Spring

I wanna take you somewhere so you know I care But it's so cold and I don't know where I brought you daffodils in a pretty string But they won't flower like they did last spring

Tom Odell — «Another Love»

      Ребекка с юности избегала зеркал — не любила заострять внимание на своём отражении, ведь чем дольше смотрела — тем больше видела. В подростковом возрасте, успев застать все те модные глянцевые журналы, она на первой секунде замечала вполне сносную девчонку, а на второй уже цеплялась взглядом за все мнимые недостатки: и губы тонковаты, и складки под глазами резковаты, и грудь рано начала обвисать, и бёдра недостаточно округлы — она вся состояла из «недостаточно», будто была самим воплощением этого слова.       С возрастом же из отражения на неё смотрела особа, которую Ребекка всячески пыталась избегать — та, кем (или даже чем) она стала. Если не удавалось окинуть себя взглядом за короткую секунду, то отвернуться становилось всё сложнее. Девушка, со временем ставшая женщиной, видела всё больше деталей, выдающих её настоящую: сухие искусанные губы, с которых не раз звучала ложь во благо семьи, сносящая кому-нибудь голову; карие жесткие глаза, умеющие не выдавать ужаса от собственных поступков, пока глупое сердце предательски колотилось в груди; уродливый шрам на правой щеке, идущий от уха с отсутствующей мочкой, — даже он служил не памятью о том, как её застали врасплох, а напоминанием что она потом сотворила с тем, кто это сделал.       Сейчас же, стоя в маленькой сероватой ванной в доме Бриггсов, сжимая ледяными пальцами края раковины, Ребекка смотрела на своё отражение в зеркале неотрывно, видя лишь измученную женщину с полопавшимися капиллярами в усталых глазах и неестественно бледным лицом. Она толком не спала. Всю ночь пыталась уснуть: не получалось, лишь проваливалась в короткую дрёму, из которой её почти сразу вытягивали мрачные фрагменты ушедшего дня: укус на шее Джона и как его голова дёргается в сторону, забрызгивая всё кровью и мозгами. Женщина в какой-то момент просто сползла с кровати и расселась на полу в кромешной темноте, пялясь в одну точку, нервно сжимая ладони в замке, пытаясь унять гулко бьющееся сердце.       Она не справлялась.       Вообще.       Никак.       Тёрла плечи до колющего зуда, натягивала ткань мокрой футболки, пока та не начинала трещать, нервно царапала ногтями кожу и зарывалась пальцами в волосы, пытаясь унять накатывающие раз за разом эмоции. Плакала, но тихо, без всхлипов, чтобы не разбудить Бриггсов — только слёзы катились по лицу, хоть как-то вытягивая из неё боль.       Вся её сдержанность и напускное спокойствие, которыми она ограждалась от жителей Джексона, как щитом, — всё надломилось, треснуло от простого осознания, что Джон был жив и следовал за ней. После «инцидента» в Сильвер-Лейк они ушли вместе. Точнее, он нашёл её, истекающую кровью, обогрел, вылечил и потащил как можно дальше от города, в котором их больше ничего не держало.       Какое-то время их дуэту везло: несмотря на самое паршивое для выживания время года, минимум припасов и редкий сон, они продолжали двигаться вперёд. Она — без цели, просто следовала за единственным оставшимся в её жизни значимым человеком. Он — с надеждой найти новый дом и просто потому что знал, что если остановится, то им обоим не выжить.       А потом их застали врасплох мародёры на втором этаже одного из ветхих домов — таком же, как и многие другие, в которых им доводилось укрываться от зимнего холода. Оттеснили в соседнюю комнату, где сгнил деревянный пол, и во время драки доски под ними проломились, из-за чего половина выживших провалилась на первый этаж. Кого-то придавило мебелью и обломками. На шум борьбы сбежались заражённые, и всё происходящее превратилось в одну большую мясорубку, где отбиваться приходилось и от тварей, в лице носителей КЦИ, и от тварей, коими были сами люди.       Ребекка выжила. Выбралась из-под досок, а замахнувшегося на неё мародёра снёс в сторону бегун. Она попыталась докричаться до Джона — бесполезно, он не отзывался, только пробравшиеся сквозь разбитые окна заражённые ответили возбуждёнными воплями и ринулись в комнату, кидаясь на всех, до кого могли дотянуться.       Ребекка выжила, потому что отступила.       Проклиная себя, ненавидя, она оставила в том доме последние крохи израненного сердца и выбралась. Любой сторонний наблюдатель мог встряхнуть её за плечи и сказать, что безрассудное геройство лишь прибавило бы там ещё один труп, у неё не было и шанса. Но женщина предпочитала отталкивать любые здравые мысли и продолжала держаться за своё «вот если бы…», прокручивая сценарии, попросту боясь взглянуть правде в лицо и идти дальше, без оглядки.       Большинство выживают, оставляя прошлое позади, концентрируясь на нынешнем.       Она же жила прошлым: вопреки ему, из чувства вины, что смерть должна была забрать её, а не человека, столько отдавшего чтоб его подруга встретила очередной восход солнца.       Это же чувство сдавливало грудь, когда Ребекка смотрела на череду шрамов на собственных предплечьях: самые ранние были грубоватыми, кривыми, потому что мозг ещё пытался оставить дрожащую руку, норовившую вот-вот выронить лезвие от боли. Но чем ближе была отметина к локтевому сгибу, тем ровнее становились линии — потому что вместо истерики и неспособности совладать с совестью приходила холодная и откровенно нездоровая расчетливость.       Она виновата.       Она платит.       Она помнит.       Когда на левой руке закончилось место, Ребекка взялась за правую, но даже там не было отметин, связанных с мародёрами, причастными к смерти Джона. Нескольких женщина выследила в тот же день и убила, оставила лишь самого слабого, чтобы быстрее получить ответы, и отыгралась так, что совести стоило бы припоминать ей этот эпизод почаще. Она никогда не пытала с такой жестокостью, с таким садистским желанием сделать как можно больнее. Это было иррационально: парнишка, ещё совсем недавно мальчик-подросток, сразу сказал что никто в том доме, кроме них, не выжил, а потом и вовсе перешёл на смесь бессмысленных угроз и просьб прекратить. Его истеричное «да когда мои друзья найдут тебя, они тебя, сука, изнасилуют во все дыры так, что…» превратилось в сплошной нечленораздельный визг после удара ножом под колено, на который среагировали заражённые.       