Jamais Vu

Сквозь сон Акааши слышит скорбный плач за окном. Вой нарастает, взволнованный и жуткий, выжимает слезливую ноту, цедит страдание. Раненые животные и те умирают с меньшим драматизмом. Спросонья Кейджи кажется, что он в бесконечном тёмном тоннеле. Рельсы гудят от напряжения. Стены трясутся. Поезд, что надвигается на него издалека, вторит ветру. Он и есть ветер. Он мчится, гремит, неизбежный, неумолимый… Мир дрожит в предчувствии войны. Испуганный, сжавшийся мир пытается скрыться от падающих с неба бомб. Воздушный налёт. Эвакуация. Сирена пульсирует паникой: ту-у-у-у, ту-у-у-у, ту-у-у-у. Радио надрывно хрипит. Сейчас оно, умирая, выхаркнет последнее предупреждение, кровавый сгусток надежды для тех, кто смог пережить эту ночь. Сквозь вой и дребезжание доносятся маршевая дробь барабанов и выбивается ревнивая ко вниманию труба. Солист The Turtles уверенно пропевает: — Me and you and you and me No matter how they toss the dice, it had to be The only one for me is you, and you for me So happy together… Очки, скачущие по озябшей дрожащей тумбочке, почти падают на пол, но Бокуто подхватывает их в последний момент и с облегчением улыбается: — Чуть не разбились снова. Кейджи, только-только проснувшись, позволяет Бокуто надеть на себя очки и пропустить сквозь пальцы свои спутанные волосы. Котаро ластится к нему, небритый и тёплый, щекочет шею дыханием, проскальзывает широкой ладонью под футболку. — Бокуто-сан… Я опоздаю на работу, — вместо того чтобы звучать упрёком, слова складываются в предложение, и Бокуто с радостью его принимает, целуя ключицы Акааши и поигрывая пальцами на его спине. С тех пор, как полгода назад Кейджи прочитал ему стихи одного русского поэта-футуриста, Бокуто, крайне вдохновлённый метафорой флейты-позвоночника, взялся разучивать духовую партию из «Орфея и Эвридики». По крайней мере это то, что напоминало Акааши его ритмичный перебор позвонков, его нежные касания, шёпот дыхания у шеи и музыка, звучащая изнутри. — Акаа-а-аши, — капризно тянет Бокуто. С каждым днём интонации его голоса становятся всё требовательнее — Кейджи его совсем разбаловал. — Никто не умрёт от нехватки книг в девять утра. Это, пожалуй, правда. Единственный человек, способный на всех парах мчаться в книжный в холодное зимнее утро, сейчас лежит с ним в постели и явно никуда не спешит. Кончик языка Бокуто дразняще кружит у Кейджи под ухом, и тот прикусывает губу, отдавая свой голос метели, стонущей за окном. — Давно такого не было, — говорит Акааши, кидая взгляд на белоснежную суматоху за окном. — Кажется, в последний раз так мело в день, когда мы встретились. — Разве? — Котаро, даже не удостоив снежную бурю взглядом, увлечённо приподнимает край футболки Акааши. Они вместе уже год, а он по-прежнему обнажает его с таким недоверчивым любопытством, будто открывает подарок — долгожданный и желанный. — А я запомнил этот день солнечным и тёплым. Не было никакого шторма, ты всё выдумал, — хитро улыбается он, усаживаясь сверху и разглаживая мятые следы на коже Кейджи. — Нет, я точно помню, вы ворвались в мой магазин, чтобы укрыться от… — Выдумщик. Такой выдумщик, Ака-а-а-аши, как тебе не стыдно? — Бокуто качает головой, выводя узоры на голой груди Кейджи с такой внимательной сосредоточенностью, будто создаёт набросок для шедевра. И Акааши прикрывает глаза, соглашаясь с отведённой ролью. В руках Бокуто он становится произведением искусства. — Стыдно должно быть вам, Бокуто-сан. Только полвосьмого, а