Jamais Vu

Сквозь сон Акааши слышит скорбный плач за окном. Вой нарастает, взволнованный и жуткий, выжимает слезливую ноту, цедит страдание. Раненные животные и те умирают с меньшим драматизмом. Спросонья Кейджи кажется, что он в бесконечном тёмном тоннеле. Рельсы гудят от напряжения. Стены трясутся. Поезд, что надвигается на него издалека, вторит ветру. Он и есть ветер. Он мчится, гремит, неизбежный, неумолимый… Мир дрожит в предчувствии войны. Испуганный, сжавшийся мир пытается скрыться от падающих с неба бомб. Воздушный налёт. Эвакуация. Сирена пульсирует паникой: ту-у-у-у, ту-у-у-у, ту-у-у-у. Радио надрывно хрипит. Сейчас оно, умирая, выхаркнет последнее предупреждение, кровавый сгусток надежды для тех, кто смог пережить эту ночь. Сквозь вой и дребезжание доносится перебор гитары и шероховатый голос Джонни Кэша: — You are my sunshine, my only sunshine You make me happy when skies are gray You'll never know dear, how much I love you Please don't take my sunshine away… Очки, скачущие по озябшей дрожащей тумбочке, падают на пол, и Акааши наконец просыпается.

***

Кейджи уговаривает «Полярный экспресс» стоять ровно и не смущаться нелестному соседству с ширпотребом, как вдруг входная дверь задевает колокольчики, которые тут же заливаются истеричным смехом из-за резкого порыва щекотливого ветра. — Закрыто, — отзывается Акааши, оглядываясь через плечо. Вошедший недолго борется с вьюгой, пытаясь закрыть дверь. Запорошенная снегом шапка с игривым помпоном слетает с его головы, и ветер радостно треплет его волосы, играясь с двухцветными прядями. Наконец незнакомец усмиряет бурю, выгоняя её из магазина, и с облегчённым вздохом подпирает спиной дверь. — Знаю, — говорит он. — Я видел табличку. Кейджи не успевает вставить и слова, как парень скороговоркой выпаливает: — Ошибся дверью, Рождество двумя кварталами дальше и четырьмя днями ранее, вот у меня тут кофе, пряный — жуть, невозможно пить, на, держи, я, кстати, Бокуто Котаро, а тебя как зовут? Акааши недоумённо смотрит на термос в своих руках, автоматически отвинчивает крышку и изумлённо выдыхает: — Вы не… — Поверю, — перебивает его парень, осторожно обходя книжную ёлку и зачем-то грозя ей кулаком, будто она перед ним сильно провинилась. — Прости, — уже мягче добавляет он. — Долгий день. Взгляд Акааши невольно поднимается к старинным настенным часам с кукушкой. Долгий день?.. Да ведь едва за восемь перевалило… — Можно узнать твоё имя? — навязчиво повторяет незнакомец, представившийся Бокуто Котаро. — Не думаю, что в этом есть необходимость, — осторожно отвечает Кейджи, пытаясь вспомнить, видел ли он этого типа раньше. Вдруг он ненароком ему нагрубил, и теперь покупатель хочет узнать, на кого писать жалобу? Но нет, такого человека Акааши бы запомнил, непременно запомнил. Есть в нём что-то неуловимо яркое, острое, пряное — такое, раз увидев и прочувствовав, уже не забыть. — И всё же мне бы очень хотелось знать, — настойчиво твердит Бокуто. — Ну же. Пожалуйста. Кейджи поднимает с пола упавшую шапку, отряхивает её от тающего снега и, не удержавшись и поигравшись с помпоном, возвращает владельцу. — В качестве новогоднего подарка?.. — вкрадчиво спрашивает тот, с надеждой заглядывая Акааши в глаза. В его с виду робкой улыбке прячется уверенность в победе, и Кейджи нехотя сдаёт позиции. — До Нового года ещё пара дней, — напоминает он. — Делать подарки заранее — дурной тон. — Значит, я могу вернуться за ним позже? Можно считать это приглашением на свидание? — тянет Бокуто лукаво и чуть небрежно, как если бы до конца не верил в успешность