Jamais Vu

Сквозь сон Акааши слышит скорбный плач за окном. Вой нарастает, взволнованный и жуткий, выжимает слезливую ноту, цедит страдание. Раненные животные и те умирают с меньшим драматизмом. Спросонья Кейджи кажется, что он в бесконечном тёмном тоннеле. Рельсы гудят от напряжения. Стены трясутся. Поезд, что надвигается на него издалека, вторит ветру. Он и есть ветер. Он мчится, гремит, неизбежный, неумолимый… Мир дрожит в предчувствии войны. Испуганный, сжавшийся мир пытается скрыться от падающих с неба бомб. Воздушный налёт. Эвакуация. Сирена пульсирует паникой: ту-у-у-у, ту-у-у-у, ту-у-у-у. Радио надрывно хрипит. Сейчас оно, умирая, выхаркнет последнее предупреждение, кровавый сгусток надежды для тех, кто смог пережить эту ночь. Сквозь вой и дребезжание доносится перебор гитары и шероховатый голос Джонни Кэша: — You are my sunshine, my only sunshine You make me happy when skies are gray You'll never know dear, how much I love you Please don't take my sunshine away… Очки, скачущие по озябшей дрожащей тумбочке, падают на пол, и Акааши наконец просыпается.

***

Кейджи онемевшими пальцами проворачивает в замке ключ и торопливо прячется за дверью от непогоды. Метель остаётся выть на улице обиженным ребёнком, пока Акааши стряхивает с пальто снег. До открытия ещё час, но у него полно работы: нужно убрать с полок все любовные романы, которые… — Я вижу табличку «Закрыто», но… можно? Акааши сначала видит красную шапку с дурацким помпоном, а потом уже голову, в которую пришла идея её надеть. Во внимательных глазах плещется мёд, и Кейджи невольно думает о своём любимом кофе, за которым снова не зашёл, поддавшись соблазну поспать лишние минуты. Он не успевает определиться с ответом, а парень уже помогает ему снять пальто, будто они — старая супружеская пара, пришедшая в театр. Или в ресторан. Или вернувшаяся домой после тысячного свидания. Что ж, если так подумать… Наверняка у этого неожиданного гостя есть веская причина, чтобы вторгаться в книжный до открытия. Невероятная тяга к знаниям. Разве может Кейджи ему отказать?.. — Благодарю, — маскируя смущение за галантностью, чуть кивает он, забирая пальто из рук незнакомца. Тот улыбается с щедрым, но утаенным «спасибо» на губах, будто это честь для него — чем-то услужить Акааши. Он с опаской косится на книжную ёлку, которую Кейджи соорудил неделю назад, и обходит её за метр. Нет, она, конечно, вышла кривоватой, но… Неужели настолько?.. — Вы, должно быть, ошиблись дверью, Рождество… — Двумя кварталами дальше и четырьмя днями ранее, знаю, — улыбается парень и тут же эту свою улыбку прикусывает, боясь, что иначе она разойдётся по швам — ни зашить, ни выжить. — Ты случайно не хочешь кофе? Я взял тут неподалёку, но для меня он слишком пряный. Кейджи растерянно принимает протянутый термос и настороженно принюхивается. Нет. Не может быть… — Вы не поверите, но… — О, я поверю во что угодно, — отмахивается парень, опираясь локтем на стойку и подпирая щёку кулаком. Его лицо всё ещё румяное после улицы, смущённое морозом, а на ресницах дрожат капельки растаявших снежинок. Кейджи мог бы назвать его красивым, если бы это нелепое слово обладало хоть какой-то силой. Понятие о красоте в сознании Акааши тесно сплетено с поэзией, с моралью, с композицией. В этом же парне нет ни слаженного ритма, ни стройного образа. От него веет чудом — детской верой в волшебство, запахом первого снега, смехом бубенцов. Кейджи хочется взять бумагу и записать его, как сказку. — Что же привело вас в книжный магазин в такую рань? — совладав с сердечным приступом вдохновения, спрашивает Кейджи, надеясь, что спокойствие его голоса звучит как ночь перед Рождеством, а не