Пурпурный город

      Нет, этого просто не могло быть. Не мог ведь Джемин думать, что Ренджун женщина? Внезапно мягкость его обращения, бельё в шкафу, платья и украшения начинали иметь другой смысл. Что, если похитители не знали, что Ренджун — мужчина? Конечно, он не отличался маскулинностью и даже в театре играл женское амплуа, но неужели возможно было перепутать? Вернувшись в комнату, Ренджун поспешно вошёл в ванную, чтобы взглянуть на себя в зеркало. Высокая стойка воротника ципао закрывала шею, пряча под собой адамово яблоко, прекрасные длинные волосы были обрезаны чуть выше плеч и платье скрадывало изгибы тела, оставляя на виду лишь ступни и изящные кисти рук. И ещё это прозвище — принцесса — которое Джемин повторял из раза в раз… Слёзы в тот вечер смогли тронуть лёд на чужом сердце лишь потому, что Джемин думал, что плачет перед ним красивая женщина. Ледяной озноб пробрал до костей, и Ренджун пошатнулся.       Что будет, узнай Джемин о том, кто он такой на самом деле?       Ренджун представил, как проблески симпатии в его глазах сменяются гневом обманутых ожиданий. Если с женщиной Джемин вёл себя снисходительно и насмешливо, что мог сделать с Ренджуном? Сегодня он пощадил его — её — и вместо части тела отрезал волосы. Но что будет потом?       Ренджун тронул неровные пряди, касающиеся щёк. Они стали слишком короткими для того, чтобы быть заплетёнными в косу. Каждый вечер Ренджун причесывал их, смазывал кончики пахучим магнолиевым маслом и заплетал в тугую косу, волосок к волоску. Джено всегда пытался их расплести позже, когда возвращался домой. Подцеплял пальцем шёлковую резинку, прочесывал пальцами сквозь пряди, позволяя рассыпаться по постели сияющим водопадом.       — Ты такой красивый, — шептал на ухо. — Я люблю тебя, Ренджуни.       Было ли Джемину известно, насколько сильно Джено обожал его волосы или стал этот выбор случайным?.. Впервые, когда Джено было позволено увидеть их во всей своей гладкой, угольно-чёрной красоте, он уткнулся в волосы лицом, глубоко вдохнул, и когда отстранился, пальцы его дрожали, и зрачки были расширенными и блестящими. Что он почувствует, когда увидит эту прекрасную косу отрезанной, упакованной в коробку?.. И был ли для него Ренджун куклой, имеющей ценность лишь благодаря своей красоте?       Устало опустившись на холодную плитку пола, Ренджун упёрся в зеркало лбом, с равнодушием поглядел в свои собственные глаза, на рваные пряди, обрамляющие лицо. Он растил волосы долгие годы, с того момента, когда только поступил в Национальную академию традиционного театрального искусства, мечтая о том, что однажды взойдет на сцену. Они были важной его частью, символом надежды и страстного стремления.       Руками мужчин жизнь продолжала отнимать у Ренджуна важные для него вещи. Джено лишил его семьи и карьеры. Джемин отрезал часть воспоминаний, и хотел забрать ещё и ещё.       Пришедший позвать на завтрак хозяин дома выглядел уставшим, и пахло от него алкоголем и сигаретами, но был он совершенно трезв. Хотелось спросить, что произошло за эту тяжёлую ночь, но Ренджун не думал, что у него есть на это право. Он и сам едва смог забыться тревожным сном под утро, всё никак не мог перестать представлять лицо Джено, когда тот увидит отрезанные волосы в коробке. Завтрак прошёл в тягостной тишине. Ни Марка, ни Донхёка за столом не было, и Джемин напряжённо молчал — Ренджун ощутил облегчение, когда послышался гул мотора, едва смог подавить желание вскочить, выглянуть в окно. Пятью минутами позже входная дверь распахнулась, и внутрь ввалился Донхёк, разговаривающий на ходу.       — Я требую отпуск, когда всё это дерьмо закончится, — он шлепнулся на стул и схватил яблоко из вазы для фруктов, чтобы вцепиться в него зубами.       Джемин хмыкнул, нажимая кнопку на кофейном аппарате. Он сложил на груди руки и развернулся к Донхёку:       — Это дерьмо — наша жизнь. Но отпуск я тебе всё равно предоставлю. И хватит мотаться туда-сюда, Ли может выследить вас, — он нажал на кнопку снова, и аппарат загудел, выдавая ещё одну порцию эспрессо.       — Мне тоже кофе сделай, будь другом, — прикончив яблоко, Донхёк растекся по столу, и Джемин кивнул.       — А вам, принцесса?       Ренджун удивлённо взглянул на него, едва не уронил ложку, заставляя Джемина улыбнуться:       — Да, пожалуйста, — едва слышно пробормотал он.       Хотя Ренджуну всё ещё было страшно говорить с ним — сказать что-то не то, — отказываться не стоило. Кофе оказался вкусным. Ренджун спрятался за чашкой, рассеянно глотая сладкий напиток: для него Джемин добавил вспененное молоко и сахар, и хотя у Ренджуна от кофе частенько начиналась тахикардия и тревожность, пить его было приятно. Джемин следил за ним усталым, внимательным взглядом — он перевел его на входную дверь за секунду до того, как та распахнулась, являя Марка.       — Эта затея нам слишком дорого обходится. Ли с катушек слетел, будто совершенно не понимает, что творит, — он осекся, замечая Ренджуна, замер с курткой в руках.       В его взгляде был испуг, и Ренджуна окатило им, словно ледяным водопадом. Даже похитители сомневались в том, что Джено согласится на сделку. Неловко повесив одежду, Марк сел, положил на стол ноутбук. Ренджун знал, что не должен был спрашивать. Но ему так чудовищно сильно требовалось знать, и слова вырвались сами собой:       — Что он сделал?       В столовой повисла тишина. Марк и Донхёк переглянулись, а потом посмотрели на Джемина. Поставив чашку, тот облизнул губы, и вдруг оказался совсем близко. Пальцы его коснулись неровно обрезанных волос, и Ренджун замер, едва дыша, будто уловившая поступь лисы мышка под коркой снега.       — Вам ли не знать, на что способен Ли Джено, — задумчиво произнес Джемин, мягко потирая прядку. — Донхёк, принеси ножницы: нужно привести прическу нашей гостьи в порядок. И пойдёмте-ка лучше в вашу комнату, там больше света.       Ренджун съежился, сидя на стуле у окна, до боли в глазах уставился на белоснежную завесу метели. Температура держалась около нуля, и снег шёл густой, тяжёлый и пушистый. При виде него веки наливались свинцом, и если бы не осторожные касания чужих смертельно опасных рук, Ренджун погрузился бы в дремоту — были в снегопаде этом покой, тишина и смерть. Сердце билось сильно и гулко, и было не ясно, виной тому выпитый кофе или близость Джемина. Тот, вооружившись расческой, неторопливо причесывал волосы, тщательно расправляя каждую прядку. Ренджуну показалось, что Джемин склонился ниже, и горячее дыхание его коснулось макушки — он втянул голову в плечи, и тот хмыкнул беззлобно, любопытно, а потом защёлкал ножницами. Может, это было всего лишь самовнушение, но Ренджун ощутил, как голова его становится легче, и зачем-то сказал:       — Я не знаю, на что способен Ли Джено.       Джемин замер, и щёлканье ножниц прекратилось. Он явно ждал продолжения, и Ренджун не придумал ничего лучше, чем добавить:       — С тех пор, как я покинула театр, — он едва заметно запнулся, сжал пальцы на шёлковых рукавах платья, — и уехала с ним в Корею, Джено был ко мне добрым. Но теперь я не могу перестать думать о том, что я никогда не знала его. Я никогда не спрашивала Джено о его делах. Думала, что незнание защитит меня. А теперь я… здесь.       Он не собирался рассказывать так много, тем более, жаловаться — но тревоги последних дней так вымотали Ренджуна, что он попросту не смог остановиться. Любил ли Джено его все эти годы? И была ли любовь эта достаточно сильной для того, чтобы согласиться ради неё пожертвовать частью бизнеса?       Убрав ножницы в карман, Джемин обошел стул, оказавшись напротив Ренджуна, уложил тёплую ладонь ему на плечо, заставляя взглянуть на себя.       — Мне жаль, что пришлось отрезать ваши красивые волосы, — в голосе его было сочувствие, и Ренджун горько рассмеялся.       — Волосы — это меньшее, чего я лишилась за прошедшие годы, — рука будто сама собой потянулась к ним, но ухватила лишь воздух. Джемин нахмурился. — Там, в Китае, мне пришлось оставить свою семью. Забыть дорогу к дому, где я выросла, навсегда отказаться от людей, которых люблю. Родители даже не знают, что со мной, и я больше не встречу их. Никогда.       — Мои родители мертвы, — Джемин выпрямился, посмотрел в непроглядный снегопад, и Ренджун ошарашенно уставился на его строгий профиль, в тусклом зимнем свете показавшийся ему чёрно-белым.       — Отец убил маму, когда мне было пятнадцать, — сказал он. — И если бы я мог выбирать, предпочел бы знать, что она жива, даже если больше никогда не увижу её.       Стало ли это тем самым душевным надломом, что заставил Джемина ступить на кровавый путь власти и грязных денег? Ренджун знал, что не должен был сочувствовать ему — похитителю, запершему его здесь, в доме посреди леса, — но вдруг увидел в этом взрослом мужчине того хрупкого, несчастного пятнадцатилетнего мальчишку, лишившегося единственного человека, которого любил.       — Мне жаль, — прошептал Ренджун. Слёзы накатили на глаза, перелились через край, скользнули по лицу горячей влагой.       О ком он плакал сейчас? О погибшей матери Джемина, оставшихся в Китае родителях или собственной горькой судьбе?..       — Я принесу вам тёплого чая, принцесса, — пробормотал Джемин. Глаза его блестели влажно, но ресницы были сухими. Он пригладил растрепанные волосы ладонью, отбрасывая их от лица, и направился к выходу.       — Я Ренджун.       Джемин замер в дверях, обернулся. Удивление разгладило его черты, делая их нежнее и тоньше. Он показался Ренджуну почти юным, когда повторил эхом:       — Ренджун.       И больше ничего не сказал, вышел, оставив дверь открытой. И, вслушиваясь в стук его неторопливых шагов, Ренджун подумал о том, что, быть может, у него получится стать тем человеком, кому Джемин не захочет причинять боль.       Сколько дней займет подготовка к сделке, Ренджун не знал, но чем больше времени проходило, тем больше росло его напряжение. Только спустя два дня с того эпизода с отрезанными волосами состоялся сеанс видеосвязи с Джено. Тот выглядел ещё хуже, чем в прошлый раз: густые тени залегли под его глазами, щёки запали и лицо приобрело нездоровый, желтовато-землистый оттенок. Джено ничего не говорил, просто смотрел неотрывно, тоскливо, и сигарета в его пальцах едва заметно дрожала. Пару минут спустя Джемин просто и бесцеремонно подхватил ноутбук, разворачивая к себе камерой.       — Моё предупреждение получено? — равнодушно уточнил он.       — Да, — сказал Джено.       Слово это он словно выдрал из груди. В нём была бессильная, пустая ярость. Ренджун сжался в кресле, скинул туфли, подтягивая колени к груди. Его трясло так, словно он был там, в колком, свежем воздухе февральского утра.       Джено и правда собирался сделать это? Согласиться на требования?       — Тогда готовь документы. Время — неделя, — Джемин захлопнул ноутбук, завершая вызов. — Пойдёмте, Ренджун. Я приготовлю завтрак.       После еды они переместились обратно в гостиную. Марк, вооружившись перчатками и лопатами, вытолкал недовольного Донхёка на улицу и занялся расчисткой территории от снега. Друг помогал ему нехотя, больше болтал: Ренджун видел их через окно, и фигурка Донхёка то и дело принималась размахивать руками и лопатой, явно о чем-то оживлённо рассказывая. Ренджуну он напомнил вдруг о Ченле: с этим китайским парнишкой они познакомились в доме Джено. Он был разговорчивым и милым, но с тяжестью во взгляде. Все люди Джено хранили в душе своей что-то, порой заставляющее лицо искажаться на миллисекунды, будто из-за помех в телевизионном изображении. Ренджун не хотел знать, что такое скрывал Ченле, он был просто рад тому, что мог говорить на родном языке с кем-то здесь, в Корее. Ченле поначалу его едва заметно недолюбливал, и Ренджун гадал, что было тому причиной, но так и не понял, а потом это уже стало бессмысленно. Они подружились благодаря Джисону полгода спустя, потому что нельзя было не сблизиться, если между вами находился кто-то вроде Джисона — внимательный, улыбчивый и мягкий, единственный, жёсткости во взгляде кого не находилось ни капли.       Донхёк вдруг бросил свою лопату и поспешно направился к дому, и Ренджун удивлённо приоткрыл рот, наблюдая, как тот становится всё ближе, пока не разглядел смятение, искажавшее его черты.       — Там лиса, — выдохнул Донхёк, вваливаясь в коридор. Был он раскрасневшийся от мороза, в расстёгнутой на груди куртке.       — Лиса? — переспросил Джемин, откладывая телефон.       — В заборе застряла. Похоже, её неплохо поджарило электричеством, — поджав губы, Донхёк переступил с ноги на ногу. — Что с ней делать? Она живая ещё.       Молча поднявшись, Джемин накинул шубу, сунул ноги в ботинки. Что-то будто толкнуло Ренджуна в спину, он вышел следом в ледяную тишину леса. Марк стоял у забора, опершись на лопату. Он окинул подошедших взглядом и указал на дыру в сетке. Там, между жёсткой проволоки, лежала лиса. Она едва дышала, огненно рыжая, с густой пушистой шерстью, кое-где подпаленной и испачканной кровью. Липкий комок рос в горле, и Ренджун замер, не чувствуя холода. Он словно увидел себя самого на снегу. Яркие одежды, обречённость и страх в глазах.       — Бедное создание, — Джемин оттеснил его в сторону, опустился на корточки рядом, погладил по шелковистой спинке, и лиса заскулила, слабо дрожа, попыталась уйти от прикосновения.       — Дай мне кольт, — сказал он, и Марк расстегнул кобуру, чтобы вложить ему в ладонь пистолет.       Сердце взорвалось в груди, разлетаясь на тысячи кусочков, когда раздался выстрел. Ренджун упал на снег, обжегся холодом, но ничего не почувствовал. Звук грохотал в голове, словно разорвавшаяся граната. Запахло едко порохом. Лиса дёрнулась в последний раз и замерла. В её всё ещё блестящих глазах Ренджун видел отражение серого февральского неба и свой собственный тёмный силуэт.       Джемин не пощадил бы его. Не имело значения, какую маску Ренджун готовился надеть, из этого дома живым он бы не вышел.       Если Джено забрал у него карьеру и семью, то Джемин собирался лишить права на выбор того, как Ренджун умрёт.