вы уже увязли во грехе: ложь, прелюбодеяние… — Алчность, — с готовностью добавляет Котаро, наклоняясь, чтобы прикусить Кейджи за губу — играючи и нежно. Это всегда срабатывает. Он знает, что это всегда срабатывает, а потому бесстыже пользуется полным отсутствием силы воли у Акааши. — Леность, — отзывается Кейджи, обнимая его за шею и притягивая ближе. Опоздает — значит опоздает. Ничего страшного. В последнее время господин Такаюки совсем перестал вставать с постели, и «Два лишних года» перешли под ответственность Акааши. Эта ответственность, правда, то и дело прогибается под касаниями Бокуто. — Гордыня, — мурлычет Котаро в его плечо. — Акааши Кейджи. — Эй, — смеётся он, поправляя сползшие очки, чудом избежавшие сегодня трагедии. — Не ставьте меня в один ряд со смертными грехами. — Ты прав. Ты куда соблазнительнее… Кейджи закатывает глаза, так и не научившись принимать комплименты от Бокуто. Особенно, когда они застигают его врасплох, когда они выстрелом в упор, ядом внутривенно. Котаро целует его, хотя Акааши сотню раз просил его не делать этого утром, стесняясь сонного дыхания. Котаро целует его, снова и снова доказывая, что ему всё равно. Котаро целует его, и Кейджи сдаётся. Метель клубится у их окон, скрывая от всего мира. Скрывая абсолютно неважный мир от них.

***

Они подходят к магазину, держась за руки, как парочка влюблённых школьников, и отпускают друг друга лишь для того, чтобы Кейджи смог открыть дверь ключом с общей связки. — Я поставлю чайник, — говорит Бокуто, проходя в подсобку, помнящую их долгие поцелуи после дребезжащих от предвкушения смен, полных красноречивых взглядов и смущённых румянцем щёк. Акааши дарит ему благодарную улыбку и, перевернув табличку «открытой» стороной, прикрывает дверь. Она тихонько скрипит, будто бы тоскуя по звону колокольчиков — Кейджи снял их полгода назад, устав от их вечного смеха. По сравнению со смехом Бокуто искусственный перезвон металла казался ему фальшивым. Он снимает пальто, стряхнув с плеч снег, и отправляется к двери в глубине магазина. Пыльные деревянные ступени ведут на второй этаж, в квартиру господина Такаюки. С тех пор как бедный старик заболел, Кейджи каждый день навещает его, готовя завтрак. В обед к нему ходит Бокуто, читая хозяину его любимые книги. Старинные трактаты всегда навевают на Котаро сон, и Акааши то и дело находит его задремавшим в кресле, укрывает прохудившимся пледом, вынимает из рук потрёпанный томик и мягко касается губами лба. Господин Такаюки, борясь с малоподвижным языком, хрипит что-то про свадьбу, на которую он всё ещё ждёт приглашения. Кейджи шутливо отвечает, что, вообще-то, они уже тайно обвенчались, а на следующий день старик уже не помнит этой шутки и смеётся, как в первый раз. Каждый раз сердце Акааши тревожно сжимается: нет ничего хуже, чем забывать себя безвозвратно, безнадёжно. «Если когда-нибудь со мной случится подобное…» — как-то говорит он Бокуто, но тот не даёт ему закончить. «Если ты меня забудешь, я буду рядом, чтобы напомнить тебе обо всём», — обещает он. — Доброе утро, Такаюки-сан, — говорит Кейджи, проходя в душную комнату и открывая окно. Здесь всегда пахнет книгами. Пожелтевшими от старости страницами, чернилами и совсем немного — лекарствами. Сегодня, правда, к привычному запаху добавляется что-то ещё, но Акааши никак не может уловить незнакомый аромат. Старик спит в своей кровати, и Кейджи не хочет его тревожить: последние дни даются ему тяжело. Вечные