Ледниковый период

Сидя на берегу возле мерцающего на утреннем солнце озера, Этери имела силы только на то, чтобы неспешно вдыхать целительный лесной воздух и зарываться тонкими пальцами в прохладные заросли таволги. Легко облокотившаяся на могущественную иву, слегка сонная, но такая же бесконечно счастливая Женька смотрела на женщину прекрасным и неповторимым в своей влюбленности взглядом: темные глаза являли собой отражение поющей души и обжигающе горячего сердца. Едва уловимый кумариновый запах тоненькой нитью шел от куста к кусту, напоминая о беззаботном и, кажется, страшно далеком времени, в котором все было просто и по-настоящему. Кино об их судьбах имело сильную тягу часто менять оттенки: тепло заменялось на холод, а доверие не имело способности выдержать натиска боли. Бордовое платье Анны Карениной, невольно ставшее символом невообразимо огромной, но тяжелой любви, возникло словно само по себе: нежно-синий цвет юности, мягкости и знакового номера «Слышу-не слышу», рассказывающего о платонически чистой, невинной связи души с душой, смешался с кровавыми красками болезненных ран, являя миру яркое и насыщенное, но немного пугающее бордо. Подобная потрясающая естественность происходящего была неотделима от всего, что их связывало, и иных вариантов существовать не могло. Но эта завораживающая, почти природная красота отношений между ними включала в себя все грани этого определения: к сожалению или счастью, настоящее никогда не может быть безупречным. Борьба за идеальность моментально убивает и искренность, и любовь, и доверие. А Этери и Женя любили друг друга, и продолжали бы любить при любых исходах и жизненных петлях. И именно это чувство, которое было способно сделать их не просто живыми, а, быть может, самыми лучшими версиями себя, имело возможность путать и ранить, водя их обеих по мучительным лабиринтам. Крикет, Хрустальный, чужие и знакомые лица, привычные, но уже совсем другие соревнования — все переплеталось, перемешивалось и дрожало вязкой, неприятной рябью в глазах. Жизнь медленно шла по длинной фатальной дороге, постепенно разрушая, кажется, неугасаемую надежду. Но ключевым словом здесь выступало именно тихое «кажется»: на самом деле, их вера друг в друга действительно была непоколебимой, и, наверное, именно это позволило им спастись. Ведь если любовь настоящая, то, может, достаточно лишь общего неба над головой? — Тери, иногда я думаю, что восьмое чудо света — это не сооружение или здание, а живой человек, — карие глаза ласкающе бегали по сияющим пушистым кудрям. Подул освежающий летний ветер, умело рисуя на слегка задумчивых лицах расслабленные улыбки. — Раз так, — женщина обернулась, в очередной раз находя в Женькином взгляде все, чего так хотелось и не хватало одновременно, — то чудес будет уже не восемь, а девять, — она каждый раз зачем-то старалась хотя бы ненадолго сохранить серьезность и деловитость, но уголки губ сами собой мгновенно взлетали вверх. — Эх, — девушка села совсем близко, нарочно прижимаясь плечом. — Вот я стараюсь придумать, что же такого-эдакого тебе сказать, чтобы удивить, — смеющийся взгляд пробежал по светлым волосам. — А ты сходу отвечаешь еще трогательнее. Ну вот как у тебя получается? — Женя смотрела на нее с обожанием и восхищением, и сердце Этери, как обычно, забилось чаще. — Не знаю, — острые плечи неопределенно дрогнули, пока рука автоматически потянулась заправить за ухо темную прядь. — Подозреваю, что это ты на меня так влияешь. С кем-то другим ничего бы не вышло, — Этери выглядела задумчиво и слегка отстраненно. — Подозреваешь? — Женька быстро состроила наигранную обиду, отворачиваясь. Сбоку от нее послышался приглушенный смех. — Ох, Женя, — женщина привлекла ее в свои объятия, ненавязчиво переплетая их пальцы. — Такая ты еще, — в голове упрямо вертелось определение «маленькая». Но, подумав с секунду, Этери едва слышно выдохнула куда-то в волосы: — Смешная! — И пускай, — девушка поежилась от нового потока прохладного воздуха. — Мне нравится тебя смешить, — Женька сжала ее руку