Огарок

Она словно из-под земли выросла. Стах подумал было грешным делом – шабнак. А оказалось – ребёнок. Хотя лучше бы и впрямь вещь, из Степи приходящая. Началось всё с того, что Рубин выбрался за город. Нашел укромный уголок среди менгиров, присел на нагретый солнцем камень. И задумался. Повод для раздумий у него был весомый, но делить его тяжесть с кем бы ты ни было он не желал. Раз уж как-то со смертельной болезнью справились, и с этим он прекрасно справится. Не чета Чуме проблема. А тут – она. Крохотная и важная. Подобралась незаметно, поправила юбочку, царственно присела рядышком и заявила: – А вот было – ко мне один хатангэр сватался. Так он мне и бусики дарил, и на руках носил, чтоб ножки мои не устали, и каждый день приносил сладости из городских лавок! Так старался, что я обещала подумать. Вот и тебе бы попробовать. Сладости – они кого хочешь убедят! Стах вздрогнул от неожиданности и едва с насеста своего не свалился. – Как ты?.. – У тебя всё на лице написано, – снисходительно отозвалась Мать-Настоятельница. Вообще-то Стах хотел узнать, как она подкралась так незаметно. Уже некоторое время он подозревал, что о его проблеме известно всему городу, но чтобы даже до Шехена слухи добрались? Не найдя, что возразить, Стах проворчал: – Сладости каждый день нельзя есть. У тебя хоть зубки ещё молочные, а вот возьмут и выпадут. Значит, не сильно и любит тебя твой хатангэр, раз о здоровье твоем не подумал. Тая поглядела на него немножко даже с жалостью и поднялась на ноги. Видно, не понравилось Матушке на жестком камне восседать, чай, не подушки пуховые! – Ой, глупый ты совсем. Тэнэг. Разве не знает он, что я – Мать, а значит все-все сладости Укладу раздаю, себе ничего не оставлю? Он знает, а ты – нет. И не выпадут у меня зубы! Стах заметно смутился. Вот уж не думал он, что маленькая девочка, которой и шести нет, сумеет его приструнить. – Так что же, ты сама и не пробовала ни разу? – он тоже поднялся, возвысившись над Таей голов на... Да проще сказать, докуда она сама ему доставала – лохматая макушка доходила аккурат до бедра. – Почему же, пробовала! Как я буду хатанге давать то, чего на себе не попробовала? – объясняла Тая обстоятельно, как младенцу – терпеливая воспитательница. – А если отравить тебя злые люди попробуют? Мать должна в ответе быть за своих детей, но и дети – оберегать мать. Тая вздохнула, настраиваясь на то, что глупых вопросов еще будет много. – У нас людей злых нету! Кому в голову такая глупость придет? Если только в твою лысую голову придет! – Так давай я тебе куплю сейчас? – предложил вдруг Стах, сам себе удивившись. Вообще-то ему Уклад не нравится. И дети не нравятся. Но есть в маленькой Настоятельнице что-то такое… – Конфет каких, или чего угодно. Я сам-то сладкое никогда не любил... Для одной тебя, хочешь? – А наше маленькое величество тебе за это – что? Мена честной быть должна. – А ты мудростью своей поделишься. Как быть, чем ещё, кроме сладостей, благосклонности добиться того, к кому сердце лежит, – брякнул Стах, и тотчас обругал себя словами, которых маленьким девочкам слышать не положено. Хорошо хоть, мысленно обругал. Однако отступать было поздно. Тая глянула на него, прищурившись и задрав голову, что-то прикинула в уме и постановила: – Добро, баархани. Мена. Наше маленькое величество окажет тебе помощь. Рубин машинально провел ладонью по затылку и взял ее крохотную ручку в свою. Тая посмотрела на него как на дурачка и с места не двинулась, терпеливо ожидая. – Это… друг детства, – запнувшись, начал Стах, истолковав ее молчание по-своему. – Мы очень долго не общались, потом начали снова, и я понял, что, м... Тая покачала головой и за рукав его подергала: мол, я жду, когда ты меня на руки возьмешь и в лавку понесешь, дурень ты высоченный! – Так отчего ты, эмшен, не пойдешь и не скажешь об этом своему другу? Почему сидишь тут на камне и вздыхаешь? Стах отозвался строго, скрывая смущение: – Если так и не будешь ножками своими ходить, совсем они у тебя атрофируются, и будешь как одонг какой, червь земной, – но на руки всё-таки взял, благо, ношу тяжелой не назовешь. – Буду. Буду ножками по Шехену ходить, а с тобой как? У тебя одна ножища – как две меня! Не поспею за тобой, – с удовольствием и удобством усевшись на сгибе локтя, она обхватила его ручками за шею для большей устойчивости и уточнила. – Так отчего? – Да оттого, что после