боли, бессонница, спутанные мысли. Вчера он даже не узнал Бокуто, но тот ничуть не смутился. «Всё в порядке, — сказал он. — Я умею производить первое впечатление». Акааши, тихо мыча себе под нос заевшую с утра песню, готовит простенький завтрак, раскладывает на подносе таблетки, заваривает чай, мечтая о кофе, что ждёт его внизу: Бокуто готовит самый вкусный пряничный латте во всей Японии. — Такаюки-сан, просыпайтесь, — вкрадчиво говорит Кейджи, возвращаясь в спальню. — Вам надо поесть. Старик не отвечает. Он лежит, неподвижный и бледный, и кажется таким маленьким под своим одеялом, исхудавшим, измученным. Кейджи ставит поднос на тумбочку и осторожно касается его руки. Она холодная. Такая холодная. — Такаюки-сан?.. Акааши сглатывает, сжимая его пальцы в своих. Кости, обтянутые кожей. Ни тепла, ни жизни в них нет. — Така… — он не договаривает, пугаясь звука собственного голоса — такого громкого в тишине осиротевшей комнаты. Кейджи медленно выпускает ледяные пальцы из рук и встаёт, механически делая первый шаг. Пол рушится под его ногами, лёгкие дышат пустотой. Он спускается по бесконечной лестнице и застывает у двери, не решаясь открыть её. Как он скажет Бокуто?.. Где он найдёт слова? Все они высохли чернилами на ветхих страницах бессчётных книг, все они остались лежать там, наверху, хрупкими листьями гербария, забытыми закладками. Он открывает дверь, и Бокуто… Бокуто, секунду назад приветливо улыбающийся, замирает. Улыбка сходит с его лица, как оползень. Он всё понимает без слов. — Ох, Кейджи… — хрипло выдыхает он, распахивая объятия. Акааши цепляется за его плечи, приникает ухом к груди, слушает его взволнованное живое сердце. От разом навалившейся усталости подгибаются колени, но Бокуто держит его так крепко, будто никогда, никогда больше не отпустит. — Я не попрощался с ним, — говорит Кейджи, потерянно оглядывая магазин, кажущийся чужим и незнакомым. — Вчера, я… Я ушёл, забыв с ним попрощаться. — Акааши… — Нет, я… — Кейджи отстраняется, чувствуя, как накатывает паника. За окном мирно падает снег, но кажется, что метель не прекращалась. Она всё ещё тут, внутри, раздирает его лёгкие холодом, треплет ошмётки его сердца, студит его дыхание, воет, воет, воет. — Я не попрощался с ним. И я никогда не смогу… Я никогда не говорил ему… Он… Он умер, а я ни разу… Ни разу… Если бы я только… Бокуто прижимает его к себе, но в этот раз объятия кажутся Акааши тесными. Ему нечем дышать, ему нужно на воздух, ему нужно… — Кейджи, стой. Послушай, эй… Котаро безуспешно пытается словить его руку, но Кейджи стряхивает её, вырываясь прочь из магазина, втягивая носом застывшую, притаившуюся декабрьскую тишину. Дверь жалобно поскрипывает за его спиной, и на плечи ложится тяжёлая ткань пальто. В этот раз Бокуто становится чуть поодаль. Заглядывает в глаза. — Скажи мне, что сделать. Что угодно. Как я могу помочь? Кейджи растирает лицо, горящее в лихорадке. Его пальцы дрожат, и Бокуто забирает их в свои. Акааши качает головой. — Я ведь знал, что он умирает. Ему становилось хуже, мы оба это видели, но… — он спотыкается о слова, свинцовые, неподъёмные. — Но я думал, ещё есть время. — Оно есть, — решительно говорит Бокуто. — Точнее… Будет. — Что? Я не понимаю… Котаро кивает, будто примиряясь с чем-то в своей голове. Заглушая спор, прекращая войну. — Я сейчас расскажу тебе кое-что, что тебя напугает. Ну… По крайней мере, в прошлый раз ты воспринял это… Не слишком хорошо. Идём, — Бокуто тянет его обратно в