крепче, словно желая поставить уверенную точку во всем вышесказанном, уверить обеих, что это правда. — Смотри, птички прилетели! — тонкая кисть взметнулась вверх, указывая куда-то за макушки деревьев. — Видишь? Этери промычала что-то похожее на утвердительный ответ, сильнее всматриваясь в разбросанные облака. — Прилетели, Этери! — голос под ее ухом вдруг стал каким-то другим, незнакомым, не похожим на Женькин. Вздрогнув и опустив взгляд вниз, она поняла, что девичий силуэт медленно растворяется в воздухе, оставляя после себя ощущение пропажи чего-то очень важного и родного. — Этери! — кудрявые волосы сотрясались от чужого дыхания рядом с лицом. Распахнув глаза и неосознанно начиная часто и ненасытно дышать, женщина быстро трясла головой с целью отогнать странное наваждение. Сидящий рядом Сергей Викторович Дудаков успокаивающе держал ладонь на ее слегка дрожащем предплечье, пристально следя за любыми изменениями эмоций. — Ч-что-то случилось? — приводя себя в чувства и оглядываясь по сторонам, Этери наконец-то возвращалась в более суровую и насыщенную событиями реальную жизнь: в узком проходе вместе с немногочисленными вещами уже стояли бодрые и веселые Саша и Даша, о чем-то тихо переговариваясь. За потертым стеклом иллюминатора легко проглядывалось масштабное здание аэропорта. — К счастью, ничего. Приземлились очень мягко, даже твой сон не потревожили, — Дудаков, как всегда, излучал покой и уверенность, и Этери окончательно собралась с мыслями, поднимаясь со своего места и аккуратно проходя к выходу. Перед глазами все еще была Женя, счастливая, беззаботная и такая настоящая, что верить в увиденное как во что-то, выдуманное ее сознанием, желание напрочь отсутствовало. Лас-Вегас встретил их сухим, терпким и по-приятному теплым воздухом, но какая-то часть ее души безумно хотела вернуться обратно: ненавидящая долгие перелеты женщина была готова снова сесть в самолет, если будет существовать шанс увидеть Женьку еще раз. Поморщившись и сжав длинными пальцами переносицу, Этери подумала, что Гран-при две тысячи двадцать первого года пройдет тяжелее, чем она могла предположить. *** Утро двадцать третьего октября встретило команду Российских фигуристов в привычной атмосфере волнительного предвкушения и ожидания чего-то особенного. В номерах американского отеля царила обыденная и даже необходимая суета: Саша в спешке заплетала свои длинные волосы и держала в зубах огромное красное яблоко, Даша немного нервно металась из угла в угол, безуспешно пытаясь отыскать наушники и пару теплых махровых носков. Сергей Викторович Дудаков, уже успевший спуститься на завтрак, задумчиво попивал горячий эспрессо из маленькой чашки. Шум, гам и неутихающие разговоры заполняли помещение со всех сторон, и даже самые прожженные и сосредоточенные интроверты не имели ни единого шанса сконцентрироваться на себе. Шорох белых тапочек по ковру, звон тарелок с первого этажа, громкая музыка за стеной — раздражители смешивались в одну громадную, вязкую кучу, заставляя совершенно невыспавшуюся Этери медленно разлепить тяжелые веки. Стакан холодной воды на прикроватной тумбочке в очередной раз доказал свою полезность и нужность. Сегодня был заключительный день перед стартом и, по совместительству, волнительная и горячо ожидаемая суббота. Настроение женщины, несмотря на усталость, блестело азартом и плохо скрываемым вдохновением: сладкий аромат маргариток на подоконнике настойчиво создавал ощущение правильности и легкости. Умываясь, Этери подумала, что впервые в жизни бывает в отеле, где в номерах растут настоящие, живые цветы. Направляясь навстречу очередному рабочему дню, она фантазировала о том, что эти нежные и трогательные растения, символизирующие невинность и чистоту, словно являются безмолвным напоминанием о том, что Женька всегда будет рядом с ней, а разделяющие их километры — не более, чем простая иллюзия. Несмотря на то что все приезжие спортсмены и их штабы обязаны были находиться в довольно тесном и сковывающем «пузыре», в воздухе чувствовалась атмосфера исконно