И Ребекка сделала то, что не делала никогда — она его не добила. Оставила как есть, связанного, израненного до той степени, что у парня не было и шанса против группы бегунов. Своими криками ей в спину он только ускорил неизбежное, но даже когда сквозь слепую ярость пробилась хоть капля сострадания, стало уже поздно: возвращаться и отбивать врага от голодных тварей — последнее, что сделал бы хоть немного здравомыслящий человек. Пути назад не было, оставалось лишь принять последствия собственных действий.       Джон бы этой пытки не одобрил.       Да что там, она сама не одобряла. Это было лишним, ненужная жестокость, но выживание в Сильвер-Лейк и вся та годами сдерживаемая боль нашли выход в самый неподходящий момент.       Ребекка тогда не нашла среди завалов ни тела, ни его рюкзака — только порванную кофту, в крови и кусках плоти, а оказалось что мужчина — давний друг, некогда любовник — он шёл за ней, пытался нагнать ту, кто жила в отказе принять его смерть и от того вовсе себя не жалела, не давая телу нормального отдыха.       Теперь жизнь наказала её в ответ: Джон выбрался, чтобы пройти весь путь следом и в итоге быть застреленным у неё на глазах.       — Если б твоя слепая ярость пошла на поиски, а не на… — начала было полушёпотом она.       — Ребекка, там уже завтрак на столе! — раздался звонкий голосок за дверью, от чего женщина вздрогнула, и тёмная пелена, окружившая её отражение в зеркале, вмиг развеялась.       — Хелен! — тут же окликнула дочку Энн в мягко-журящем тоне. — Солнышко, иди за стол, дай Ребекке привести себя в порядок после сна!       — Хорошо, мам! — тут же крикнула девочка, и уже намного тише добавила: — Мама переживает, что ты слишком долго в ванной. Вот я и…       — Всё в порядке. Уже иду, — добродушно ответила женщина, и, услышав детский топот вниз по лестнице, тяжело вздохнула. Она набрала из ведра чистой воды и умылась, после пригладив непослушные волосы мокрыми ладонями, вновь задержав взгляд на собственном отражении.       Видок был паршивый и, как минимум, от Энн вопросов точно не избежать…       На уютной кухне уже витали ароматы еды и травяного чая — хозяйка дома любила его заваривать, но обычно по вечерам, после активного дня, с утра же это было крайне редким действом. Спустившаяся вниз Ребекка сразу поняла, что уже седеющей женщине хватило лишь одного взгляда на неё, перед тем как дверь в ванную закрылась, чтобы прочитать ночные страдания и решить хоть как-то их залечить. У неё и сейчас на лице отражалось чуть ли не материнская обеспокоенность, но с вопросами Энн пока не спешила…       Она вообще ни в чём не спешила, кроме как в попытках оградить подопечную от возможной опасности, такой как недавняя вылазка по не отработанному годами маршруту.       — Доброе утро, — сказал Альберт, перевернув шуршащую страницу старого детектива. За месяц он эту книгу перечитывал уже второй раз.       — Доброе утро, — отозвалась Ребекка и опёрлась о кухонную столешницу, взяв в руки ещё тёплую чашку, грея ледяные руки. Она сделала скромный глоток, не спеша садиться за стол — что-то в помещении ещё витало, кроме ароматов домашней пищи. Какая-то тревожность, которую даже Хелен не могла перекрыть, во весь голос рассказывая какой ей волшебный сон сегодня снился.       — Какие у тебя планы на сегодня? — спросила Энн, попутно пытаясь заинтересованно кивать на рассказы дочери.       — Перед работой найду Джоэла: хочу узнать когда будет повторная вылазка. Там… — она хотела было добавить, что там всё-таки возникла небольшая проблема с заражёнными, вопреки вчерашним заверениям что всё прошло как по маслу, но то как супруги Бриггс переглянулись заставило её прикрыть рот и думать. Это был тот обмен взглядами, который значит что-то в духе «мы-то знаем, но стоит ли рассказывать?». Даже Хелен притихла, тряхнув косичками, видимо ощутив исходившее от родителей напряжение.       — Джоэл утром приходил, и…       — Они идут сегодня, — догадалась Ребекка, и сильнее сжала чашку. — Без меня.       — Послушай, — Альберт отложил книгу в сторону и поправил толстые очки, заговорив так по-отцовски, в поучительной манере, — Джоэл сказал, что вы вчера все вымотались, и он хочет взять с собой…       — Он сам идёт? — она сделала большой глоток, и следом последний такой же, разом допивая чай, мгновенно потерявший всякий вкус.       — Да, конечно, он же…       — Значит и я иду, — только и ответила Ребекка, оттолкнувшись от столешницы и оставив чашку там же. Энн попыталась остановить подопечную за руку, но женщина только обошла её и уже в коридоре быстро натянула тёплые ботинки.       — Ты не должна соваться в каждую вылазку! — возмутилась миссис Бриггс. — Для этого есть много других…       Ребекка выпрямилась и внимательно посмотрела сначала на неё, потом на Хелен, спрятавшуюся у матери под боком, — судя по всему, резковатость движений девочку напугала, и женщине ничего не осталось, кроме как притормозить и выдавить из себя максимально мягко:       — Энн, спасибо за чай. Я ценю твоё беспокойство и заботу, но я не буду отсиживаться в тепле, пока кто-то делает мою работу. Вернусь как всегда вечером. Пожалуйста, не спорь, — последнее она добавила чуть тише и одними глазами указала на Хелен, после чего схватила с вешалки куртку и выскочила на улицу.       На ходу накидывая верхнюю одежду, — этим утром было холоднее, чем вчера, — Ребекка скорым шагом двинулась в сторону конюшен и главного входа, здороваясь с жителями Джексона сухим кивком. Имена проскакивали в памяти, но в основном вся её голова гудела от одной лишь мысли: Джоэл решил, что она остаётся в городе, пока другие будут рисковать своими задницами, разгребая частично её проблемы. В конце концов, именно из-за шумихи, вызванной встречей с Джоном, они не смогли нормально разведать территорию и вынуждены были просто бежать.       Нет уж. Так не пойдёт.       Уже на подходе к главным воротам и загонам перед ними она увидела с десяток мужчин, готовящихся к вылазке, и с ними была вся вчерашняя группа: Саймон красовался перед скучающим Джошуа начищенным ножом, Карлос же стоял возле обоих Миллеров, что-то активно с ними обсуждая. Он сразу же кивнул на женщину, стоило ей пройти сквозь арку, ведущую к конюшне, и пошёл навстречу.       Сидящий там рядом старичок даже соломинку изо рта вытащил, ожидая зрелища.       — Послушай, тебе… — начал было Карлос, преграждая ей путь, и в глазах у него действительно читалось беспокойство.       — Кто собирал людей на вылазку? Джоэл?       Он кивнул, поморщившись от того как требовательно она задала вопрос.       — Тогда не лезь, — бросила Ребекка, и обошла Карлоса, демонстративно подняв ладонь, когда тот попытался её остановить. Мужчина хмыкнул, но нагонять не стал, только нарочито-громко проворчал на испанском:       — Что ж ты такая упрямая-то?       Джоэл что-то сказал брату — Томми покосился на идущую к ним женщину и пошёл к остальным, командуя собираться. Миллер-старший же сделал несколько шагов к ней навстречу и перегородил путь рукой — не касаясь, но ей всё же пришлось остановиться.       — Ты не идёшь.       Его тон не терпел возражений, но в самом взгляде было больше усталости, чем строгости. Мужчина нормально не спал — это легко понять по чуть красноватым глазам и потемневшим с их прошлой встречи мешкам под ними.       — Джоэл, я не буду отсиживаться, пока другие разгребают вчерашние…       — Ты не идёшь, — повторил он уже твёрже. — Мы не просто так придумали правило, что, — на этом он стал значительно тише, видимо не желая чтобы их услышали, — родственники и близкие погибших никогда не участвуют в зачистке. Ты не хочешь этого видеть.       Ребекка посмотрела ему в глаза, пытаясь собрать слова в ёмкий ответ, разом вспоминая все те давно заглушенные чувства, когда нашла собственного брата растерзанным на ступеньках у входа в университет. И вот теперь, спустя почти три года, ей о переживаниях в подобный момент говорит человек, непосредственно связанный со смертью Даниэля.       Ситуация абсурдная донельзя, от чего она и прячет ладони в карманы куртки, сжимая кулаки до той степени, что впивается короткими ногтями в кожу до жгучей боли.       — Джоэл, — её голос мгновенно становится чуть охрипшим от попыток удержать всё в себе, — я не хочу, чтобы другие рисковали вместо меня. Это неправильно.       — Ты не хочешь этого видеть, — вновь повторяет он, оставаясь непреклонным. — В этот раз туда идёт пятнадцать человек, все вооружены и готовы. Ничего не случится. Мы зачистим территорию и вернёмся к вечеру.       — Но…       — Кроме меня и тех, кто был там вчера, никто не знает о случившемся. Ты хочешь чтобы так и осталось? — последнее звучало скорее утверждением, чем вопросом, и Ребекка поджала губы, не желая признавать что так оно и было. Чем меньше людей знают о Джоне, о её прошлом — тем лучше. Тем безопаснее. Тем банально спокойнее.       Мужчина дал ей короткую паузу, чтобы обмозговать услышанное, и продолжил:       — Его там не оставят. О телах и личных вещах мы позаботимся.       Ребекка понимала как именно — банально сожгут. Максимум заберут все, что может пригодится, обчистив карманы, и на этом всё. Не то чтобы ей хотелось каких-то похорон и могильного камня, на который можно будет приходить, но опять же — она должна сама разгребать, а не торчать в городе.       Но смотря на Миллера, женщина понимала — он не уступит. Мужчина стоял перед ней с тяжёлым от предстоящей вылазки взглядом, в котором читалась вся та ответственность, которую он несёт за всех: за мужчин, с которыми выйдет за ворота и будет плечо к плечу очищать территорию вдали от Джексона; за жителей города, чья безопасность напрямую связана с тем как хорошо защищён периметр; за собственную семью в лице брата, невестки и приёмной дочери; за себя и за саму Ребекку — и вдобавок за её секреты, которые без слов согласился держать при себе, потому что слухи о вчерашнем до сих пор не звучали перешёптываниями за её спиной.       Женщина вдруг вспомнила как много тащила на собственных плечах, будучи значимой частью общины и попросту любящей сестрой, пытавшейся уберечь близких от всех возможных опасностей мира. И наверное поэтому открыла рот и тут же закрыла, тяжело вздыхая, унимая клокотавшее внутри желание дальше гнуть свою линию.       — Джоэл, пообещай мне кое-что, — наконец обратилась она к нему, неотрывно смотря в глаза, в которых мелькнуло заметное облегчение, — вернётесь все. Живые, не укушенные. Если к вечеру вас не будет — я пойду следом. Не отпустит Мария, — на этот раз тон, не терпящий возражений, звучал уже от неё, вынудив мужчину дослушать, — пойду пешком. Налегке. Я серьёзно. Ты обязан вернуть их живыми. И сам, — на этом она чуть запнулась. — И сам вернись живым. Пообещай.       Миллер-старший не спешил с ответом — он смерил её внимательным взглядом, на секунду скользнув от плеча к плечу, не видя лямок рюкзака, видимо отмечая что она не взяла с собой ничего, кроме куртки, когда неслась к конюшням, чтобы успеть присоединиться к группе. Для неё это было важно. Значимо. И наверное поэтому он отнёсся к её требованиям серьёзно, говоря спокойным голосом человека, на сто процентов уверенном в собственных словах:       — Мы вернёмся.       Это не было «обещаю», и всё же этого хватило, чтобы Ребекка кивнула, отведя взгляд, наконец отступая.       — Удачи, — только и бросила она, когда поравнялась с Карлосом, после чего пошла к арке, через которую пятью минутами ранее примчалась сюда. Возле неё уже стояла пара: молодой парень и девушка, активно гомонящие о ситуации перед ними — это было понятно по тому, как оба отвели взгляд, стоило женщине на них покоситься.       — Видимо начудила на прошлой вылазке, — дошёл до неё ехидный голосок юноши, и Ребекка притормозила, вновь поджав губы, подумав как со стороны выглядела вся ситуация. Она примчалась сюда и получила в видении остальных пинок под зад. В каком свете это выставляет её? Какими вопросами могут начать донимать Миллера? Сложив два плюс два, женщина развернулась и окрикнула мужчину:       — Джоэл! — он всё ещё стоял на полпути к конюшне, только теперь в компании Карлоса. — Спасибо что нашёл замену! В следующую вылазку я обязательно с вами!       Она растянула на лице такую самоуверенную улыбку, которую только могла найти в арсенале собственных масок. Мужчина сначала не понял, потом, быстро осмотрев присутствующих, сложил руки на груди и кивнул, будто скрепив с ней это обещание.       На том и разошлись. Только сидящий всё там же у загона старик вытащил соломинку изо рта и погнал молодняк работать — ишь чего, прохлаждаются они тут, пока в стойлах столько дел…

