало не по себе. — Ну ты и ублюдок.       Она часто позволяла себе оскорбления в его адрес либо просто говорила как хочет свернуть его уже дряблую шею — всегда на испанском, просто чтоб выговориться вслух и успокоить клокотавшее внутри негодование. Наверняка мужчина прекрасно догадывался по тону и некоторым особо известным словам, что именно слышит, но то ли его это забавляло, то ли он просто не видел проблемы — реакции никогда не следовало.       — Людям придётся смириться и принять это.       — Лучше не закрывай глаза на то, что жители Сильвер-Лейк уже давно не хотят принимать твои хобби, — парировала Ребекка, сложив руки на груди.       — Они всё ещё живы благодаря им, — уверенно заметил Дэвид. — Кто не примет — тот долго не протянет. Нам нужны умеющие выживать женщины, и упускать возможность я не намерен.       — Ты не будешь лидером вечно. Кто-то займёт твоё место.       — И я не удивлюсь, если это будешь ты, — от возникшего на её лице удивления он ухмыльнулся ещё сильнее, наслаждаясь реакцией. — Я хорошо тебя обучил. Когда придёт время, ты поймёшь, почему я поступал именно так и будешь даже более жестокой. Но, — мужчина поднял вверх указательный палец, требуя обратить особое внимание, — это случится ещё очень не скоро. Я пока пойду — нужно отправить ещё людей на поиски того психопата.       Дэвид не стал дожидаться ответа — развернулся и пошёл на выход, замерев на секунду лишь тогда, когда ему в спину прилетел ответ Ребекки:       — Это случится совсем скоро, старик.       Он ничего не ответил — так и ушёл, проигнорировав её выпад. Ребекка глянула на Джеймса — тот быстро отвёл взгляд и продолжил возиться с ножами. Она же пыталась не смотреть на лежащего в клетке подростка. Ей хотелось, даже очень, найти хоть что-то, что объяснит, как девочка в таком возрасте вообще выжила и смогла навредить стольким людям, но страх поддаться совести был выше. Девочка, ещё совсем ребёнок. Внутри комом встала… жалость? Сочувствие? Понимание? Женщина сама себе не могла до конца объяснить, что именно ощущает.       Но точно не желание истязать и мучительно убивать.       — Её? — она показала на лежавший на столе рюкзак и получила короткое «угу». Любопытство взяло верх, и Ребекка принялась осматривать лежавшие в нём вещи: медальон Цикад на имя некой Райли, два сборника шуток, неизвестная ей книжка, цветастый робот, кассетный проигрыватель, потрёпанная временем фотография, заляпанное кровью письмо с подписью «Навсегда… твоя любящая мать Анна» и нож.       Последний — единственное, что хоть как-то возводило Элли (чьё имя было указано в письме) в разряд опасности, но всё остальное… обычные детские штучки и безобидные человеческие памятные предметы. В письмо матери она не вчитывалась — пробежалась взглядом, сделала неутешительные выводы, сравнив с собственным папашей, и на этом всё. Видавшую жизнь фотографию женщина какое-то время рассматривала, задаваясь вопросом, кто на ней изображен. Светловолосая девочка никак не походила на их пленницу, а мужчина на фото был ей незнаком. Был ли это тот самый псих, перерезавший кучу её соседей? Что его связывало с этим ребёнком?       Чем больше было у Ребекки вопросов — тем сильнее она сомневалась в дальнейшем. Поэтому женщина спешно сложила все вещи обратно в рюкзак и кинула его на стеллаж в соседней комнате, где лежало барахло других людей — единственное напоминание, что они когда-то существовали. Она знала, что Джеймс не посмеет навредить девчонке вопреки приказу лидера, и потому вышла на свежий воздух, пытаясь под действием холодного зимнего ветра хоть немного прояснить голову.       «Если у меня была безопасность близких, как мотивация, то как Дэвид решил разобраться с ней? Отловит этого психа? А если нет?» — от подступавших благодаря опыту догадок её начало тошнить. Возможный вариант развития событий женщину не устраивал чисто по-человечески: есть существенная разница между тем, чтобы пытать взрослого и тем, чтобы дать надругаться в каком-либо смысле над девочкой, ещё совсем ребёнком. Но утянуть новую игрушку из-под носа Дэвида будет практически нереально, и подобная выходка может очень дорого обойтись ей самой и её семье.       Ребекка замерла на месте, утопая ногами в снегу. Как она вообще пришла от желания уничтожить причастную к смерти брата мерзавку к желанию защитить? Ладно простое сочувствие, но всерьёз допустить мысль так крупно подставляться? Это стоило как следует обдумать. Так что она спешно вернулась обратно на чердак, где всё это время сидели Хлоя и Джон.       — Ляпнешь «А я же говорил!» — я тебя прикончу, — заранее предупредила женщина, увидев выражение лица друга — обеспокоенное, и в то же время его карие глаза заметно потеплели, став оттенка шоколада. — Мне нужно подумать.       — Но он же говорил! — бросила Хлоя, как всегда дополняя сказанное невинной улыбкой. Она всегда была такой — лёгкой, такой же светлой, как её непослушные волосы.       Ребекка не стала отвечать, только махнула на подругу рукой и плюхнулась в свободное кресло, задумчиво смотря в одну точку большую часть вечера. Она уже не хотела гоняться за тем психом — она думала, что делать с ребёнком, попавшим в руки Дэвида. По-хорошему бы не лезть во всё это, но чем больше женщина раздумывала над первопричиной своей ненависти, тем сильнее убеждалась, что направляла её не туда.       Да, кровь Даниэля бесспорно на руках того чужака и его девчонки. Но кто его туда отправил без её разрешения? Кто осознанно кинул мальчишку на первую дальнюю вылазку, прекрасно зная, что она не одобрит? Если бы Ребекка была рядом, она бы точно не дала ему лезть на рожон и оттащила в сторону, видя, что тот не готов к стычке. И если таких вот психов в жизни будет ещё очень и очень много, то единственный, кто может провернуть подобную схему с Пабло и повторить этот сценарий — это Дэвид.       Единственный, кто реально представлял опасность для её братьев — это Дэвид. Единственный, кого она уже давно хотела уничтожить — это Дэвид. Единственный, кто сломал её ещё подростком — это Дэвид. Но она так долго бегала от первопричины, что все эти дни охотилась за последствиями вместо того, чтобы купировать проблему.       Только вот всё решили за неё на следующий день.       Жители общины напряглись, услышав звон колокола. Это значило лишь одно — опасность, прячьте детей и доставайте оружие. Ребекка прибежала на центральную улицу городка одна из первых и сразу принялась по указу Дэвида искать девчонку. Укушенную девчонку, убившую Джеймса. Она не понимала, как они могли пропустить подобное, но знала, что Хлоя с женщинами уводит детей в убежище, а Питер и Мигель присмотрят за матерью и младшим братом. Они уж точно не столкнутся с заражённой и уж тем более не пустят в дом, так что женщина могла позволить себе не думать ни о чём, кроме дела.       Да и раз нигде не слышно криков — значит девочка Элли ещё не в фазе кидания на каждого встречного в попытке передать заразу дальше.       Ребекка не знала, что с ней сделает, когда найдёт. Убьёт из милосердия, чтоб та не мучилась и никому не навредила? Это будет самым гуманным из возможных вариантов. Так что утопая ногами в снегу и закрывая глаза от усилившейся будто бы на зло метели, она обходила каждый закоулок, пытаясь найти девчонку первой. Поиски и крики вывели её к чёрному выходу из уже горящей столовой. И пока клубы дыма и языки пламени охватывали здание внутри, от ступенек шла чётко видимая вереница следов.       Ребекка сощурилась и сквозь метель увидела две удаляющиеся фигуры — одну большую, крепкую, похожую на здорового мужчину, и вторую, значительно меньше. Прежде чем догадка успела сформироваться, ей под ноги из здания выскочил Оскар — совсем зелёный парень, по совместительству друг Питера, иногда захаживавший с ним в гости.       — Что ты стоишь?! Они убили Дэвида! Они уйдут! — крикнул он ей в лицо и попробовал побежать по следам — женщина крепко ухватила его за руку.       — Стой!       — Да что с тобой?! — он дёрнулся, выскальзывая из пальцев. — Иди за подмогой! Или… да чёрт с тобой, сам позову!       Ребекка смотрела вслед удаляющейся паре. У неё не было сомнений — это была Элли и её напарник. Малышка Элли… Ребёнок, девочка, которая смогла то, на что не хватало духу ей самой — разобраться с Дэвидом. Этот дуэт перерезал кучу народу, устроил пожар и сейчас удаляется в метель, а у женщины в голове только одна мысль, которую она и озвучила:       — Пусть уходят. Мы и так много поте…       — Да пошла ты! — Оскар толкнул её в плечо, убирая с дороги. — Мы с Питером сами разберёмся!       Зря. Очень зря он упомянул, что хочет втянуть в погоню брата. Ребекка даже не думала над дальнейшим, осознавая лишь одно: она не даст этому случится, не допустит стычки с теми, кто уже прекрасно доказал что убьют любого рискнувшего встать на пути. И прежде чем Оскар что-то понял, женщина выхватила из кармана нож и нагнала его со спины, вгоняя лезвие глубоко в глотку.       — Прости, — не ослабляя хватки, прошептала Ребекка, сползая вместе с ним по стенке столовой на землю, — но я тебе не позволю.       Первопричина решена. Ей осталось разгрести последствия.       

***

      — Ребекка? — мягкий голос вытянул её из воспоминаний.       — А? — она вздрогнула, возвращаясь в реальность, и пробежалась взглядом по освещаемой одним лишь камином гостиной, прежде чем остановиться на лице склонившейся к ней женщины. Энн ласково улыбнулась, от чего сильнее проявились морщинки в уголках её зелёных глаз.       — Опять задумалась?       — Да нет, история очень интересная оказалась и… — Ребекка глянула на всё так же открытую вторую страницу книги и тяжело вздохнула. Она опять ушла мыслями в прошлое и забылась. — Давно?       — Минут двадцать уже сидишь, — всё так же мягко сказала женщина, забирая из её рук книгу. — Всё в порядке?       — Да, я просто задумалась.       Ребекка жила у Бриггсов уже три недели. Энн и Альберт были парой за пятьдесят, встретившейся после распространения инфекции. Они первыми вызвались помочь ей адаптироваться в Джексоне и очень радушно приняли в своём доме, даже несмотря на наличие у них восьмилетней дочери. Ребекке подобное казалось недопустимым риском — ну кто ж пускает чужака к ребёнку? — но сама пара в этом проблемы не видела. Наоборот, за первым совместным ужином на её прямой вопрос глава семейства сказал, что по ней и так видно, кто она по натуре. Женщина спорить не стала, да и общество малышки Хелен её нисколько не смущало — та всё кружилась рядом, очевидно увлечённая новым человеком.       Ей выдали комнату на втором этаже, некогда детскую. Все соответствующие атрибуты и украшения поснимали, максимально обезличив помещение, но на потолке остались наклеенные созвездия, а вечером из источников света была только лампа в виде слона, стоящая на прикроватной тумбе. Да и какая разница, если Ребекка там только спала? День она проводила в мастерской под присмотром Роберта — такого же кожевника, чьи изделия были чуть более грубоватыми, чем её, а остальное время женщина помогала Бриггсам с домашними делами.       И вот она опять сидела после ужина в гостиной, в кресле у окна, и наблюдала за их вечерней рутиной: настольные игры и чтение вслух. Участвовать у Ребекки желания не было, а вот взять какую-то из книг в обширной домашней библиотеке казалось неплохой затеей. Как итог: она уже раз десятый за эти три недели задумалась о своём, перебирая в голове прошлое. Иногда Энн её за этим подлавливала как в этот раз, а бывало, женщина сама возвращалась в реальность, замечая её внимательный взгляд. Первое время хозяйка дома благоразумно держала дистанцию и просто окликала её по имени, но видя, что подопечная реагирует спокойно, стала мягко касаться плеча либо руки.       