американских свободолюбия и расслабленности: яркое солнце снова и снова порывалось обжечь и порезать глаза, а сквозь пыльные и чересчур громоздкие окна отельного холла можно было разглядеть очень разных, непохожих друг на друга, но невероятно жизнерадостных людей: заливисто смеясь, слушая музыку или громко говоря по телефону, жители одного из самых эффектных городов современности перетекали с тротуара на тротуар. С наслаждением пробуя первый глоток холодного чая с лимоном, Этери подумала, что еще ни разу ее пребывание в Штатах не оставляло ее голову без вырывающихся воспоминаний о молодости. Смотря на чужие, но в чем-то очень знакомые лица, она ощущала, как чувство приятной, успокаивающей ностальгии смешивается с горечью и тревогой: многие ключевые моменты ее жизни прошли именно в этой стране, но далеко не все из них были тем, о чем хочется размышлять за завтраком в теплое утро субботы. С одной стороны, Америка пронесла ее через страх, ужас и необъяснимую боль, с другой — прямо здесь, в самом известном городе штата Невада родилась единственная и любимая дочь. Иногда Этери казалось, что такая невообразимо тяжелая часть ее биографии выстроила дорогу к тому, что наконец позволило ей почувствовать себя счастливой: возможно, именно эта череда событий подготовила и подвела ее к тренерству, подарив не только всемирно известное имя, но и огромную истинную любовь. Женя, сама того не подозревая, оставила свой отпечаток на всей жизни женщины: с момента, когда им обеим хватило силы и смелости признать свои чувства, каждое, даже давно утонувшее в потоке времени событие невольно пропускалось через темные, но безумно родные тоннели шоколадного цвета. Девушка смогла ответить на множество нерешенных вопросов, многие годы томившие ее душу: она единственная в целом мире имела способность объяснить Этери, ради чего стоило всегда быть сильной, непоколебимой и стойкой, как именно выглядит настоящее, неприкосновенное чувство любви, каково это — каждый день разделять свои радость и нежность с кем-то, готовым отдавать то же в ответ. Женька никогда не докучала ее разговорами и расспросами об этих далеких и темных годах, ни разу не гуляла вместе с ней по местам, пронизанных ее молодостью и воспоминаниями. Тем не менее, она была рядом каждое ускользающее мгновение, ее присутствие было почти физически осязаемым. Этери знала, что девушка всегда скучает во время длительных разъездов в разные стороны, но неоспоримым фактом было и то, что женщина сама нуждалась в ней до режущего ощущения пустоты. Про Вегас часто любили говорить, что в нем сбываются мечты, и если Женька и ее бесконечная и чистая любовь были подарками в том числе и этого слишком далекого от невинности места, то Этери дала бы свое беспрекословное и явственное согласие. — Саш, ну-ка, давай чуть-чуть пободрее, — тренер осторожно присела на кожаный диванчик рядом со своей хмурой спортсменкой. — В образ Круэллы раньше времени входить не надо, все актерские силы растратишь, — янтарные глаза задумчиво осматривали аккуратные черты лица. — Это на меня так утро влияет, Этери Георгиевна, — девушка сладко зевнула, застегивая олимпийку. Через несколько минут вся группа должна была отправляться на первую тренировку. — Вот уж с чем с чем, а с этим у меня поспорить не получится, — уголки женских губ слегка закруглились, выражая явное одобрение этой мысли. Сергей Викторович стоял в паре метров от них, увлеченно беседуя с Дашей, которая что-то показывала на экране своего телефона. До ушей Этери долетели едва уловимые нотки знаменитого «Зурбагана». — Не знаешь, что они там смотрят? — женщина склонила голову к уже успевшей задремать Александре. В то, что ее коллега и совсем юная спортсменка вдруг решили поностальгировать по советской музыке и кинематографу, ей почему-то не верилось. — Нет, — уже в пятый раз протирая глаза, девушка выудила из сумки бутылку с водой. — Может быть, Ледниковый период. Даша как-то говорила, что еще с детства его очень любит, — светлые глаза добродушно посмотрели на ее вмиг побледневшие щеки и