Jamais Vu

Сквозь сон Акааши слышит скорбный плач за окном. Вой нарастает, взволнованный и жуткий, выжимает слезливую ноту, цедит страдание. Раненные животные и те умирают с меньшим драматизмом. Спросонья Кейджи кажется, что он в бесконечном тёмном тоннеле. Рельсы гудят от напряжения. Стены трясутся. Поезд, что надвигается на него издалека, вторит ветру. Он и есть ветер. Он мчится, гремит, неизбежный, неумолимый… Мир дрожит в предчувствии войны. Испуганный, сжавшийся мир пытается скрыться от падающих с неба бомб. Воздушный налёт. Эвакуация. Сирена пульсирует паникой: ту-у-у-у, ту-у-у-у, ту-у-у-у. Радио надрывно хрипит. Сейчас оно, умирая, выхаркнет последнее предупреждение, кровавый сгусток надежды для тех, кто смог пережить эту ночь. Сквозь вой и дребезжание доносится перебор гитары и шероховатый голос Джонни Кэша: — You are my sunshine, my only sunshine You make me happy when skies are gray You'll never know dear, how much I love you Please don't take my sunshine away… Очки, скачущие по озябшей дрожащей тумбочке, падают на пол, и Акааши наконец просыпается.

***

Кейджи онемевшими пальцами проворачивает в замке ключ и торопливо прячется за дверью от непогоды. Метель остаётся скулить на улице наказанной собакой, пока Акааши стряхивает с пальто снег. До открытия ещё час, но у него полно работы: нужно убрать с полок все любовные романы, которые скупают под Рождество, и заполнить витрину чем-то вроде «Думай и богатей»: книги, обещающие больше, чем способны в себе удержать, пользуются особой популярностью перед Новым годом. Ну и, конечно же, надо разгрузить коробки с календарями, которые расходятся быстрее, чем Акааши успевает их заказывать. Неохотно расставляя бестселлеры и прогибаясь под тяжестью капитализма, Кейджи с любовью прячет между яркими обложками свои любимые зимние истории. Он как раз уговаривает томик сказок Гофмана стоять ровно и не смущаться нелестному соседству, как вдруг входная дверь задевает колокольчики. — Закрыто, — отзывается Акааши, оглядываясь через плечо. — Это всего лишь я, — отмахивается парень в дверях и растерянно смотрит на позвякивающую безделушку, будто никогда не видел ничего подобного. — Ты снова их повесил? — спрашивает он, вскидывая руку, чтобы опять заставить колокольчики смеяться. Они тихо хихикают, заигрывая с незнакомцем. Вообще-то, они висят здесь столько, сколько Акааши помнит, но, видимо, парень был знаком с магазином ещё до него. — Я вчера не заметил. Или нет. — Что ж, — говорит Кейджи. За два года в «Двух годах» он успел научиться сохранять лицо, несмотря на любые странности, что выкидывают покупатели. В отличие от местных сумасшедших этот хотя бы выглядит симпатичным, — следует быть внимательнее. — Ты прав, — улыбается парень. Ему идёт эта улыбка — мягкая и невесомая, как сон под утро. — Сложно заметить что-то ещё, когда ты рядом. Брови Акааши приподнимаются. Он складывает руки на груди, подсознательно пытаясь защититься от столь наглой атаки. Лицо его застывает в безмятежной строгости — льдистая корка, не дающая взволнованному, как речное течение, смущению прорваться наружу. — Прошу прощения? — чеканит он слова, как монеты: разменный металл, чтобы откупиться от непрошеных комплиментов. Парень чуть склоняет голову набок — зверёк, поставленный в тупик человеческой речью. Недоумение прорезается складками между его бровями, и он делает шаг вперёд, задевая книжную ёлку. Пара книг опасно съезжает, но конструкция остаётся целой. Однако незнакомец вздрагивает и отшатывается так, словно только что всё разрушил: ёлку, магазин, весь бренный мир. — Странно, — говорит он, по-прежнему хмурясь. — Мы ведь сложили эту ёлку подальше от двери, чтобы не натыкаться. — «Мы»? — хмыкает Кейджи. Он прекрасно помнит, как неделю назад мучился с дурацкой ёлкой несколько часов, и готов поклясться, что помощи в этом деле не получал. Даже боги, казалось, отвернулись от него, потому что книги никак не хотели состыковаться — слишком разные по толщине, слишком упрямые. — Отказываешься от лавров? — смеётся парень, но как-то неуверенно. То и дело косится на