Энн была к ней слишком добра и заботлива, будто к собственной дочери, и Ребекка не знала как себя вести в ответ. Она была, бесспорно, благодарна за гостеприимство, но не знала, что с этим делать — абсолютно чужой человек же. Вот и проявляла вечную инициативу с домашними делами: то посуду возьмётся мыть, то со стиркой поможет, то в процесс уборки вольётся, даже если не предлагали.       Но ещё сложнее и непонятнее всё было в отношении одной девочки-подростка, намеренно врезавшейся в неё ради знакомства…       Элли. Точнее даже Элли и Джоэл, раз уж она теперь знает имя «психопата». Ребекка до сих пор не понимала как вести себя с этим дуэтом. Миллер определённо не мог бы её узнать — они не пересекались вживую, а вот Уильямс… Была ли она тогда действительно без сознания? Женщина надеялась что да, так как, судя по их первой встрече, терпением подросток не отличалась. Да и смысл ей столько времени молчать? Община тратила на ещё одного человека ресурсы, и существовать рядом с некогда каннибалом мало кто мог согласиться, тем более после опыта встречи с жителями Сильвер-Лейк. Так что в подобном варианте развития событий не было никакого смысла.       Да и Элли вела себя по отношению к новенькой как обычный подросток — заходила иногда в мастерскую, любопытствовала, как проходит адаптация, и на этом всё. Ребекка её не прогоняла, но и старалась не проявлять интереса, сухо отвечая на расспросы, всем видом показывая, что с головой в работе.       В те вечера, когда нападала бессонница из-за постоянного тревожного обдумывания этой темы, Ребекка пыталась убедить себя что это другая Элли — совпадение, не более! Мало ли их таких тёмно-рыжих развелось? Со шрамом через бровь, с опекуном-мужчиной (так похожим на того молодого незнакомца на фото)… Чем больше она пыталась спихнуть всё на слишком уж невозможное совпадение, тем чаще хваталась за голову, поражаясь как могла так вляпаться.       Вот и сейчас, понимая что, несмотря на позднее время, идти в кровать бесполезно — не уснёт из-за размышлений, Ребекка встала с кресла, потянулась до хруста и вышла из гостиной, попутно предупредив Энн:       — Я прогуляюсь немного. Скоро вернусь.       — Опять что-то беспокоит? — спросила женщина напрямую, проследовав за ней в прихожую. Подопечная уже успела накинуть куртку, в который раз разглядывая с десяток семейных фотографий на стене над обувным комодом — в основном там была чета Бриггсов с Хелен, и только на одном-единственном потрёпанном снимке ещё не седеющая Энн стояла в обнимку с двумя мальчишками-подростками.       Оба её сына погибли за год до рождения дочери.       — Прошлое, — призналась Ребекка, поправляя ворот. — Как и всегда.       — Ты не любишь о нём говорить, — заметила женщина. — И часто смотришь на эту фотографию.       — Напоминает кое о ком, — она поджала губы, решив лишний раз не говорить о семье. — Я ненадолго, ладно? Голову проветрить надо.       — Точно не нужна компания?       — Энн, — чуточку строже сказала Ребекка, — я уже давно не девочка-подросток, не потеряюсь.       — Говорить, чтоб вернулась вовремя бесполезно? — с улыбкой уточнила женщина, от чего опять сильнее проступили морщинки.       — Абсолютно, — хохотнула та и уже теплее добавила: — Но я постараюсь.       — Спасибо.       