лоб. Совсем забыв про огромную разницу во времени, Этери не была готова к такому резкому упоминанию рокового проекта. Сразу же начав проверять мессенджеры на наличие пропущенных сообщений от Жени, она с удивлением обнаружила, что последней отправленной фразой было лишь милое «Доброй ночи» со множеством смайликов. Наверное, девушка не сомневалась, что Этери предпочтет посмотреть номер в записи, не отвлекаясь на это в слишком неудобное время дня. Кто же мог предположить, что на такую авантюру будут способны ее ученица с Дудаковым на пару. Откладывая телефон и чересчур резко подскакивая со своего места, она услышала, как трогательная песня заиграла чуть громче. Сделав несколько аккуратных шагов по направлению к Сергею Викторовичу и Даше, она мгновенно уловила появившуюся неловкость и напряжение. Мужчина оглядел ее смеющимся, но немного робким взглядом, пока девушка с проворностью нахулиганившего подростка попыталась убрать телефон. Женщина мягко коснулась ее руки, останавливая. — Не бойтесь, не съем я вас, — она всеми силами сдерживала смех, кивая в сторону еще открытой столовой. — Уже сытая, — Дудаков все-таки прыснул в кулак. Даша лишь сдержанно, но счастливо улыбнулась, разворачивая экран так, чтобы его было видно всем присутствующим. Продолжая всматриваться в выступление, она уже не заметила, как вздрогнула и изменилась в лице обычно очень скупая на эмоции Этери Георгиевна. Прямо сейчас в эфире транслировался номер Жени и Дани: тематика в этот раз разительно отличалась от всего, что они уже успели успешно сыграть. Это была по-особому нежная и трепетная история юности, намеренная вызвать у зрителей ощущение чего-то очень светлого и родного. Неповторимый голос Преснякова органично вписывался в настроение и общую композицию: культовое произведение восьмидесятых не могло не вызывать теплые чувства в районе груди. Этери хотела подольше пробыть в этом только что созданном уютном мирке, но приняла решение отойти обратно к дивану, насильно выдавливая из себя что-то похожее на усмешку. Было слишком опасно смотреть на Женю под таким количеством пристальных взглядов: даже Дудаков с любопытством следил за ее реакцией на увиденное. Все в Хрустальном знали об очередном произошедшем разладе в их отношениях, но подходящего момента объявить о долгожданном примирении пока еще не было. Успокаивая дыхание и сразу же утыкаясь в перевернутый вверх ногами мобильник, Этери думала о том, что выдуманный Грином город возле Черного моря выглядит ужасно похожим на место из ее недавнего сна. Зурбаган был своеобразной гаванью преданности, дружбы и сияющей огненной молодости. В жарком пристанище величественных закатов и цветущей акации все было очень понятно, правильно и легко: там не существовало ни тревоги, ни тянущих в бездну обид. Открывая переписку с контактом «Женька», Этери быстро напечатала внезапно возникшую мысль: «Грин придумал Зурбаган не для собственных книг и даже не для многочисленных песен и фильмов. Этот вымышленный город позволяет быть вместе даже сквозь тысячи километров суши и океана. Вся его красота существует лишь пока мы — невольные жители — верим в нее. Пойдем сегодня гулять по набережной, Женек?» И, сама того не ожидая, получила почти мгновенный ответ: «Только при условии, что мы вместе съедим мороженое!» *** Вечером того же дня дверь номера Этери Георгиевны легонько задрожала от звонкого постукивания: кто-то очень настойчиво желал преодолеть это мешающее препятствие. Открывая замок и параллельно допивая насыщенный сладкий какао, женщина ничуть не удивилась, встречаясь с двумя парами девичьих глаз. — Проходите, чего встали, — обычно строгий поставленный голос сейчас звучал на пару тонов теплее, и фигуристки радостно улыбнулись, весело перешагивая через порог. Многие ученицы Этери любили приходить к ней перед соревнованиями, высказывая свои волнения и переживания или просто желая еще раз обсудить самые важные и ключевые моменты программ. Обычно женщина ставила перед каждой огромную кружку с ароматным зеленым чаем и около получаса вела