операции, но всё же решил рискнуть. «Удача любит смелых», — думает Кейджи. А у него с удачей, видимо, схожие вкусы. — Я не хожу на свидания с клиентами, — говорит Акааши, распаковывая очередную коробку с календарями. Котята с обложки смотрят на него своими любопытными глазищами из украшенной гирляндами корзинки. Кейджи косится на Бокуто и ловит абсолютно такой же взгляд на себе. Если бы этот парень позировал для календарей, господину Такаюки пришлось бы покупать новую кассу — в первую бы вся прибыль попросту не влезла. — Это противоречит Кодексу Продавцов, которому я присягнул. Нарушает все этические нормы. — Значит, хорошо, что я пока ничего не купил. Стало быть, не клиент, — улыбается Бокуто, тут же принимаясь помогать с календарями. Кейджи даже не успевает его остановить или проинструктировать, как он уже раскладывает товар на нужные полки. Может, он работал здесь до Акааши?.. Или господин Такаюки нанял нового помощника, забыв сообщить?.. — Если вы не собираетесь ничего покупать, то делать вам здесь абсолютно нечего, — замечает Кейджи, впрочем, совсем без раздражения. Кто он такой, чтобы отказываться от руки помощи? Особенно такой сильной, жилистой, эстетичной руки. — Вы же не хотите сказать, что пришли сюда до открытия абсолютно без всякой цели? Бокуто оглядывается на него через плечо, чему-то улыбается и плавно качает головой. — Я просто хотел укрыться от снежной бури. Ты же не выгонишь меня, Ак… А как же выгнать-то… Меня… В такую непогоду, — скомкано заканчивает он, растеряв по пути весь лоск флирта. Кейджи смотрит за окно, где вовсю свирепствует декабрь, злится, воет, раскачивает белую завесь снега. — Не выгоню, — решает он милостиво. — Но своё пребывание здесь вам придётся отработать. И он вручает Бокуто тяжёлую коробку с зимними новинками, поправляет очки и неторопливо делает глоток кофе — самого вкусного кофе в Японии.

***

Предпраздничные дни сминаются, смазываются, сливаются, как огоньки ярмарки на карусели, если оседлать застывшую лошадку и раствориться в звенящей мелодии. Под конец каждого рабочего дня голова у Акааши идёт кругом от бесконечного потока лиц, а на пальцах появляются мозоли от механического разглаживания обёрточной бумаги. «С наступающим, с наступающим, с наступающим», — соскальзывает с его губ, как молитва. Дверной колокольчик не смолкает ни на минуту, присоединяясь к весёлому перезвону кассы, встречающей радостным «Диньк!» каждую подачку. Она, изголодавшаяся за год, наконец сытно пухнет от хрустящих купюр и монет. Кейджи ей даже немного завидует: его желудок держится на одних только пряниках и кофе, которые Бокуто приносит ему трижды в день. Он приходит до открытия, помогает разместить на полках товар, расспрашивает Кейджи о любимых книгах, блюдах, фильмах, о каких-то незначительных мелочах, которые совершенно точно не должны быть интересны случайному знакомому, но почему-то Бокуто слушает всегда чутко и внимательно, будто самую важную лекцию в его жизни. Когда магазин открывается, и первая волна покупателей заполняет тесное помещение «Двух лишних лет», требуя внимания Кейджи, Бокуто тихонько берёт с полки «Рождественскую песнь в прозе» — коллекционное издание, главная драгоценность Акааши — и садится в углу, увлечённо читая. Вообще-то, это противоречит правилам, но у Кейджи язык не поворачивается сказать слово поперёк — так бережно, так уважительно Котаро листает страницы книги, словно чувствует их ценность. К обеду он выскальзывает из магазина и возвращается с новой порцией кофе и пряников ровно к перерыву Кейджи, чтобы вручить ему «Песнь» и