***

       От главных ворот и конюшен до мастерской было буквально несколько минут спокойным шагом. Ребекка так и держала руки в карманах куртки, молча обдумывая произошедшее и кивая прохожим, не особо всматриваясь в лица. Переживания её не отпускали — она действительно беспокоилась о том, как пройдёт вылазка. И дело вовсе не в том, что будет с телом Джона — ему уже, увы, глубоко без разницы сожгут его останки или похоронят, а для неё не поменяется ничего: он мёртв, ничто уже это не изменит.       Она переживала вернётся ли группа. В каком составе. Не покусают ли никого. При всей своей напускной отрешённости к большинству, Ребекка за жителей Джексона волновалась: здесь обустроились нормальные люди, не подвластные тем порокам, что она видела в Сильвер-Лейк, и от того ей искренне хотелось чтобы их не настигла участь быть укушенными или вовсе разорванными на куски.       И к её удивлению, Миллера-старшего это тоже касалось. Там, посреди прохода к конюшням, она всматривалась в уже видавшее жизнь лицо крепкого мужчины, и не ощущала желания навредить. В памяти всплывало тело Даниэля, брошенное на ступеньках, но осознание что это — возможно, а то и скорее всего, — дело рук Джоэла не толкало её к мести. Оно было просто фактом, который она учитывала.       «И не думай с ним сближаться», — приказала женщина себе в мыслях, тряхнув головой. Смерть брата уже успела ей отболеть, но это не значило что стоит лишний раз контактировать с Миллером.       Мирно сосуществовать и молча здороваться вполне достаточно.       Ребекка толкнула дверь в мастерскую плечом, надеясь наконец отвлечься на работу, но вместо этого замерла на проходе, удивлённо хлопнув ресницами. На неё ошарашенно пялились двое: сорокалетний Роберт, главный кожевник в городе и ещё один человек, приглядывающий за ней, и Крис — её одногодка, крепко сложенный и кучерявый, он каждый день заходил к ним во время обеда, а сам работал в кузне рядом.       И всё бы ничего, но они стояли обнявшись и выглядели как два застуканных на горячем подростка. Через долгую секунду женщина закрыла за собой дверь, а мужчины отлипли друг от друга.       — Ты рано, — Роберт прокашлялся, пытаясь подобрать слова, нервно глянув на карманные часы, которые берёг как память об отце — этот факт он рассказал ей то ли на второй, то ли на третий день знакомства.       — У меня только один вопрос, — сказала Ребекка, сняв куртку и повесив на спинку стула, за которым работала, — кто-то ещё в курсе?       — В курсе чего?       — Пока никто, — увереннее за своего партнёра ответил Крис, почесав затылок. — И мы бы хотели…       — Значит впредь буду стучаться, — только и ответила женщина, после чего внимательно посмотрела на обоих. Ей следовало бы догадаться, что между ними что-то есть: больно часто Роберт поглядывал на часы, когда время близилось к обеду или к концу их рабочего времени, да и Крис обычно заходил просто так, поболтать, в отличии от других ремесленников, соседствовавших с ними по улице.       Опять повисла неловкая пауза: если кузнец теперь заметно расслабился и даже чуть улыбался, словно давно хотел перестать скрываться, то её коллега так и стоял, будто забыл как дышать — кажется, его короткие и непослушные седеющие волосы даже встали дыбом от напряжения.       — Роберт, — Ребекка качнула головой, будто старшая сестра, которая давным-давно всё знала, — ты не состоишь со мной в отношениях, так что не моё дело с кем ты. От меня о вас никто не услышит, и при мне можете не скрываться. Всё. А теперь давай работать.       Она не стала даже ответа дожидаться — подошла к стеллажу, где лежали потрёпанные жизнью вещи, и взяла один из рюкзаков, который очень уж просили подлатать. Заметив что Роберт так и стоит, не сводя с неё внимательных глаз, растеряв всю вальяжную расслабленность предыдущих дней, она не придумала ничего лучше, кроме как отшутиться:       — Если обещаешь не говорить Марии, могу ещё молоток метнуть в кого-нибудь недовольного, если таковые будут.       После короткой паузы, Крис прыснул со смеху и мягко толкнул локтем в бок кожевника, не скрывая какого-то даже подросткового ребячества:       — А я говорил!       — Говорил он, ага, иди уже работать! — беззлобно пробурчал Роберт, и наконец на его заметно тронутом выживанием лице разгладились морщины. — Ты сегодня как-то налегке, обед что ли у Бриггсов забыла?       При слове «обед» живот Ребекки предательски заурчал, как бы напоминая, что она толком ничего не ела на ужин, а на завтрак был только чай. Крис щёлкнул пальцами и ушёл в подсобку, откуда вернулся с завёрнутым в бумагу сэндвичем и протянул его женщине:       — Поешь.       — Это так-то мой обед, — напомнил Роберт, и мужчина стукнул его по плечу.       — Тебе притащу новый, успокойся.       — Не знаю сколько вы вместе, — заметила Ребекка, всё же распаковав свёрток и сделав первый кусок, от чего остаток фразы проговорила с набитым ртом, — но препираетесь как старая парочка.       — И всё же повторюсь: а я же говорил, — бросил Крис и, одарив Роберта победоносной усмешкой, вышел из мастерской, оставив их наедине. Мужчина обессиленно присел на стул, после чего глянул на женщину и тихо сказал:       — Спасибо. Он меня неделю уже подбивал тебе рассказать, но сама знаешь как бывает…       — Да не за что, — Ребекка пожала плечами, после чего в тишине доела сэндвич.       Работа неплохо так отвлекала от тревожных мыслей о группе на вылазке, но всё же недостаточно: к концу дня она уколола пару пальцев иглой, когда прошивала тонкую кожу вручную, и несколько раз порезалась. Крис как и обещал зашёл в обед со свёртком для Роберта, и женщина молча продолжила возиться с рюкзаком, всем видом давая понять что ей в их компании комфортно, от чего атмосфера в мастерской вернулась к уже привычной — расслабленной, с редкими шутками и разговорами в перерывах между матом от очередной не поддающейся установке фурнитуры или порвавшейся так не вовремя нитки. Конечно, мужчины пытались расспросить чего у неё такой потрёпанный вид, но разговор закончился отмашкой про ночные кошмары — и тему прикрыли.       В какой-то момент к ним заглянула и Энн. Женщина заметно помолодела в лице, когда увидела что её подопечная действительно не за стенами, и, оставив у неё под носом контейнер с едой, молча ушла.       Обычно они заканчивали ближе к ужину, когда на улице темнело. Иногда Ребекка предпочитала задержаться, и тогда Роберт всё равно заглядывал в мастерскую через час-другой, чтобы убедиться что она не засидится совсем допоздна — работа ведь никуда не убежит.       В этот раз женщина ушла первой: разложила всё по местам, накинула куртку, прихватила уже пустой контейнер и, ободряюще улыбнувшись Роберту с Крисом, вышла на улицу, вдыхая свежий воздух полной грудью. Спустя весь день тело, особенно ладони, провонялось кожей, краской и проржавевшей металлической фурнитурой, которую пришлось сдирать с того самого рюкзака. Самым первым желанием было поскорее вернуться домой и вымыться, но вместо этого женщина пошла в сторону главных ворот, где уже собирались люди. В основном матери, жены, сёстры и дочери, реже были сыновья, переживавшие за отцов, отправившихся на вылазку.       