успокаивающую и мотивирующую беседу. Все так или иначе слышали то, что больше всего хотели, и уже спокойно засыпали у себя в номерах с очищенным от ненужных эмоций сознанием. Но никто из них не мог даже предположить, что начало этой немного необычной, но очень уютной традиции положила Евгения Медведева в далеком две тысячи четырнадцатом году, будучи еще юниоркой. Ни один посторонний также не догадывался и о том, что в Жениной кружке всегда было какао с зефиром, а их диалог длился не менее часа. И уж точно никакая голова, кроме той, что носила кудрявые светлые волосы, не знала, что Этери ожидала этих встреч с тем же трепетом, что и Женя. — Этери Георгиевна, расскажите мне что-нибудь, — шоколадные глаза смотрели умоляюще, слегка поблескивая в темноте. Длинные косички распушились и расплелись, а самодельный розовый маникюр почти стерся от многократных падений. — Этери Георгиевна, хотите послушать историю? — темные волосы были собраны в небрежный пучок, а на тонком запястье синей ручкой накарябана симпатичная заглавная «Э». — Этери Георгиевна, ложитесь спать, я могу просто посидеть рядом. Мне достаточно лишь вашего присутствия, — блестящий принт на пижамной футболке не мог перебить глубокий сияющий взгляд. Мягкие локоны аккуратно спадали на острые плечи. — Этери Георгиевна, давайте я сделаю вам какао, — родные руки нежно касались напряженной спины, будто желая забрать накопившуюся усталость и боль. Воспоминания всплывали одно за другим, и женщина отвечала на благодарности и пожелания спокойной ночи отстраненно и механически: ее сознание уже довольно долго существовало где-то очень далеко. — Этери Георгиевна, как вы могли? — темные глаза смотрели затравленно, испуганно, зло. — Этери Георгиевна, почему именно я? За что? — девичьи руки дрожали и сами собой тянулись за ударом об стол, шкаф или стену. — Вы все знали! Вы все просчитали! — отчаянный крик быстро заполнял маленькое помещение. Тонкая кисть мгновенно взлетела ко лбу, словно пытаясь спрятать и без того тяжелую голову от слишком ранящих и болезненных эпизодов. Они были чужими, холодными и непохожими на все предыдущие: эти сцены и события так ужасно не вписывались в их историю, что иногда очень сильно хотелось поверить в них как в выдуманный ночной кошмар. Помирившись больше года назад, они взяли друг с друга слово больше никогда не возвращаться к ошибкам прошлого. Но почти наверняка каждая из них мысленно скрещивала пальцы: если, будучи вместе, им удавалось по кирпичикам выстраивать новое общее настоящее, то, оставаясь наедине с собой, обе невольно хоть раз отправлялись в то далекое, но все еще страшное время, в который раз выворачивая наизнанку тело и душу. — Этери Георгиевна, вы сегодня были самой красивой! — нежные руки осторожно касались меха на ее длинном пальто, но взгляд карих глаз ни на секунду не отрывался от точеного лица. — Этери Георгиевна, я вас очень люблю, — до боли знакомый голос впервые в жизни дрожал, пока на обычно спокойном и веселом лице появлялось что-то новое, пока еще не имеющее названия. Потянувшись к телефону с сильным желанием позвонить по видеосвязи, Этери заметила целую россыпь больших и маленьких сообщений, в которых Женя рассказывала, кажется, все подряд, без разбора, будто пытаясь переместить ее ближе, создать ощущение, что она узнает это не по переписке, а видит собственными глазами. Возле солнечного фото виднелась бледная надпись «была в сети 5 часов назад» — очевидно, перед тем, как заснуть крепким и долгожданным сном. Погрузившись в смешные истории с тренировок, в рассказы про Даню, Агату и даже прогулку с Тофу, Этери решила, что свои впечатления от номера и прошедшего дня она тоже изложит текстом: как бы ей ни хотелось услышать Женин голос и смех, ее отдых был гораздо важнее. Не переставая улыбаться и приложив указательный палец к губам, она постепенно убеждалась в том, что огромное расстояние больше никогда не будет способно отдалить их друг от друга. Гран-при две тысячи двадцать первого года все-таки пройдет не так тяжело, как казалось сначала.