Пурпурный город

      Прятаться было бессмысленно. Но и найти в себе силы предстать перед пронзительным взглядом хозяина дома Ренджун был не в силах. Прослонявшись по комнате около часа, он всё же вышел в коридор, спустился по лестнице в столовую. Ни Донхёка, ни Марка там не было. Джемин сидел за столом в одиночестве, с бокалом вина в руках. Рядом, у соседнего стула, стояла тарелка с остывшей едой. Ренджун замер в дверном проёме, и Джемин лениво поглядел на него, отпил из бокала.       — Ужин остыл.       — Я всё равно не хочу есть, — уронил Ренджун. Он не знал, стоит ли ему присесть или вернуться к себе в комнату, и остался стоять на месте, словно приклеенный.       Вздохнув, Джемин поднялся, сунул тарелку в микроволновку.       — Греть отличную пасту альденте — это издевательство. Надо приходить на ужин вовремя, — возмущённо цыкнул он, напоминая Ренджуну маму. Та всегда сердилась, когда он пропускал приемы пищи или опаздывал к столу. — Садись. Будешь вино?       Он не злился? Не собирался меняться? Осторожно опустившись на сидение, Ренджун напряжённо замер, украдкой бросая на него взгляды. Дождавшись, когда еда снова станет горячей, Джемин поставил её на стол и достал другой бокал, чтобы наполнить его. Пожалуй, выпить сейчас и правда было хорошей идеей — что-то хуже того, что уже случилось, вряд ли могло произойти. К тому же Ренджун так устал скрывать и бояться, что просто желал отпустить себя, хотя бы ненадолго. Он опрокинул в себя содержимое бокала залпом, чуть не поперхнулся. Вино прокатилось по гортани раскаленным шаром, упало в желудок, и голову повело.       — Помедленнее, детка, — хмыкнул мягко Джемин, пододвигая к нему ближе тарелку. — Ну же, попробуй пасту. Ты не ела с обеда.       Алкоголь мешал сознание, и Ренджун сполз ниже на сидении, схватил несколько пенне, чтобы положить себе в рот, облизал испачканные соусом пальцы. Было вкусно, и он взял макароны снова, теряя всякий стыд и приличия. Джемин продолжал вести себя так, словно ничего не видел? Это было такое издевательство или он ослеп на то долгое мгновение в ванной?       — К чему всё это? — спросил Ренджун, хватаясь за наполненный бокал.       Джемин, подперев подбородок ладонью, не сводил с него внимательного взгляда, и под ним Ренджун снова ощутил себя обнаженным. По коже скользили электрические импульсы, и волоски на загривке становились дыбом. Пауза затягивалась, и Ренджун облизнул губы, смакуя соль соуса и терпкую пряность вина.       — Всё это? — переспросил Джемин наконец.       Раздражённо дёрнув плечом, Ренджун закатил глаза.       — Ты ведь знаешь, что я не женщина.       К чему был этот фарс? Очередная игра разума, вроде той, что он устраивал для Джено? Джемин поднял бровь, и улыбка затаилась в уголке его губ.       — Ты принцесса, — он вытянул руку, чтобы коснуться ренджуновых волос, заправил прядь за ухо, и сердце пропустило удар. Ренджун нахмурился, стиснул пальцы на шёлке своего платья.       — Перестань.       И Джемин правда перестал. Он нехотя поднялся, чтобы достать из холодильника ещё одну бутылку вина, взял свой бокал:       — Ты сердишься, — мурлыкнул он, светясь раздражающей снисходительной улыбкой. — Но разве это не то, чего ты бы хотела? Я уважаю твою самоидентификацию. Пойдем, детка. Если не собираешься больше есть, просто оставь. Я могу сделать тебе что-то свежее позже.       Да кем он вообще считал его? Ренджун резко встал, и изображение перед глазами закружилось. Он двигался словно в густой, мутной воде. Взяв со стола бокал, Ренджун влил в себя остатки.       — Перестань, — повторил он, уже настойчивее. — Какая к чертям самоидентификация? Я не женщина, и никогда не считал себя ей.       Ренджун прошел в зал первый, оттеснив замешкавшегося Джемина в сторону, сел на пол у камина и снял туфли, чтобы подставить ступни огню, а потом, не глядя, протянул пустой бокал:       — Ещё.       