магазин, тепло которого сейчас колет Кейджи виной и потерей. — О чём вы… — Подожди, — просит Бокуто и впихивает в онемевшие пальцы Кейджи кружку с кофе. — Просто… подожди, я соберусь с мыслями, — он нервно проводит ладонью по волосам, крутится на месте, что-то шепчет потолку, а потом кивает, и снова кивает, и наконец набирает в грудь побольше воздуха. — Помнишь, как ты удивлялся тому, что я знаю… Нет, не то. Ладно. Ладно, — он мнётся, кусая губы. — Я могу путешествовать во времени. Нет, молчи. Я знаю, как это звучит, но это правда. Клянусь, Акааши, это правда и… На самом деле у нас уже был этот разговор. В прошлый раз. Мы впервые поцеловались на Новый год, помнишь? Это тоже уже было. Тогда я рассказал тебе обо всём, но ты не поверил, так что мне пришлось вернуться, чтобы доказать тебе, но когда я вернулся на день раньше, ты решил, что я псих, преследующий тебя, и мне пришлось начинать заново. Я повторил всё, как было, чтобы мы снова поцеловались на замёрзшей речке, но… Но я не решился сказать тебе снова. Я подумал, что нужно время. Что я расскажу тебе позже, когда ты будешь мне доверять и… Ты доверяешь мне сейчас, Акааши?.. Кейджи смотрит на него, не зная, что сказать. Кружка обжигает его пальцы, и этот жар — всё, о чём он может думать сейчас. Путешествия во времени… Что за бред?.. Это какая-то шутка? Почему Бокуто издевается над ним сейчас, когда… Когда господин Такаюки… — Чёрт, — Бокуто хлопает себя по лбу. — Чёрт, я знал, что ты не поверишь. Ладно, всё в порядке. Я докажу тебе. Я отправлюсь назад, во вчера, чтобы ты мог попрощаться, но ты должен дать мне знак. Сейчас. Скажи мне что-нибудь, чего я не знаю. Какой-нибудь секрет, чтобы ты понял, что я не вру. — Бокуто-сан… — Пожалуйста, Кейджи, — просит Бокуто, и отчаяние в его глазах растекается рассветом. — Я понимаю, как это звучит. Ты, наверное, думаешь, что я спятил, но… Я докажу тебе, если ты позволишь. Просто представь — всего на секунду, — просто представь, что я говорю правду. Всё внутри Кейджи противится тому, что Бокуто называет истиной. Это невозможно. Так не бывает. Не бывает — и всё. — Я… Я не думаю, что… — Не думай, — соглашается Котаро. — Здесь совсем не о чем думать. Думать будешь потом, во вчера, когда я расскажу тебе всё, а сейчас… «Сейчас» ты всё равно забудешь. Точнее, оно сотрётся, его не было, его не будет, то есть… Акааши, просто поверь мне. Ну, что такого случится, если ты мне поверишь? — он чуть улыбается, робко и осторожно, и касается щеки Кейджи. — Я не могу. Бокуто, такой удивительный и необыкновенный, разве… Разве может он быть ещё удивительнее?.. Его лицо вдруг озаряется какой-то догадкой, и он спешит вглубь магазина, достаёт с верхней полки «Рождественскую песнь в прозе» и говорит: — Помнишь, я читал её в первые дни, когда мы познакомились? Акааши растерянно кивает. Конечно, он помнит. Он влюбился в то, как ласково перебирали его пальцы любимые страницы. — Я знал, что значит для тебя эта книга, потому что ты сам мне сказал. — Что?.. — Не в этот раз, — торопливо поясняет Бокуто. — В другой. Ещё давно, когда мне не удавалось продвинуться дальше пары дней, ты сказал мне, что эта книга очень особенная. До этого ты рассказал мне про свой любимый кофе, поэтому он был у меня в день нашей встречи. В голове Кейджи толпятся, путаются вопросы, мысли идут кругом, мешая друг другу, сливаясь в один сплошной гул. — Не думай об этом, — напоминает Бокуто. — Вчера я всё тебе расскажу. Отвечу на каждый вопрос. А