Где-то среди них мелькнула рыжая голова. Элли. Ребекка сложила руки на груди, прижимая к себе контейнер, облокотилась плечом на стоящий рядом фонарный столб и проследила за тем как девчонка расселась на одной из невысоких оград, свесив ноги, общаясь со сверстниками: двумя девушками и парнем, которого она уже знала — Джесси, он помогал вчера в конюшне.       Уильямс о чём-то активно говорила и каждый раз задерживала взгляд на профиле одной из подружек, стоило той отвернуться. Потом девчонка резко поворачивалась в сторону ворот и опускала плечи, нетерпеливо колыхая ногами в воздухе, очевидно переживая за своего опекуна, отца или кем ей там всё-таки назывался Миллер.       В какой-то момент она подняла взгляд на Ребекку и сощурилась, будто пыталась мысли прочитать.       Женщина ничего не придумала и просто кивнула.       Подросток дёрнула бровями в ответ и потеряла к ней всякий интерес.       «Вот и поговорили», — подумала Ребекка и вздрогнула, когда со смотровой вышки подали сигнал — группа возвращается. Она дождалась, пока откроются ворота, и принялась считать въезжающих на территорию, попутно осматривая с ног до головы. Один, два, три… Кто-то измазанный в грязи, кто-то — в крови, но судя по целой одежде — не его. Миллер-младший шёл впереди всех, старший же замыкал — Джоэл показался последним, пятнадцатым, и Ребекка как-то облегчённо выдохнула. Мужчина выглядел уставшим, но опять же — куртка не порвана, следов крови нет. Одна из ладоней была перевязана, но вряд ли ему бы удалось скрыть укус.       Значит вылазка действительно прошла хорошо, без потерь.       Он притормозил лошадь и оглядел всех присутствующих, остановившись ненадолго лишь на Элли — та махнула ему, заметно расслабившись, и слезла с насиженного места, пойдя навстречу. Одна из женщин кинулась обнимать мужа, причитая за окровавленные вещи, остальные подходили медленнее, давая близким прийти в себя после дороги.       Джоэл прошёлся взглядом дальше и наткнулся на Ребекку. Она так и стояла в стороне ото всех, сложив руки на груди, подпирая плечом столб. Мужчина задержался на ней дольше положенного, чуть сощурился — женщина кивнула в знак приветствия. Он ответил тем же.       Что же, формат общения с Миллером и его девчонкой прост до невозможного.       Либо это сама Ребекка с ними только кивками и умеет разговаривать.       С Джоэлом поравнялся Карлос — в отличии от многих, в его сторону никто не шёл, но мужчина словно этого не замечал, только улыбался, наблюдая за остальными. Проследив за взглядом Миллера, он вообще растянул губы до ушей и махнул женщине в знак приветствия. Ребекка ответила тем же и развернулась, уходя прочь, не став подходить ближе. Она здесь никому не родственница, не пара, и уж тем более толпиться среди людей непонятно зачем не хотела. Убедилась что все живы — и достаточно.       Только между лопаток назойливо зудело, пока она не свернула за угол.       К её возвращению домой вся семья Бриггс была на месте: Хелен рассказывала как прошёл день в школе и что им такого сверхинтересного рассказывала учительница, Альберт всё это слушал и точил ножи, а Энн уже во всю занималась готовкой. Ребекка молча встала рядом с женщиной и принялась мыть скопившуюся за день посуду, пытаясь хоть как-то отплатить за всю заботу, иной раз встававшую поперёк горла, как, к примеру, этим утром.       Они ещё обсудят это — уже не раз ведь тихо общались шепотом на кухне ночью, пока все спали, говоря чуть более открыто, чем могли себе позволить при Альберте и, уж тем более, при Хелен. Возможно такое времяпрепровождение тоже спровоцировало у Энн поведение заботливой матери: как-то раз, когда Ребекка забыла спрятать шрамы под рукавами свитера, женщина надолго замолчала, и в итоге так ничего за них и не спросила, только стала ещё внимательнее относиться к подопечной и проявлять больше заботы, иной раз чересчур уж тревожась, когда разговор заходил за вылазки и участие в патрулях в будущем.       Когда раздался стук в дверь, они только-только собирались сесть за стол. Ребекка знала кого увидит, поэтому вызвалась открыть.       Джоэл стоял на пороге. Уставший, явно вымотанный за день, он смерил женщину взглядом и спросил:       — Поговорим?       — Энн! — окликнула она хозяйку дома, уже стоявшую в коридоре. — Начинайте без меня, я чуть позже присоединюсь! — Ребекка заметила, как у той на лице отразилась тревога, и чуть приподняла руку, как бы прося сохранять спокойствие — ведь всё нормально.       Она стянула с крючка куртку и вышла на крыльцо, кутаясь от холода. Миллер уже сменил верхнюю одежду после вылазки, и наверняка поменял бинты. Он встал у перил, женщина остановилась рядом, положив ладони на прохладное дерево. Снова случилась пауза, когда оба рассматривали прохожих и готовящийся к отдыху городок, раздумывая.       Мужчина заострил внимание на нескольких перевязанных пальцах у Ребекки — она сама на них посмотрела, будто забыла как Роберт выругался и притащил бинты из подсобки, стоило ей в очередной раз порезаться.       — Сложный день, — только и сказала она, после чего указала на его ладонь. — Что случилось?       — Сложный день, — чуть выждав, ответил мужчина. Заметив её допытливое выражение лица, он хмыкнул и добавил: — Стекло.       — Думаю, ты уже наслушался вопросов о том, как всё прошло, так что… перейдём к делу? О чём ты хотел поговорить?       Ребекка не хотела задавать этот вопрос — за ним следовал очередной серьёзный разговор, ведь просто так Джоэл бы не пришёл. Он не мальчик, а взрослый мужчина, который явно притомился и хотел поскорее оказаться дома, а не болтаться с кем попало после тяжёлого дня.       Единственная внятная причина быть здесь — это что-то связанное с безопасностью города.       Миллер не стал отвечать, только вытянул из нагрудного кармана сложенный в несколько раз лист бумаги — грязный и местами порванный, — и протянул ей. Ребекка развернула записку, вчитываясь в местами стёртые буквы, еле узнавая почерк Джона:       «Ребекка… Бекки. Моя Бекки.       Знаю, ты просила себя так не называть, после всего, что мы пережили, но совсем скоро я… у меня мало времени. Ты найдёшь эту записку. Борись, не дай твоему… этим ублюдкам тебя достать. Ты должна найти своё место и жить дальше. Жить, не выживать. Не трать время зря. Живи ради меня, ради Хлои, ради нас… Пожалуйста. Ты всегда была моим вчера, моим сегодня и моим завтра.       Будь моим будущим. Выживи.       