ёлку и колокольчики, недоверчиво вслушивается во вьюгу за окном. — Но ты ведь тоже помогал, Акааши. Ты поставил на самый верх «Звёздный атлас». Хм, — он задирает голову, глядя на книжную ёлку. — А где он, кстати?.. Кейджи уж было собирается ответить, что никакого «Звёздного атласа» не ставил, хотя идея, конечно, изумительная в своей иронии, но тут до него доходит кое-что. Настигает, как запоздалый поезд. Проносится над головой, оглушая стуком колёс. — Как… Как вы меня только что назвали? Незнакомец медленно поворачивает к нему голову. Намёк на нервную улыбку, которая мелькала на его губах, трещит и обсыпается старой штукатуркой. — Что? — его короткий вопрос звучит так, как падает пустая гильза, когда выстрел уже сделан, и обойма легка. — Откуда вы знаете, как меня зовут? Парень не отвечает. Он делает шаг вперёд — странный, выломанный жест. Его рука, дрожащая на шарнирах, поднимается вверх и тут же падает. — Твои очки. Кейджи невольно касается пальцами тонкой оправы. — На них трещина, как… Как в день, когда мы познакомились. Акааши кажется, что он что-то упускает. Что мир вокруг — витраж, который смяли в калейдоскоп, и яркие стёклышки больше не складываются в картинку. Больше не имеют смысла. Что-то в лице парня наводит Кейджи на мысль, что он, должно быть, не в порядке. Может, пьян. Может, под чем-то серьёзнее алкоголя. Может, он нездоров. — Вы нормально себя чувствуете? — спрашивает он на всякий случай. — Нет, — отвечает незнакомец. Он прижимает пальцы к глазам, что-то бормочет, а когда убирает от лица руки, Кейджи видит, как покраснели его веки. — Нет, я… Я не понимаю. Акааши участливо кивает: с этим он, в общем-то, вполне солидарен. — Ничего страшного, — говорит он, вспоминая интонации, к которыми ему обращалась мама, когда он, заплаканный, среди ночи стучался в её комнату после кошмара. — Вы… вы знаете, как тут оказались? — Я просто хотел… Я хотел вернуться во вчера. Я не понимаю. Не понимаю, — осоловело повторяет парень, с таким отчаянием что-то выискивая в глазах Акааши, что тому даже становится стыдно: в его глазах, право же, нет ничего, что стоит искать. — Ты сказал мне… Ты сказал: «Декабрь скован в снежном шаре… Наполнен звёздами… Я очарован…» Чёрт. Я не помню. Чёрт, чёрт, чёрт… — Не волнуйтесь, — Кейджи сжимает губы, с неуклюжей заботой опуская руку на плечо парня. — Вы обязательно всё вспомните. Возможно, ему надо в больницу. Травма головы или… Или что-то психическое. — А ты? Ты помнишь? Ты помнишь меня, Кейджи? Собственное имя трещиной расходится по образовавшейся корке сочувствия, и беспокойство вновь проклёвывается, долбя хищным клювом скорлупу. — Я впервые вас вижу, — говорит он, отдёргивая руку и прижимая к груди, словно сумасшествие заразно. — И я понятия не имею, откуда вам известно моё… Горячие губы застают его врасплох, и Кейджи в панике отталкивает незнакомца, отшатываясь на негнущихся ногах и неловко впечатываясь спиной в полку. Книги летят на пол, но он даже не замечает этого. Наверное, он должен закричать что-то вроде: «Что вы себе позволяете?!». Или даже влепить парню пощёчину. Но всё, что он может — это шокировано смотреть на незнакомца, прижимая пальцы к губам. — Прости. Боже, прости меня, я… Я не знаю. Я надеялся… Но ты не можешь вспомнить, потому что… Этого не было, — договаривает он тихо, словно сам себя этими словами напугал. — Этого не было, — повторяет парень едва различимо. — Ничего не было. Нас… не было. Нас никогда не было. Акааши понятия не имеет, что делать. Вызывать полицию? Скорую помощь? Экзорциста? Потому что этот странный человек выглядит одержимым. Демоны лезут из него толпами, выламывают руки, сбивают с ног, и он, шатаясь как пьяный, выходит из магазина. Лишь на секунду замирает в дверях, когда колокольчики прощаются с ним оробелым перезвоном. Кейджи теряет минуты, раздумывая, нужно ли ему пойти за ним, а когда наконец решается и, накинув пальто, выходит следом, то никого уже не видит. Буря остервенело выметает следы, хлещет Акааши снегом, замазывает улицу белым, как преступница, желающая только одного: начать с чистого листа.