эпидемии дел у всех по горло. А тут еще я со своими чувствами… – Эх ты, глупый, глупый! Такой большой, а такой глупый! Разве не знаешь, что любовь – она любому делу спориться помогает? Все знают, а он не знает! «Какая же она кроха, не теленок даже – котенок», – думал Стах, с каждым шагом чувствуя, как растет в нем симпатия к девочке: словно тянутся к солнцу по весне первые травинки. – Но что же делать мне, если останусь без взаимности? – с каким-то отчаянием даже – ибо что кроме отчаяния может подтолкнуть искать совета у ребенка? – спросил Стах. – Ничего я в жизни не боялся, ни войны, ни Чумы, а любви вот испугался. – Ты запомни сперва, что если любви бояться, то и она тебя испугается в ответ. И после – зови, не зови – не явится снова, – с интересом Тая тронула Рубина за лысую голову. Как у одонгов почти! – Скажи-ка вот что. Вы – добрые друзья? Пальчики у Таи теплые. От ее живого любопытства и детской непосредственности так легко становится на душе, что Стах на грани того, чтобы улыбнуться. – Добрые... да можно и так сказать. Было меж нами зло, сам я его приносил, да только всё исчерпалось. Тая заглянула ему в глаза и улыбнулась лукаво и загадочно. – Тогда отчего думаешь, что не ответят тебе вза-им-ность-ю? – выговорила старательно, гордая собой. – Ты даришь свое сердце, а от таких подарков не отказываются. Стах всё-таки улыбнулся в ответ и провел ладонью по ее затылку, по пушистым и лохматым волосам. – На кой черт мое сердце сдалось тому, у кого собственное золотое? Тая строго покачала головой и звонко хлопнула ладошкой по лысому черепу. – Это по-да-рок, – наставительно произнесла по слогам, теперь уже для тугодумных. – От них не отказываются! Понимаешь ты разницу или нет? – она нахмурила бровки, понимая, что до высоких доходит очень плохо. Впереди аккурат показалась искомая лавка. – Спасибо, – признался неожиданно Стах. – Ты мне и правда помогла. Кем я буду, если на фронт любви вместо себя пошлю маленькую девочку? Знать бы только, как сделать, чтобы лучше легли мои слова на слух... Тая посмотрела на него очень внимательно, взглядом взрослого человека, и заговорила так, что Стах опешил и до лавки не дошел, остановился, чутко ловя каждое слово. – Если бы я была на месте твоего друга, я бы хотела... Хотела бы, чтобы ты положил свою альган мне вот сюда, где сердце, а мою – где твое сердце. Чтобы чувствовать, что слова твои изнутри идут, и что правильные они. Я бы хотела встречать вместе рассвет посреди степи, чтобы Мать Бодхо была нам свидетельницей, а она никогда не допустит неправды. Я хотела бы, чтобы ты смотрел на меня, эмшен, как смотрит мать на свое единственное дитя, как смотрит луна на звезды, как никто другой никогда не сможет на меня посмотреть. И тогда – скажи свое Слово. А потом я, если была твоей любовью, хотела бы, чтобы ты меня поцеловал – и это было бы много, много секунд, так много, что под нашими ногами успела бы прорасти твирь... – она строго свела брови и ткнула пальчиком Стаху в лоб. – Но это я. А я – не твой сердечный друг. Почему ты спрашиваешь такие вещи у пятилетнего величества? Совсем глупый! И ты обещал конфет. А конфет я не хочу, хочу мягких белых штучек! – Что это за белые штучки такие? – только и смог спросить Стах, чувствуя себя донельзя глупо. Но не успела Тая ответить – если и вовсе знала ответ – как навстречу им из лавки вышел Артемий с большим пакетом в руках, едва не столкнувшись со Стахом нос к носу. – А ты, погляжу, отношения с Укладом неплохо налаживаешь. Молодец, давно пора. Здравствуй, Мать. Тая милостиво ему кивнула и зачарованно пронаблюдала, как лысина Стаха наливается красным. Такого точно у одонгов не встретишь! Собрав волю в кулак, Стах спросил: – А ты не знаешь, что такое… Мягкое и белое? Бурах весело сощурил ласковые зеленые глаза: – Это загадка, что ли, такая? – Нет. Это сладость, – отозвался Стах голосом, лишь едва отличимым от загробного. – Зефир, что ли? – добродушно откликнулся Бурах. – Здесь хороший, свежий, я вот тоже Мишке покупаю. Гаруспик лучился улыбкой, из-за спины его выглянула насупленная Мишка, обменялась с Таей понимающим взглядом. Мать-Настоятельница остро ощутила, что под ее неусыпной заботой теперь, кажется, стало на одного ребенка больше. Очень взрослого и очень глупого ребенка. У всех на лицах было написано «Мы всё понимаем, Стах». И только сам Стах готов был провалиться сквозь землю.