Навеки твой, Джон».

      Чем дальше она читала — тем сильнее плыли буквы, смешиваясь с каплями крови и сероватыми следами. Ребекка наклонилась к листу, скользя по строкам вновь и вновь, и даже не заметила как среди круглых пятен оказалось одно свежее — слеза, скатившаяся с её щеки. Она вдруг представила как это всё выводил Джон дрожащими руками, понимая, что конец близок, и сам плакал, в одиночестве, брошенный, без надежды на новый день. Женщина шмыгнула носом, покосилась на стоящего рядом Миллера и тут же отвернула голову, вытирая запястьем глаза.       — Прости… Мне… Дай минуту, — прошептала она, задыхаясь, пытаясь придавить так и рвущееся наружу желание реветь навзрыд, так, что потом будет раскалываться голова и сжиматься сердце.       Но нельзя.       Ни при нём.       Ни при ком-либо.       — Это было у него в кармане, — только и заметил мужчина, тактично отвернув голову, давая ей время прийти в себя.       Скрипнула входная дверь. Энн выглянула наружу и обратилась к Миллеру:       — Я тут чай наливаю, будете? — она посмотрела на Ребекку, которая даже не повернулась, и сквозь голос её пролезло беспокойство. — Всё в порядке?       — Да, — хрипло ответила та, быстро сложив записку и спрятав в карман. — Да, всё в порядке. Я сейчас подойду.       Опять скрипнула дверь. Ребекка громко выдохнула, пытаясь успокоить грохочущее в груди сердце, и уже твёрже спросила:       — Читал?       — Да, — ровно ответил Джоэл, и не поменялся в лице, когда она нахмурилась, повернув к нему голову. Конечно он читал — как ещё можно было понять, что записка адресована ей? Можно было остановиться на обращении и не идти дальше, но что-то мужчину там зацепило — одна конкретная строка, которую она сама проскочила, не акцентируя внимание, ведь погони за ними не было.       «Борись, не дай твоему… этим ублюдкам тебя достать» — фраза всплыла в памяти так чётко, будто фото, и Ребекка поняла наконец почему Джоэл пришёл: за ответами.       — Я схожу за чаем и вернусь, — это был не вопрос, скорее констатация факта, после которой она не стала дожидаться ответа и зашла в дом. На кухне уже стояла Энн и две чашки с горячей жидкостью. Женщина сразу же сделала шаг навстречу и взяла подопечную за плечи, пытаясь прочитать хоть что-то в глазах.       — Всё хорошо? Ты выглядишь…       Ребекка осмотрелась: на кухне, кроме них, никого не было. Она не то чтобы хотела хоть немного открываться насчёт личного, но и зря прибавлять седины в волосах Энн было слишком жестоко: женщина так искренне переживала за абсолютно чужого ей человека, как не всегда родные волнуются за своих кровных.       — Вчера мы, — она вздохнула, подбирая слова, мягко сжав пухлые руки миссис Бриггс, — наткнулись на тело там… Я знала этого человека. Джоэл принёс его предсмертную записку.       Произнести это вслух было сложно. Ещё сложнее было выдержать вмиг наполнившиеся сочувствием глаза и то, как с губ собеседницы сорвалось «о милая, мне так жаль!», так что Ребекка чуть сильнее сжала её руки и продолжила:       — Об этом никто, кроме нас не знает. Пусть так и будет. Ладно?       — Конечно, конечно… Я могу чем-то…       — Всё хорошо, правда. Но мне нужно закончить разговор с Джоэлом.       Энн нехотя отступила. Она провела её до двери, и перед выходом ещё раз словила взгляд подопечной, словно всем своим видом говоря, что может защитить, если это требуется. На душе у Ребекки от этого немного потеплело: ей не нужна защита, она сама кому угодно глотку перегрызёт за эту семью, раз уж на то пошло, но как же приятно было ощутить, что кому-то вновь не всё равно.       Протянув Джоэлу чашку и получив в ответ кивок в качестве «спасибо», Ребекка встала на то же место и набрала в лёгкие побольше воздуха, дожидаясь, пока Энн закроет дверь и они вновь останутся один на один.       — Кто вас преследовал? — спустя пару её скромных глотков спросил Джоэл, так и не притронувшись к чаю. Он говорил тихо, так, что их не подслушал бы ни один прохожий или притаившаяся за дверью домохозяйка, и всё же в голосе у него теперь преобладала сталь. Вот он, настоящий глава безопасности Джексона.       — Нас не преследовали.       — По записке так не скажешь.       Ребекка сжала в ладонях чашку. Что же, он имел полное право её допытывать, пускай и из-за текста, который ему не следовало читать. С другой стороны, когда ты несёшь ответственность за целый город, а новенькая на любой вопрос либо недоговаривает, либо просто молчит — не грех воспользоваться возможностью и убедиться, что им не грозит опасность.       Так что она понимала.       Осуждала. Злилась.       Но понимала.       — Как я уже говорила, мне пришлось сбежать из своей общины из-за смены лидера, — она повернулась к нему лицом и посмотрела прямо в глаза, дабы не дать даже шанса усомниться в том, что прозвучит дальше. — Единственное, я не сказала одного: я не просто была против нового лидера общины — я тогда её возглавляла.       Всё же, в какой-то мере Дэвид был прав: она действительно стала главой Сильвер-Лейк. После его смерти многие метили на ещё не остывшее место, но не долго могли там удержаться: то «случайная смерть на вылазке», если были поползновения в сторону её близких, то просто не выдерживали нагрузки. Когда стало ясно, что единственный выход — это взять всё в свои руки, Ребекка, заручившись поддержкой лояльных жителей, попросту захватила власть и принялась руководить городом.       И тогда она в полной мере ощутила фразу «когда придёт время — ты поймёшь».       Ребекка и так многое понимала: в Сильвер-Лейк все взаимоотношения ниже лидера работали по принципу паутины. Не согласные с решениями Дэвида люди выручали один другого, прикрывали, одолжение за одолжение — каждый был связан общим секретом, и система работала, пока за ней исправно следили. Если кто-то давал заднюю или думал сдать другого — с этим приходилось разбираться, иногда самой Ребекке.       