Ребекка вышла на улицу и, спрятав руки в карманы, спешно спустилась с крыльца на потрескавшийся тротуар, после чего пошла вдоль улицы размеренным шагом. Прохладный воздух действительно помогал привести мысли в порядок, да и, на самом деле, у неё была вполне весомая причина прогуляться. До неё сегодня дошёл слушок, что Джоэл собирает небольшую группу для вылазки на горнолыжный курорт — разведать обстановку и прикинуть возможно ли в будущем зачистить территорию для расширения области патрулирования. И как бы женщина не пыталась это отрицать, ей уж очень хотелось наконец выбраться за ворота — вернуться за сумкой и заодно размяться, дабы не забыть как действовать в случае опасности. Слишком уж привычным стало постоянное выживание, от чего сидеть в окружении высокого забора со всеми удобствами понемногу становилось невыносимо.       До жилища Миллера идти было два квартала. Обычно в своих прогулках женщина старалась не поворачивать к его дому — чтоб лишний раз не попадаться на глаза, но сейчас этого требовало дело. Так что, здороваясь с крайне редкими прохожими, чьи имена она приличия ради пыталась запомнить, Ребекка думала, как вообще начать разговор. Прийти и постучать? Она не знала распорядка дня Джоэла и когда тот ложится спать, так что рассчитывала разведать обстановку и, если в окне первого этажа будет свет, тогда уж действовать.       Всё оказалось намного проще.       Миллер стоял на крыльце, облокотившись на перила деревянной ограды, и пил что-то горячее из кружки — от неё ещё шел слабый пар. Стоило женщине появиться из переулка, выходящего к его дому, он тут же повернул голову, цепким взглядом выловив одинокий силуэт на слабо освещённой улице — время было позднее, ближе к ночи часть фонарей выключали. Ребекка даже замерла посреди дороги, с секунду думая стоило ли вообще подходить, но поняла, что и стоять статуей попросту глупо — всё равно её уже заметили и ждут действий. Так что, расправив плечи для уверенности, она максимально расслабленно дошла до крыльца, после чего опёрлась плечом о деревянную балку в полуметре от мужчины, интересуясь для приличия:       — Не против компании?       — Ты что-то хотела? — спросил он напрямую, что называется «в лоб», и выпрямился во весь рост, от чего Ребекка усмехнулась, сложив руки на груди и скосив взгляд на гитару — та стояла позади него, у стула. Играет по вечерам, значит.       — Ты всегда такой прямолинейный или это мне так везёт? — отшутилась она, но, видя приподнятые вопросительно брови, продолжила: — Мне тут нашептали, ты собираешь группу для вылазки. Есть место?       — Я предпочитаю не брать на подобные дела новичков, — всё так же серьёзно произнёс Миллер. — Зачем тебе туда?       — Во-первых, я помню то количество заражённых и всё ещё должна вам за спасение, — для наглядности женщина принялась загибать пальцы. — Во-вторых, у меня большой опыт в дальних вылазках группой. В-третьих, там осталась моя сумка.       — Кожаная спортивная сумка, валялась на земле в паре метров от входа? Получится — заберу.       Мужчина всё так же грел руки о чашку, из которой еле-еле шёл пар. Ребекка уловила слабо слышный и, казалось бы, давно забытый ею запах — это кофе, одна из тех рядовых вещей былого мира, которые найти самому практически невозможно, а цену чуть что заломят космическую.       — Джоэл, — уже настойчивее обратилась женщина, но осеклась, решив подобрать подходящие слова. Мотивация тащиться за личными вещами была не такой уж и существенной — наоборот, глава охраны Джексона наверняка отнёс бы это к ненужным рискам. Так что она быстро сменила тему, указав на его чашку:       — Давно не слышала этого запаха, — при этом демонстративно глянула по сторонам, будто переживая, что их могут подслушать. — Кофе же? Наверное, чертовски сложно достать.       — Это подарок, — нехотя сказал Миллер, делая очередной глоток. — И я предпочитаю о нём не распространяться.       — Сумка тоже подарок и я не хотела бы об этом говорить, — Ребекка пожала плечами. — Но это всё, что осталось от близкого мне человека. Джоэл, — она посмотрела ему в глаза, считывая вполне закономерные сомнения, — я не кинулась за ней в нашу первую встречу и сейчас не полезу, если ты не дашь на то разрешения. Ни одна памятная вещь не стоит дороже чьей-то жизни, но я буду очень благодарна, если ты позволишь мне помочь вам и заодно, по возможности, вернуть своё.       