попросить почитать вслух. Акааши знает любимые строки наизусть, но всё же посматривает на страницы, боясь запутаться в чужом вдохновлённом взгляде, споткнуться и что-то напутать. Свой вечерний кофе Кейджи получает из рук бариста — свежий, горячий, дразнящий ароматом гвоздики и корицы, и они с Бокуто отправляются топтать скрипящий снег, вдыхая морозную ночь и выдыхая тепло. Вечером тридцать первого всё повторяется, разве что магазин Акааши закрывает чуть раньше и за кофе они не идут. Вместо этого Бокуто ведёт его в центр города по наряженным улицам, покупает пьянящий глинтвейн и парочку хлопушек, которые они взрывают, осыпая снег всполохами конфетти. Пока вечер медленно выгорает в ночь, оживлённые улицы уводят их прочь от ярмарочных огней, смеха и музыки. Бокуто рассказывает о своей беспорядочной жизни, о работах, которые только за этот месяц он сменил не меньше десятка раз. Он говорит, что постоянство — это совсем не про него, и что константа в его жизни только одна (правда, он отказывается называть, какая именно). Сегодня он разносит пиццу, завтра — веселит детишек на вечеринке, послезавтра грузит мебель, а на следующий день раздаёт флаеры. Он был и официантом, и таксистом, и выгульщиком собак, он ремонтировал сантехнику и делал массаж. Он работал фотографом на свадьбах и накладывал аквагрим. Зимой он учит кататься на лыжах, летом — следит за отдыхающими на пляже. Весной он сажает деревья, а осенью убирает листья в парке. Акааши искренне не понимает, откуда у него столько времени, а Бокуто смеётся, отзываясь: «Время — это всё, что у меня есть». Незаметно они уходят от людей, подсознательно ища уединения, и город выталкивает их на берег реки, заснувшей под толстой коркой льда. — Покатаемся? — предлагает Бокуто, легко перемахивая через бетонное ограждение и протягивая Кейджи руку. — Я на девяносто девять процентов уверен, что это запрещено, — говорит Акааши, но всё же вкладывает свою ладонь в чужую, жалея о перчатках, с пуританской чванливостью оберегающих его кожу от неизбежной интимности касания. — К тому же у нас нет коньков. — Мы никому не скажем, — подмигивает Бокуто, помогая Кейджи перелезть через преграду. Он пару раз подпрыгивает, проверяя прочность льда, и сердце Акааши скачет вместе с ним. Лёд под их ногами шершавый и надёжный, но Кейджи для верности поскальзывается, чтобы обеспечить себя веской причиной не выпускать ладонь Бокуто из своей. — А если мы провалимся?.. — спрашивает он, делая несколько шагов и останавливаясь, чтобы окинуть взглядом дорожку светящихся огоньков на том берегу. — Не страшно, — говорит Бокуто. — Я попробую снова. Кейджи не до конца понимает, что он имеет в виду, но не хочет тревожить момент вопросами. Бокуто ведёт его всё дальше и дальше — туда, где река перестаёт казаться рекой и становится гладким полем, млечной дорогой. И они ступают по ней так, как невозможно ступать по земле: каждый шаг наполнен мыслью, томной неизвестностью, искрой куража — проломится, выдержит? Фонари набережной пульсируют горячими звёздами сквозь мелкие блёстки снега, ночь вокруг разливается густой невесомостью. И если они сейчас не центр бескрайней Вселенной, то у неё, должно быть, и вовсе нет центра. — Уже почти полночь, — замечает Бокуто. Снежинки касаются его лица и тут же тают, и Акааши твёрдо уверен, что его ждёт та же участь. — Могу я теперь получить свой подарок? Взгляд Бокуто опускается на губы Кейджи — лёгкий и случайный, как те снежинки. «Поцелуй, — бессвязно думает Акааши. — Он ждёт поцелуй». Но потом он вспоминает, что от его губ требуется совсем