Огарок

Глуха и беззвездна степная ночь, душная ночь конца октября. Тяжко мне, тяжко, – без ветра скрипят качели на детской площадке. Тяжко мне, – вторят им мясные крюки в закрытом разделочном цехе. Топочут крысиные лапки, ползут по Городу слухи – в полночь на Складах ходит мертвец. Когда луна, круглая и жёлтая, как свежий сыр, выкатывается на небосклон, выбивая из домов густые тени, неладное творится на Складах. Шепотки за надёжно затворёнными дверьми – злое дело измыслил ученик Исидора. Страшное, кощунственное. Его вина, безотцовщины, недоучки, что нет мертвецу покоя. Слухи просачиваются в щели меж листами железа, коим обшита его складская конура. Ставят дыбом едва начавшие отрастать волосы. А может, не слухи это вовсе? Кто там ходит? Кто зовёт его? Стах замыкает ладонями уши и мерно раскачивается, без сил опустившись на перевернутым бидон. Раньше в таких хранили молоко, потом – кровь. Вон, до сих пор виднеются багровые потёки на горлышке. Тяжко мне, тяжко... Кто говорит? Стах вскидывает голову, вглядывается невидящим янтарным взглядом в темноту. Птичьи у него глаза, и птичьи движения, острые лопатки, заострившийся нос – нет, не того Грифом прозвали. Стаха впору – стервятником, терзающим человечье мясо. Тяжко мне... Оставь меня. Уйди. Разве недостаточно я положил на чашу весов страданий, разве не уравновесили они моего преступления? Тишина давит на барабанные перепонки. Мертвец стоит в углу, словно наказанный. Смотрит сквозь пустое пространство. Да только глаз не видно – а может, и вовсе нет? Выклевали желтоглазые птицы с лысыми головами, торопясь до мозга добраться. Стах прячет лицо в коленях, как в детстве, когда отец возвращался домой злым и разгоряченным дрянным травяным пойлом. Не вижу, не слышу, никому ничего не скажу... Мертвец протягивает руку, бывшую некогда чуткой рукой хирурга, и указывает на стену склада. Куда ты направляешь меня? Или не знаешь, что не быть мне Служителем? Что я недостойный сын, что я недостойный врач. Мертвец недвижим. Словно железнодорожный указатель. До фронта – двенадцать миль. Лучше бы он уехал... Хорошо же. Хорошо. Я сделаю, как ты хочешь. Стах поднимается на ноги. Высокий, тяжёлый, сильно похудевший, словно оголодавший медведь, проснувшийся посреди зимы. Такие не выживают. Нетвердым шагом, пошатываясь, направляется к двери и распахивает её настежь в ночь. В лицо злой пощёчиной бьёт ветер и горький запах степных трав. Бьётся в памяти старый сказ, невесть от кого услышанный – не было у него ни бабки, ни матери. Там, где деревья растут до неба, а небо пронзив – до самого солнца, жил человек, не знавший страха и не знающий милосердия. Вышел он из дому на охоту за круторогим туром, что копытами своими выстукивал из земли ключи и целебные травы. Вышел – и не вернулся. Бьёт по глазам лунный свет. Всё чудится, что кто-то идёт позади, да только там никого нет. Не на войне Стах, некому прикрыть ему спину. Стах бредет, не разбирая дороги, но в Степи нет дорог. Иссохшие травы цепляются за ноги. Насытится хотят, согреться – воздух стылый и колкий, под утро снег пойдёт. Дожить бы ещё до него, до утра. Тяжко мне... Луна катится по горизонту, будто обритая налысо голова мертвеца. Глядит на Стаха пустыми глазами-кратерами. Куда идёт он? Сам не знает куда. Что ищет он? Сам не знает что. Но идти надо. Степь тянется до самого горизонта, а оттуда – до далёкого моря. У небу тянется, пытаясь вскарабкаться Так идёт Стах, и золото трав ему по колено и колят душу шершавые остья – долго ли? Далеко ли? Нет ответа ему ни от солнца, закатившегося на западе, ни от