Мужчина молчал с несколько секунд (от напряжения казавшихся вечностью), всё так же стоя рядом, рассматривая больше округу, чем саму собеседницу, неотрывно следившую за его мимикой.       Все эти дни они не особо-то и пересекались — Ребекка попросту избегала лишний раз встреч с ним, всё так же путаясь в собственных ощущениях. Было ли у неё право ненавидеть его? Джоэл не был редкостным ублюдком, посягнувшим на жизнь беззащитного паренька, скорее таким же выжившим как она сама: со своими увлечениями, принципами и секретами, которыми не особо-то горел желанием делиться. Он играл на гитаре, пил кофе, растил девочку-подростка и пришёл на помощь абсолютно незнакомому человеку, рискуя шкурой, вопреки собственным правилам. И хоть кровь Даниэля наверняка была именно на его руках, женщина не была наивным ребёнком и прекрасно знала, чем обычно заканчивалась встреча с людьми из Сильвер-Лейк, если жертва не сумела отбиться. Да и не стали бы двое лезть к целой группе вооруженных чужаков — это попросту не имело смысла.       Так могла ли она винить его в том, что он защищал Элли и себя? Ещё саднившая в груди боль утраты пыталась вставить слово, но душилась рационализмом и временем.       — Ребекка, — на её имени Джоэл сделал особый акцент, вынуждая слушать внимательно, — ты можешь пообещать мне, что от тебя не будет проблем? Если скажу бежать — ты бежишь, скажу не лезть на рожон — ты не лезешь. Без возражений. Только на таких условиях я возьму тебя на эту вылазку.       — В группе действуют свои правила, знаю, — женщина сдержанно кивнула, пытаясь не выдать облегчения. — У меня достаточно опыта.       — Я не сомневаюсь в твоих навыках, — Миллер отрицательно качнул головой. — Я должен быть уверен, что ты понимаешь всю ответственность.       — Джоэл, от меня не будет проблем. Обещаю. А делаю я это крайне редко.       Они смотрели друг на друга внимательно, изучая. Мужчина не любил брать в такие дела незнакомцев, женщина не собиралась отступать — у обоих были причины стоять на своём и оба были в чём-то правы. Вздохнув, Джоэл сделал очередной глоток.       — Завтра утром скажешь Роберту, что я взял тебя в вылазку и сразу пойдёшь на тренировку. Я предупрежу Карлоса, чтоб он тебя подготовил. Выдвигаемся через два дня.       — Вот так просто? — удивилась Ребекка, неловко кашлянув, из-за чего до этого державшиеся в одном положении руки сами принялись жестикулировать в такт словам. — Я просто думала, что ты… ну, знаешь, там начнёшь отговаривать и всё такое… Мол «сначала нужно тебя испытать в обычном патруле», «я не хочу рисковать», «ты же женщина», — на последней фразе её саму передёрнуло.       — Если хочешь, могу передумать.       — Нет-нет! — тут же возразила она, отлипнув от балки из-за того как сильно взмахнула руками. От такой, казалось бы, несвойственной ей эмоциональности мужчина еле сдержал усмешку — губы дрогнули. — Прости, я просто весь день думала, как уговорить тебя, а тут… Ладно, не буду тебя грузить и лучше пойду, пока Энн не начала переживать, окей? Спасибо, Джоэл.       Эмоциональность быстро сменилась на спокойный тон, будто женщина спрятала себя в ракушке, как рак-отшельник. Она вновь соблюдала условную дистанцию, сбитая с толку тем, как легко дала волю открытости, и от того спешно шагнула назад, к ступеням, намереваясь тактично уйти.       — Ребекка, — серьёзно повторил Джоэл, внимательно следя за тем, как она отреагирует на его слова, — не забудь, что ты обещала.       — Не посмею. Доброй ночи, — уже тише ответила она и спешно пошла в сторону дома Бриггсов, до последнего ощущая на своей спине чужой взгляд, как-то подсознательно понимая, что что-то да точно пойдёт в этой вылазке не по плану.