Джемин рассмеялся, приязненно и легко, а потом хрустнул пробкой:       — Ты становишься требовательнее, прелесть. Мне нравится, — сказал, опускаясь рядом на ковёр. Он снова наполнил бокалы. — Я приношу свои извинения. Это было недопонимание, мне правда жаль.       — Да неужели? — фыркнул Ренджун. Алкоголь окончательно растворил страх, и внутри остались саркастичное веселье, усталость и капля гнева. — Это второй раз, когда я слышу твои извинения. И я никак не могу понять, зачем ты это делаешь: ты совсем не похож на хорошего парня, так какой смысл нянчиться со своим пленником? Не делай вид, что тебе не всё равно. Я для тебя не больше, чем безвольный зверёк, попавшийся в ловушку, — слова рвались наружу, и затуманенный рассудок не мог и не хотел даже попытаться их остановить. — Скажи, Джемин: ты уже решил, где похоронишь меня? Уже приготовил пулю? Раз уж не позволил умереть самостоятельно, ты явно знаешь, как это будет.       Он уставился в чужое лицо, и удивился той мимолётной тени боли и разочарования, что промелькнула в нём. Джемин поставил на пол рядом бокал и решительно развернулся к Ренджуну, схватил его за руку. Пальцы его были тёплыми, и хватка нежной, но крепкой.       — Я не стану убивать тебя, клянусь именем своей матери.       Он выглядел искренним. Так, будто действительно собирался сохранить ему жизнь, будто не хотел делать больно, убивать или мучить. Ренджун не верил ни единому его слову. Мужчины обманывали его слишком часто для того, чтобы продолжать тешить себя этими бесплотными, сладкими надеждами. Но он всё ещё зависел от хозяина этого дома, и потому спрятал лицо за бокалом вина, поглядел на Джемина поверх прозрачного стекла:       — А какой она была? Твоя мама.       Похоже, алкоголь мешал не только его сознание, делая мягче и податливее. Джемин улыбнулся, кротко, едва заметно, и взгляд его затуманился воспоминанием.       — Доброй. Красивой, — он отпустил его, и Ренджун сжал пальцы на ткани ципао. — Она очень любила искусство, записала меня в музыкальную школу и в театральный кружок. Мама всегда старалась позаботиться о других, помочь людям. Она хотела сделать этот мир чуточку лучше, говорила, что большие дороги начинаются с маленьких шагов. Но я свернул не туда, и не могу теперь остановиться, — он помолчал, неотрывно глядя, как затухающее пламя в камине лижет сухие деревяшки. — С её смертью из моей жизни ушло всё светлое, что в ней было. Мне иногда снится, что мне всё ещё пятнадцать, мы с мамой вместе готовим на кухне, она улыбается и поёт. Я помню её розовый фартук и тёмные, длинные гладкие волосы. Тёплые руки. Я обнимал её, прижимаясь близко, закрывал глаза и думал: «Я дома».       Ренджун понимал. Он потерял свой дом несколько лет назад, променяв на объятия человека, который не видел в нём семью. Джено он был не важен, хотя и нужен. Наверное. Опершись спиной о мягкий велюровый бок кресла, Ренджун подтянул к груди колени, уложил на них подбородок.       — Ты нашёл его снова, после того, как однажды потерял? — спросил он. Ему и правда хотелось знать, это было важно: имел ли он сам шанс на то, чтобы снова ощутить это потрясающее, тихое счастье. — У тебя получилось найти свой дом?       Джемин неопределенно покачал головой:       — Я не знаю. Наверное, то, что есть у меня сейчас — мой дом.       Это звучало горько. Ренджун нахмурился, принимаясь скользить кончиками пальцев по тканному узору на подоле платья.       — Я думаю, что дом — это место, где ты счастлив. Где для тебя есть кто-то, даже если это ты сам. Знаешь, чтобы вот тут, — он уложил ладонь себе на грудь, где часто и гулко билось сердце, — было тепло.       Переведя взгляд от потрескивающих дров на его руку, Джемин вздохнул, и уголки губ его опустились.       — Боюсь, тогда у меня нет дома. Не думаю, что такие люди, как я, имеют право на то, чтобы получить его. Знаешь, Ренджун… Я ведь убил его, — он равнодушно хмыкнул, кружа вино в бокале. — Я убил своего отца. Но так и не почувствовал ничего, кроме опустошения: его смерть не могла вернуть мне маму, но и оставить его жить я тоже не мог. Хотя она не хотела бы для меня этого, — он сделал неопределенный жест рукой, и Ренджун переспросил.       — Этого?       — Айрин называет это чутьем. Удачей. Было ведь какое-то объяснение тому, что когда в даркнете я искал адрес подпольного магазина, торгующего оружием, чтобы купить пистолет, вышел именно на неё, из десятка фейковых объявлений от копов и мошенников? — он усмехнулся. — Пистолет она мне не продала, потому что я точно промазал бы, потом не смог избавиться от улик и попал бы за решетку. С таким мальчишкой, каким я был — домашним, не видевшим жизни, полным глупых идей о правде и справедливости, — там бы не церемонились. А она обо мне позаботилась. Помогла отомстить, и потом не оставила. Работать на Айрин было тяжело, хотя ко мне она старалась быть помягче. Для того, чтобы пробиться в этом кровавом мире, ей пришлось стать жёстче алмаза. Дробить чужие кости и судьбы. То, что она дала мне шанс — глупому мальчишке, взявшему на себя слишком много, — уже было огромной уступкой перед своими принципами. И я старался делать всё, чтобы отплатить ей за доброту. Но эти суки убили её, когда она уже собиралась отойти от дел. Я должен был знать, должен был предотвратить это — но не вышло. И хотя за смерть её я отомстил, ничего вернуть было уже нельзя. Не дать её делу развалиться было меньшим, что я мог сделать, — он замолчал, и комната погрузилась в тишину.       Хотя разговор этот был тяжёлым, Ренджун поймал себя на мысли, что впервые вот так сидеть рядом с Джемином ему было уютно. Он прислушался к звукам огня и собственному сердцебиению, уронил голову на подлокотник, глядя на чужой профиль. В этом приглушенном свете тени на лице его были густыми, словно мазки краски — линия челюсти, скулы, плотно сжатые губы, тёмные росчерки бровей и длинные ресницы.       — Я отправляю пожертвования в благотворительные фонды помощи детям и жертвам насилия, на развитие искусства и в зоозащитные организации, — Джемин взял дрова из поленницы, чтобы подкинуть в камин. — Знаю, это не может очистить ни эти грязные деньги, ни мою совесть, и если бы мама видела, во что я превратился, это разбило бы ей сердце. Но что ещё я могу сделать?.. Уже слишком поздно оглядываться назад. Я привык к такой жизни. И сейчас подумал, что даже не помню, когда последний раз был счастлив. Ты прав: дом — это место, где в груди тепло и для тебя есть кто-то. Но всё, что есть у меня сейчас — это пустота.       Пустота была тем, что Ренджун получил от долгих отношений с Джено, где даже успел ощутить себя счастливым. Ему правда казалось, что Джено любит его. И вот, как всё обернулось. Но даже если сейчас внутри него была пустота, до этого там жила любовь, и Ренджун не знал, существовало ли в этом мире что-то другое, способное заполнить сердце.       — Тебе нужен кто-то, кого ты смог бы любить, — он потянулся за оставленным бокалом, отпил, позволяя терпкой сладости разлиться по языку. — Когда я любил Джено, мне было хорошо. Даже если я не мог выходить в город, и лишь пару раз в году ездил в горы с ним вместе. Я думал, что могу смириться со всем, пока ночью он обнимает меня, пока улыбается мне и хочет порадовать, — спазм сковал горло.       Неужели всё это было пустым и бесполезным? Неужели все эти годы Ренджун был единственным, кто испытывал чувства? Пальцы, сжимающие ножку бокала, дрожали, и вино перелилось через край, запачкало ципао, окрашивая ткань багрянцем, и сладость вишни, специй и цветов плеснулась в воздух. Вино было словно кровь на его груди. Ренджун ощутил, что ранен, смертельно, навылет, разбил себе сердце. Он потянулся к пуговице на воротнике, бездумно расстёгивая её, потом ещё, и ещё одну, пока платье не распахнулось полностью, являя белую ткань длинной рубашки. Прохладный воздух лизнул разгоряченную кожу, даря временное облегчение.       — Теперь я ничего не хочу, — уронил Ренджун, и собственный голос показался ему чужим и несчастным. — Знаешь, мне сейчас кажется, что я попросту обманывался, и винить здесь некого, кроме самого себя. Джено колеблется, и в любой момент может отказаться от сделки. Видишь, какой я жалкий: поверил в то, что он любит меня, хотя на самом деле не стою не то, что этих чертовых портовых доков — ни единой воны.       Он всхлипнул, изображение перед глазами смазалось, и Джемин вдруг оказался близко:       — Ты стоишь намного, намного больше, — лихорадочно пробормотал он. — Черт, на его месте я бы перевернул вверх дном всю Корею, чтобы найти тебя. Портовые доки? Годовая выручка? Да я отдал бы всю свою империю, чтобы сохранить тебе жизнь, получить тебя обратно. А потом заставил бы их заплатить за то, что причинили тебе боль.       Он коснулся ладонью щеки, бережно стирая слёзы, и воздух застрял в глотке. Чужие слова звучали как признание, но в чём именно Ренджун не был уверен. Говорил ли Джемин о том, как стал бы относиться к своему любовнику? Или о том, каким важным казался ему пленник?.. Ренджун взглянул в чужие пронзительные, ласковые глаза, и захотелось вдруг, страстно, иррационально поверить в то, что хоть для кого-то жизнь его имеет ценность. Он шепнул, позволяя сердцу упасть вниз, разлетаясь на сотни осколков:       — Разве ты уже не получил меня? Император владеет пурпурным городом и всяким, живущим в нём.       Взгляд Джемина потемнел, будто облако накрыло его, сместился ниже, чтобы коснуться губ. В лице его была страсть, отчаяние и разрушительная, болезненная нежность.       — Нет, принцесса. Даже если жизнью живущих в нём император может распорядиться, их любовь недоступна для него. Такой бесценный дар можно отдать лишь добровольно.       — Император может получить её, если в обмен даст собственное сердце, — пробормотал Ренджун, и подавился вздохом.       Джемин склонился, сокращая сантиметры между ними, коснулся его губами — неторопливо, осторожно, будто давая шанс передумать. Но думать больше Ренджун не мог. Удовольствие перетряхнуло его целиком, он выгнулся, позволяя прижать себя ближе, простонал. Целовал Джемин так, будто за пределами этой комнаты мира не существовало, будто кроме них двоих не было больше никого. Губы его ощущались так потрясающе хорошо, что голова от них кружилась ещё сильнее, и всё тело наливалось чутким, сладким жаром. Хотелось ещё. Больше. Позволить себе раствориться в его дыхании и прикосновениях, тех крошечных звуках, которые покидали его рот, когда Ренджун перехватывал ненадолго инициативу, целовал торопливо и жадно. Джемин отстранился — тяжело дышащий, блестящий глазами и с влажными, раскрасневшимися губами, — чтобы погладить по голове:       — Детка, как ты себя чувствуешь? Ты мало поел, и вино… — он застонал, когда Ренджун обхватил его ногами, позволяя рубашке соскользнуть выше, обнажая кожу, сжал пальцы на бедрах, крепко, ласково, заставляя дрожь пробрать до костей.       — Ты правда не сделаешь мне больно? — пробормотал Ренджун, цепляясь за его широкие плечи, обтянутые худи. — Ты не убьёшь меня?       Обвив его рукой, Джемин прижал ближе, погладил по спине, и нос его уткнулся в макушку.       — Нет, я уже говорил это. Ренджуни, если ты делаешь это потому, что боишься меня, то не надо. Давай я помогу тебе добраться до комнаты и лечь спать.       — Я не хочу спать, — Ренджун помотал головой, губами прижался к изгибу его шеи, лизнул бьющуюся венку, и Джемин вздрогнул, и дыхание его сбилось.       — Тогда чего ты хочешь? — спросил он тихо.       Эта тишина была коротким мгновением перед бурей. Тело гнулось, желало отчаянно и страстно, и Ренджун не стал задумываться дважды. Он потерял слишком много, чтобы отказаться сейчас.       — Я хочу, чтобы ты поцеловал меня.