На неё и её семью действительно было кому точить зубы, но когда ты выбиваешься в лидеры и знаешь расстановку фигур, желающих становится намного меньше: система попросту не сможет работать так же слаженно, когда из неё ушла важная часть.       Но иногда удар может быть оттуда, откуда его ждёшь меньше всего…       — Почему тебя захотели убрать?       — Потому что один человек решил, что он справится лучше, — бросила Ребекка, и на следующих словах постаралась не отвести глаз, хоть это и далось с трудом. — Мой брат направил на меня ствол и потребовал уступить.       Она видела как брови Джоэла поползли вверх, а потом на лицо легла мрачная тень осознания. Что же, она сама сначала удивилась, когда увидела пистолет Питера, целящийся ей в грудь, а потом умерла внутри, слыша приказ уступить, иначе он примет меры.       Ребекка нормально не спала с полгода, живя в вечной паранойе, пытаясь удержать в узде разрушающуюся общину: люди, ещё совсем недавно согласные уйти от каннибализма, зимой вновь взвыли. Даже те, кто был в первых рядах отойти от дикарского способа выживания, совсем скоро начали на собраниях предлагать вернуться к былым порядкам и методы Дэвида начали упоминать в одобряющем ключе.       И Питер, — её старший брат, её плоть и кровь, самый близкий человек из всей семьи даже после многочисленных ссор, — он решил воспользоваться ситуацией и отобрать власть, совсем не учитывая что это в первую очередь — ответственность и её способ защитить самое дорогое.       — Я пыталась договориться. Достучаться. Он бы не справился, я сама еле-еле удерживала нашу общину от распада, но… что же, он выстрелил, завязалась драка, всё вышло из-под контроля и… я сбежала. Джон… он нашёл меня и потащил как можно дальше от города. За нами не было погони, Джоэл. Они не сунулись бы преследовать нас сотни миль, мы сами еле дошли сюда. И что из этого вышло — ты знаешь.       Она говорила спокойным, ровным тоном, насколько вообще могла себе позволить, пытаясь ориентироваться лишь на сухие факты, а не на чувства, бурлившие внутри от вмиг всплывших фрагментов прошлого. Ребекка до сих пор помнила вкус собственной крови на губах и как немели мышцы от того, что ей попросту нечем было перетянуть глубокую рану.       — Если б не Джон — мы бы сейчас не говорили.       Джоэл молчал. Изучал её лицо тяжёлым взглядом, пытался найти хоть намёк на ложь, но Ребекка говорила как есть, не стесняясь смотреть в глаза. Так что он спросил прямо:       — Ты так и не скажешь откуда ты?       — Нет, — отрезала та. — Джоэл, это место в сотнях миль отсюда, преследовать нас не было никакого смысла: община и так еле функционировала, отправлять людей в бестолковую погоню — считай, на верную смерть, — последнее, что сделал бы мой братец.       Братец… слово сорвалось с губ и сразу ударило под рёбра. Она никогда не позволяла себе называть близких так, даже в мыслях, но теперь, озвучив хоть кому-то самую малую часть этой истории, женщина словно сама наконец поверила в случившееся и вместо обиды пришло закономерное разочарование.       Джоэл отвёл взгляд и его грудь поднялась в глубоком вдохе. Он думал, долго, решал что с ней делать и стоило ли вообще давить. О Ребекке в Джексоне в целом отзывались хорошо: работящая, без дела сидеть не любит, разговор поддерживает, только о себе мало что рассказывает. Мужчина по возвращению в город был таким же, и не особо горел желанием рассказывать ни про их путешествие с Элли, ни — уж тем более, — про то, что было до Уильямс.       В чём-то они были очень даже похожи.       — Джоэл, — она вновь обратилась к нему по имени, — вы с Марией спрашивали на второй день, хочу ли я остаться. Тогда я сказала «на время». Теперь мой ответ «да». Джексон… если б я действительно знала, что община может быть такой, то не держалась бы до последнего за старый дом. Я хочу быть здесь, жить нормально, и если потребуется защищать это место — значит буду защищать. И в «защищать» входит так же «говорить, если грозит опасность». Поэтому и говорю как есть: меня никто не преследует, единственное, о чём меня просил Джон — не возвращаться. Ни физически, ни морально.       Мужчина молчал. Опять. В его лице не было враждебности или же открытого недоверия — он просто задавал вопросы и слушал, позволяя ей самой доказать, что опасности действительно ждать не стоит.       Пока Ребекка добровольно открывалась — ему попросту не было смысла давить.       — Твоя сумка там, — вдруг произнёс он и указал женщине за спину. Она обернулась — всё это время та действительно была рядом, лежала на одном из стульев. — Нашёл в одном из домов, в куче разбитого стекла.       Ребекка замерла на последнем слове и вновь посмотрела на его руку, всё ещё державшую чашку чая, который он так и не выпил. Порез был от стекла. От того самого? То есть помимо самого факта, что мужчина, которому и так забот хватало, нашёл её вещь и притащил в город, он ещё и порезался в этот момент?       — Спасибо, — растерянно прошептала она, про себя добавив «для меня это правда важно», но так и не решившись озвучить. Миллер при всей своей внешней закрытости оказался довольно чутким человеком…       — Просто докажи, что тебе доверяют не зря, — он говорил не про себя, не про Марию — он говорил про Бриггсов, потому что скосил взгляд в сторону дома, как бы намекая, а затем поставил чашку на уличный столик рядом и пошёл к лестнице, ничего более не говоря. Ребекка проследовала за ним, встала на первой ступеньке и бросила вслед:       — Про следующую вылазку я сегодня не шутила, Миллер.       Мужчина на секунду притормозил.       — Знаю, — и продолжил свой путь, оставив её одну.