как гиблая обледеневшая пустыня. Улыбка, которая растягивается по губам парня, хранит в себе какой-то секрет. Несколько секунд эта тайна зреет в его беззвёздных зрачках, остаётся намёком на ямочки на его щеках, а потом бесследно пропадает. — Я ищу одну книгу, — говорит он наконец. Кейджи обводит взглядом забитые полки «Двух лишних лет». — Книги у нас имеются. — Но мне нужна не абы какая книга, мне нужна самая особенная, — незнакомец переходит на загадочный шёпот, и по блеску в его глазах Кейджи понимает, что он не просто наслаждается своим представлением — он влюблён в каждую его секунду. Влюблён в себя, в этот день, в эту вьюгу и даже в свой глупый помпон на своей глупой шапке. Акааши не уверен, что в этом спектакле ему отведена роль. Быть может, он лишь зритель. Так что он кивает, призывая парня продолжить, и делает глоток кофе — самого вкусного кофе в Японии. Незнакомец ещё с десяток секунд тянет время, как лакричную конфету, смакует каждый миг, а потом отталкивается от стойки и направляется вглубь магазина, словно бывал тут уже не раз и точно знает, где и что искать. Акааши позволяет себе насладиться видом его широкой спины и даже представляет, как выглядела бы она без мешковатой куртки. Что-то в нём тревожно и ревниво замирает, когда парень подходит к самому дальнему стеллажу — тому, где Кейджи хранит свои сокровища. Нет, не может же он… Ох. — А вот и она, — говорит парень, вытягивая с верхней полки «Рождественскую песнь в прозе» Диккенса. В груди Акааши что-то щемит, щиплет, щекочет. Расщепляются, потрескивая, дрова в жарком камине между его рёбер. За одно то, с каким трепетом оглаживают тиснёные узоры на обложке эти пальцы, Кейджи хочется их поцеловать. Незнакомец медленно возвращается, с тёплой насмешкой ловя удивление в его взгляде. — Что-то не так, Акааши? — Нет, просто… — Кейджи вдруг хмурится. Ветер за окнами взвывает особо тревожно, сиренисто. — Простите, как вы меня только что назвали?.. Улыбка на лице парня застывает. Он бледнеет, будто покрывшись инеем, открывает рот, хватая воздух, и торопливо бормочет: — Что? Нет, никак. Я не называл. Тебе показалось. Я ничего не… — Нет, подождите, вы точно назвали мою фамилию, — Акааши делает шаг назад, нервно оглядывается на дверь. В спину твёрдо упирается деревянная стойка. Отступать совершенно некуда. — Я никогда не говорил вам своей фамилии. — Стой-стой-стой, только не бойся! — парень взмахивает руками, и Кейджи, опасаясь за книгу, выхватывает её, выставляя вперёд, как щит. Если тебя просят не бояться, значит, очевидно, происходит нечто, способное этот страх вызвать. И он приходит. Холодом растекается по позвоночнику, мурашками касается шеи. — Откуда вы знаете мою фамилию? И… И кофе. Это мой любимый кофе. И книга. Таких совпадений не бывает, — Кейджи отгораживается фактами, словно они — броня. — Кто вы? Что вы от меня хотите? Вы… вы следили за мной? — Что? Нет! То есть… — Я вызываю полицию, — Кейджи прижимает «Песнь» к груди и лихорадочно шарит по карманам в поисках телефона. Будто они успеют приехать, если… Будто он успеет набрать нужный номер, если… — Кейджи, Кейджи, стой, не надо полиции, я ничего тебе не сделаю, не бойся, ладно? — он тянется к Акааши, перехватывая его запястья, пытаясь вырвать из пальцев телефон, и Кейджи знает, что не сможет побороть его в честном поединке, а потому опускается до нечестного. Бьёт коленом в пах, выворачивается из ослабевшей хватки, бросается к двери и выбегает на мороз, не оглядываясь. Лёгкие горят, в ненасытной панике заглатывая ледяной воздух. Ветер треплет волосы, подгоняет в спину: беги, беги, беги. Кейджи бежит, и метель несётся за ним по следу. Зловещая, страшная метель.