луны, всходящей на востоке. Но вот показался впереди третий огонь, не небесный, но земной. Тянет к себе преступника, словно свет маяка, и неведомо ему, ни разу не видавшему моря, что стоят маяки над самыми острыми скалами, и коли увидел его – вознеси хвалу, да обойди стороной. Но Стах идёт прямо, и вот перед ним предстаёт жилище: на колья натянуты кожи, и тени пляшут на них угодившими в силки птицами. Откидывает он полог, и видит посреди земляного пола – женщина сидит. Ноги под себя поджала, голову склоняет по-птичьи: здравствуй. Я ждала тебя. И Стах опускается перед ней на колени, смотрит пытливым взором своим, то ли медным, то ли янтарным. Огоньки пляшут в зрачках, и такие же огоньки – в чёрных глазах хозяйки. – Ты пришёл искать, как обрести тебе искупления. Как отвадить мёртвого от своей обители, – произносит она нараспев, и ветер подхватывает её голос, залетев в щель между шкур. А может начала она говорить лишь тогда, когда подул он, играя на горле её, словно на лимбе, будто нет у неё своего дыхания. – Ты сможешь помочь? – вопрошает Стах, видавший слишком много покойников, и глазом не моргнув на голос её, слишком чуждый, чтобы быть человеческим. – Сам ты себе поможешь, ясноглазый. Не страшишься ты мёртвых, а помнишь ли, чего сами они страшатся? Хмурится Стах, не понимая, к чему ведёт женщина, и бросает скупо: – Нечего им больше страшиться. – Неверно, – весело подхватывает хозяйка, и пламя в глазах её, чёрных и ласковых, разгорается сильнее. – Дурно знаешь ты наши обычаи. Знал бы их – не знал бы беды. – Довольно загадками говоришь! – не стерпев, восклицает Стах. – Знаешь ответ – так говори. Нет – замолчи навек. И на слова эти дерзкие женщина вдруг заливается смехом, и на ноги вскакивает, и становится ясно видно, что белеет под драной юбкой не нежное девичье бедро, а сухая кость. – Не хочешь слушать – так смотри! – восклицает она через хохот, и по-степнячьи чёрные волосы вдруг взмётываются вверх языками пламени. Занимаются сухие шкуры, бежит огонь по острову, и осознает Стах, что вовсе не дерево это, а рёбра древних быков. Бросается прочь, опаленный чужими словами, задыхаясь от дыма. Не разбирая дороги, во тьму между луной и солнцем, и пламя летит по его следам, слизывает с чёрной земли сухие белые стебли. Скор огонь на расправу, и не скрыться от него в голой и плоской, как прозекторский стол, Степи. Но Стах всё равно бежит прочь, словно пытается скрыться от собственной судьбы. Хрустит что-то под ступнями, и он запинается, падает оземь, выставив перед собой ладони. Чёрная жирная земля забивается под ногти, впиваются в кожу белёсые обломки. И тогда Стах начинает рыть. Отчаянно, зло, окоп или могилу – он и сам не сумел бы ответить. Что ему ещё одно преступление? Жирные комья летят из-под пальцев, глубже и глубже становится яма, земля принимает его, она мягкая и ласковая, и чем дольше он роет – тем становится она всё податливее, она влажная и тёплая, словно человеческое нутро. В ноздри бьёт густой запах железа, и Стах прижимается к нему щекой, жадно глотая ртом остатки воздуха. Пламя ревёт над головой, дышит в затылок смертью. Тянется к нему, тянется, но не может достать. Стах лежит, поджав ноги к груди, словно в утробе, и оттуда, куда тянутся нежные корни, толчками выплескивается кровь. Катится по небу луна, бледная и ноздреватая, как неспелый сыр. Бродит по Складам мертвец, да не может отыскать Стаха. Восходит над Городом солнце, и убирается он несолоно хлебавши. А в Степи, под выгоревшим небом, поднимается из могилы доктор, и никогда прежде не чувствовал он себя настолько живым.