другое. Всего лишь слова. — Акааши Кейджи, — говорит он, и собственное имя кажется ему чем-то смущающим, откровенным. Чем-то вроде признания вины. — Ака-а-а-аши, — произносит Бокуто, прикрывая глаза, и Кейджи невольно вспоминает о миндале, и кардамоне, и корице. Неужели он выглядит так же очаровательно, когда делает глоток своего любимого кофе?.. — Ну наконец-то. Акааши, Акааши, Акааши. Как же приятно! — Бокуто смеётся, и его смех согревает весь декабрь. — Мне так нравится твоё имя. Ты не представляешь, как мучительно было его не знать. — Я не знал вашего имени двадцать четыре года. Думаю, я могу вообразить, — парирует Кейджи, но фраза, которая звучала в его голове забавной и лёгкой, оседает внутри приятной тёплой тяжестью, под весом которой слегка подгибаются колени. — У тебя красные уши, — улыбается Бокуто, и Акааши тут же закрывает их ладонями. — Это из-за холода, — с достоинством отвечает он. Котаро важно кивает, мол, конечно же, из-за холода, из-за чего же ещё, а потом снимает шапку и нахлобучивает её на голову Кейджи, игриво дёрнув за пушистый помпон. — Чтобы не мёрзли, — поясняет он невинно и прикусывает губу. Акааши уже выучил его этот жест наизусть: детская шалость, всякий раз обжигающая его сердце. Он, педантично дёргая за каждый палец, освобождает свои руки от перчаток и опускает ладони на щёки Бокуто, согревая уши. — Чтобы не мёрзли, — повторяет он, надеясь сохранить остатки чести, но в глубине души зная, что ничего не выйдет, потому что улыбается он дурак дураком. Людей с такими улыбками запирают в психиатрических лечебницах, ставя неутешительный диагноз: весна. Хронический апрель среди январского снега. — Мне совсем не холодно, — говорит Бокуто тихо-тихо, и его шёпот оседает на землю вместе со снегом. Акааши верит ему, потому что и сам позабыл о морозе, будто никогда и не было зимы. Будто он никогда больше не сможет замёрзнуть. Кейджи чувствует, как чужие руки обнимают его за талию, и делает шаг вперёд, сталкиваясь грудью с Бокуто, который тут же прижимает его ближе. В глазах Котаро сладость мёда, дёготь зрачков, блеск чуда, и там, на самом дне — он, Акааши. Бокуто смотрит так, будто точно знает, что произойдёт дальше, и Кейджи… Кейджи, кажется, тоже знает. Он выдыхает облачко пара, прикрывая глаза и… Ночь дробит на осколки гром, мир вздрагивает, взрываясь ярким дребезгом, и Акааши в панике хватается за Бокуто: лёд! Лёд треснул и они… Котаро смеётся, и его смех светлей разноцветных огней в небе, громче вспышек фейерверков. Полночь. Новый год. Акааши со вздохом роняет голову Бокуто на плечо, чувствуя себя глупо и… счастливо. Сердце в груди гремит колёсами полярного экспресса, несущегося навстречу волшебству северного сияния. В рождественской песне не остаётся никакой прозы — одна поэзия. «Два лишних года, — думает Кейджи, вдыхая запах имбиря, затерявшийся у Бокуто в воротнике, — моей мимолётной жизни я любовался тобой». Он поднимает голову, чтобы насладиться видом в последний раз, потому что знает: в следующий раз он откроет глаза ещё нескоро. Они, наверное, успеют окоченеть, вмёрзнуть друг в друга, застыть ледяными статуями, отдавая дань обнявшимся из Помпей — влюблённым, навеки застывшим в момент отчаяния и близости. Но это не страшно. У них впереди целая ночь, чтобы отогреться. Бокуто взволнованно выдыхает клубящееся тепло, и Акааши чувствует на губах пряное вино — обещание чего-то большего. — Я так долго… — начинает Котаро, но Кейджи не даёт ему закончить, потому что он прав: «Так долго…». Слишком долго. И Акааши целует его. Акааши целует его, и зима отступает.