***

      Сумка лежала у неё в ногах, а всё содержимое валялось рядом на полу. Ребекка почти сразу ушла к себе после того, как съела уже остывший ужин и вымыла посуду. Энн пыталась её разговорить — женщина сослалась на необходимость побыть одной. Ей и вправду это нужно было: прислушаться к себе, встретить собственных демонов лицом к лицу, потому что весь день она провела в фоновом шуме — и тем страшнее становилась ночь. А так то неиссякаемая энергия малышки Хелен бурлила фонтаном из потока слов, то Роберт очередную историю из молодости припомнит (пожалуй, это был самый болтливый мужчина из Джексона на её памяти, после Карлоса), то Энн её перехватит и самим своим присутствием не позволит уйти глубоко в мысли.       Но вот она сидит на полу, облокотившись спиной на кровать, и лишь свет луны, проходящий сквозь окно, освещал комнату. В ногах — её сумка с новыми царапинами и размашистым кровавым отпечатком руки, аптечка с одними лишь бинтами и ножницами к ним, пустая фляга, доставшаяся от отчима, и маленький блокнот с почти что источенным в ноль карандашом, который лежал в боковом кармане на змейке. Его-то Ребекка и рассматривала — переворачивал страницы, листала, проводила подушечками пальцев по буквам, вчитываясь в слова, написанные для неё, которые Джон выводил впопыхах, очевидно на коротких привалах, словно боялся, что не сможет сказать всё лично.       И ведь оказался прав, чёрт возьми.       «Моя Бекки», читала она в каждой новой записи и сердце обливалось кровью. Не стоило отталкивать его, говорить что им лучше просто остаться друзьями — женщина таким образом пыталась защитить, когда добралась до места лидера, но в итоге только бессмысленно мучила, веря во все его заверения, что он сам не хочет этих отношений и попросту не видит в них смысла.       «Моя Бекки.       Я уже писал об этом и не устану повторять, особенно когда мы вновь встретимся: не вини себя в смерти Хлои. Ты не виновата. И если со мной что-то случится… ты опять же не виновата. Я сам чудом выбрался. Когда нашёл те тела, понял, что ты тоже смогла, и пошёл за тобой.       Я буду идти за тобой столько, сколько потребуется. Мой самый главный страх — что ты сдашься. Я столько лет видел, как ты боролась ради других, совсем не замечая что им на это плевать, и готов умолять: научись бороться ради себя.       Живи ради себя.»       Она всхлипнула, захлопнув блокнот и кинув его в сумку, пряча лицо в ладони. В каждом слове, в каждой записке была любовь, искренняя, переполненная верой в то, что она жива и они скоро встретятся. Любое своё послание Джон напитывал поддержкой, вместо того, чтобы сосредоточиться на себе и своём выживании.       Они оба страдали на общий недуг: неумение ставить себя на первое место.       Ребекка сделала глубокий вдох и порылась во втором внутреннем кармане сумки — там лежал маленький перочинный нож. Почти что не тронутый, он был бесполезен в бою из-за слишком короткого лезвия, да и использовался в основном для других целей. Она раскрыла его, провела пальцем по острой грани, ощущая что она такая же хорошо режущая, как и раньше, а потом прошлась по каждому шраму на своих предплечьях.       Спроси кто имя, ей бы труда не составило назвать каждое. Вон парень-подросток, которого она пытала по указке Дэвида; вот сосед, решивший сбежать из города — его ей пришлось устранить из-за обострившейся паранойи того же Дэвида (он хотел тело в доказательство, иначе под удар опять отправятся её близкие); вот те несколько невезучих туристов, в чьей поимке пришлось непосредственно участвовать, потому что другие члены группы были максимально верны лидеру. Она вспоминала каждого, переходя от рубца к рубцу, чётко помня как наносила порезы.       Последний отличался — находясь в десяти сантиметрах от сгиба локтя, он, в отличии от предыдущих, опять был кривым, да ещё и глубже. Хлоя. Возможно то был единственный раз, когда Ребекка хотела не оставить след, а конкретно себе навредить, не видя ничего, кроме истекающей кровью подруги в собственных руках.       И вот теперь, смотря на нетронутую область рядом, она покручивала лезвие, думая о Джоне. Это её вина. Нужно было отговорить, нужно было толкнуть его в плечи и послать куда подальше, вынудив вернуться в Сильвер-Лейк и бросить её там, посреди полуразрушенного дома, истекающую кровью и абсолютно обессилевшую.       Ей стоило сгинуть там, на месте, и попросту лишить его выбора.       Эти терзания крутились в её голове постоянно после их расставания и Ребекка всё пыталась сдаться, но не получалось. Руки сами поднимались удержать заражённого подальше от тела, не давая укусить, как бы она себя не уговаривала. Ноги сами уносили как можно дальше от стрелка, пытавшегося попасть по одинокой путнице. Это был бы очередной несчастный случай в апокалипсис, не умышленный вред, и её совесть перед Джоном была бы чиста, но нет… не смогла. Сколько бы не пыталась, всё равно поддавалась внутреннему желанию жить.       Потому что правда хотела, как бы не убеждала себя в обратном.       Но кровь Джона всё ещё на её руках. Нужно было остаться там, возле завалов, и искать его, отбиваясь от заражённых, чьё количество во много раз превышало их. Или нужно было остаться чуть дольше в том городке и искать его, пока не закончились бы все мародёры или ей не вскрыли глотку. Или нужно было…       Столько «или», столько «нужно», а она сделала грёбанное ничерта и даже не смогла сама лишить его последних страданий.       Ребекка снова посмотрела на руку. В её глазах был лишь холодный расчёт, на лице — засохшие слёзы. Как бы она не пыталась себя убеждать, ей не удастся успокоиться, пока на коже не останется ещё один след: как память и как наказание за собственную глупость.       Это уже привычка.       Правило.       Ритуал, вбитый на подкорке, потому что иного способа унять все те муки совести попросту не было.       — Я знаю, ты бы этого не хотел… — шептала она сама себе, вспоминая и те разы, когда Джон хватал её за руки при виде свежего пореза, и те несколько записей в его блокноте. — Но иначе я не могу…       Она будет жить. Ради него, ради Хлои, ради себя, ради Энн, которой вот уж точно не стоит отплачивать подобным образом, да и ради того, что раз уж дошла сюда, то стоило бы держаться дальше.       Жить вопреки и помня цену.       Ребекка одним отточенным движением полоснула по коже, прикусив язык, уже зная как будет бинтовать руку и ощущая, что внутри хоть немного, хоть на чуточку, но становится легче…