сейчас просто поверь мне, ладно? Акааши понимает, что ничего не выйдет. Время работает не так. За этой секундой придёт следующая, и ничего не изменится: он всё ещё будет стоять на том же самом месте, а перед ним будет его сумасшедший парень, а наверху будет лежать тело господина Такаюки. Но Бокуто просит его о крупице веры — не о всей, лишь о маленькой её части, и Кейджи не знает, как ему отказать. Не знает, зачем. — Хорошо, — говорит он так, будто пробует это слово на вкус. Оно отдаёт имбирём и корицей, но, может, это всего лишь кофе, который он неосознанно глотнул. — Что я должен сделать? Брови Бокуто взмывают в удивлении, словно он не может поверить, что Кейджи и впрямь согласился. — Расскажи мне что-нибудь, — просит Котаро, и эта фраза напоминает Акааши первые дни их знакомства, когда Бокуто ловил каждое его слово, когда постоянно просил: «Расскажи мне что-нибудь». И Кейджи рассказывал. — Что-то, что заставит тебя поверить, что я могу отматывать время назад. Кейджи пытается отыскать в памяти какой-то секрет, какую-то тайну, но между ними с Бокуто их нет. Если он когда-то и скрывал что-то от Котаро, то дни эти давно остались позади. Теперь же он знает об Акааши совершенно всё, и единственный секрет, который приходится хранить, это… Ох. Точно. — Скоро Рождество, — вспоминает он, и Бокуто, потеряв его мысль, заторможенно кивает. — Я испорчу сюрприз, если скажу, но… Я хотел подарить тебе один сборник… Впрочем, ты мог найти его в моём шкафу. Но я собирался написать на обложке кое-что. Стихи. Я сам их сочинил и ещё нигде не записывал, так что ты никак не мог их узнать. — Кейджи… — тянет Бокуто, прикусывая улыбку, будто только что и правда получил подарок. — Запоминай, — прерывает его Акааши и прикрывает глаза, позволяя словам заполнить пустоту. — В стеклянном шаре декабрь скован, Наполнен топкостью звёздной тьмы. Ты пахнешь чудом. Я очарован Тем, как сливаюсь с тобою в «мы». Кейджи открывает глаза и тут же отводит взгляд, чувствуя, как накипает румянец на щёки. Он слишком уязвим сейчас, распят и обнажён, и взгляд Бокуто болезненно вколачивается гвоздями в его плоть. — Это ещё не окончательный вариант. Мне кажется, вышло слишком слащаво и… Знаешь, давай я придумаю какой-нибудь другой знак. Я когда-нибудь говорил вам о… — Мне нравится, — прерывает его Бокуто. — Они идеальны, Кейджи. Акааши хмурится: — Именно поэтому я никогда не показываю вам свои рукописи, Бокуто-сан. Ваша критика годится лишь на то, чтобы подслащивать ею кофе. Вы слишком… — Влюблён в тебя? — улыбается Бокуто, заключая Кейджи в объятия. — Виноват. — И прощены, — вздыхает Акааши ему в губы. Котаро целует его с безжалостной, беспардонной нежностью и, взяв его лицо в ладони, прижимается лбом ко лбу. — Вчера мы ночевали не вместе, так что я найду тебя здесь, хорошо? — спрашивает он так, будто это у Акааши есть власть над временем. Будто он способен на что-то повлиять. — Пожелаем мне удачи. Надеюсь, вчера ты любил меня достаточно, чтобы поверить. — Даже не знаю, — тихо смеётся Кейджи. Сердце тревожно стучит в груди, будто это и впрямь прощание. — Всё-таки сегодня я люблю вас чуть сильнее. С каждым днём. С каждой минутой. С каждым мгновением. — До встречи, Акааши, — говорит Бокуто и тянется к его губам, но в последний момент останавливается. Будто решил приберечь этот поцелуй на следующий раз. Он закрывает глаза, и Кейджи уверен, что ничего не случится. А потом ничего не случается. Совсем ничего. Даже сегодняшний день.