Jamais Vu

Холодное зимнее солнце трогает щёку Акааши с какой-то невинной робостью, будто извиняясь за то, что пока не способно согреть его своими лучами. Облизывает кожу, просит о чём-то, будит вкрадчиво. Кейджи просыпается от звука абсолютной тишины семи часов двадцати восьми минут, всё ещё непривычной после долгих лет стука колёс по рельсам. Уже месяц прошёл с тех пор, как они переехали в новый дом, спасаясь от дрожащего гула старенькой квартиры. Уже месяц Котаро отказывается верить врачам, ища причины постоянных мигреней Кейджи во внешнем мире, обвиняя поезда, погоду, долгие смены в «Двух лишних годах» и даже кофеин в утренних порциях тепла. Из-за этого Акааши приходится довольствоваться чаем и какао вместо любимого кофе — раньше Бокуто варил его по самым разным рецептам, вновь и вновь удивляя Кейджи необычными сочетаниями. Ровно в половину с тихим шипением включается радио, и The Rollings Stones лениво растягивают свою мудрость под ленивое бряцанье гитары: — You can't always get what you want You can't always get what you want You can't always get what you want But if you try sometimes, well, you might find You get what you need… Кейджи тянется к приёмнику, чтобы выключить будильник и ещё немного насладиться предрассветной дрёмой. Край рукава его свитера — в последнее время он мёрзнет даже под двумя одеялами — задирается, обнажая тонкие черты иероглифов на запястье. Эту татуировку он сделал четыре года назад на их пятую годовщину, и на руке Бокуто застыли навечно точно такие же строки: «Пять лишних лет своей мимолётной жизни я любовался тобой». В следующем году, как они любят шутить, придётся зачёркивать «пять», исправляя на «десять». Смех, правда, отдаёт горечью, потому что Кейджи не уверен, что… Нет, Бокуто запретил ему думать об этом. Чёрные мысли, как и чёрный кофе, в этом доме вне милости. Кейджи кутается в одеяло и рассеянно гладит постель на той половине, где обычно спит Котаро. Она, уже остывшая, всё ещё хранит смятые очертания его тела. С кухни доносится негромкий шорох и нетерпеливый свист чайника, на который Бокуто ворчливо ругается. Акааши чувствует улыбку на своих губах и то, как она отзывается в голове болезненным эхом. Боль эту Кейджи встречает с равнодушным смирением, как засидевшегося гостя, злоупотребляющего его мягкостью. Иногда она звенит в его черепе колокольчиками, предупреждая о своём визите. Иногда врывается метелью, кружит голову, мутит рассудок. Сейчас она спокойна и милостива, накатывает волной и уходит, накатывает и уходит, укачивая его колыбельной. Только проснувшись, Кейджи уже снова хочется спать, но он твёрдо решает дождаться Бокуто. Но тот, конечно, как всегда, запаздывает. — Ты проснулся?.. — сначала в комнату заплывает поднос с дышащей паром кружкой и пряниками, а уж потом показывается и сам Котаро. За девять лет он почти не изменился: чуть заострились скулы, стали жилистыми руки, осанка затвердела, придавая развороту плеч монументальность. Волосы он теперь убирает назад, но в глазах всё так же искрится медовая ласка. — Как себя чувствуешь? Кейджи заставляет своё лицо оставаться гладким, хотя осточертевший вопрос о самочувствии так и норовит залечь складками между бровей. — Замечательно, — отзывается он, приподнимаясь на постели. Котаро присаживается на край и подаёт ему очки, приветствуя лёгким касанием пальцев его щёку. Зарывается в волосы с таким бережным трепетом, будто любая грубость расколет Кейджи на части. — Думаю, сегодня мне даже хватит сил на небольшую прогулку. — Прогулку? — Бокуто вздёргивает вверх одну бровь — жест, который он подцепил у Кейджи. Это всегда его забавляет: смотреть на своё отражение в его живой мимике. — Надеюсь, под прогулкой ты не имеешь в виду работу. — Я давно уже не был в «Двух годах», и… — Кейджи, — мягко прерывает его Бокуто, вкладывая в ладонь горсть разноцветных таблеток. Зажимая его пальцы и грея их дыханием. — У меня всё под контролем, ты же знаешь. Акааши закатывает глаза и морщится от боли, которая всегда сопровождает этот жест. Бокуто с тревогой ёрзает на месте, и Кейджи возвращает на лицо улыбку. — Я знаю, просто соскучился по нашему маленькому мирку. Котаро качает головой и целует его в лоб. Они часто шутят, что его губы снимают любую боль. Они вообще много шутят в последнее время. Смех — всё, что им остаётся. С тех пор, как опухоль в его голове стала мешать подняться с постели, Бокуто взял все обязанности в магазине на себя, отказавшись от своих суетливых подработок. Изначально Кейджи был не против, заполняя избытки свободного времени работой над романом, но всё чаще он ловит себя на мысли о том, что ему не хватает запаха книг, их уютного молчания, не хватает повседневной рутины «Двух лишних лет». Но Бокуто действительно прекрасно справляется. Кейджи знает, что может доверить ему магазинчик, когда всё закончится. Даже несмотря на то, что Котаро упрямо отказывается от строчек, завещающих ему книжную лавку. «Тебе придётся жить дальше, — сказал ему Акааши, целуя влажные ресницы. Солнце его глаз таяло, искрясь под веками. Жестокие, но необходимые слова обжигали горло Кейджи. — После…» «Не будет никакого после», — прервал его Бокуто. Он всё настаивал, что будет только «до», но Акааши никогда этого не понимал. Он запивает таблетки зелёным чаем с бергамотом и тянет Бокуто к себе. Можно ведь и ему немного покапризничать на правах смертельно больного?.. — Иди сюда, полежи со мной, — шепчет он, и Котаро послушно забирается под одеяло. Крепкие руки обнимают его поперёк талии, и Кейджи зарывается носом в изгиб его шеи, втягивая любимый запах. Живота изнутри касается сотня лёгких крыльев. Эффект бабочек — так он это зовёт. Каждый раз, как в первый. Он слушает размеренное дыхание своего мужа, чувствуя, как боль утягивает его обратно в сон, убаюкивает, растворяет в себе. Может, сегодня и не лучший день для прогулки. Может, в другой раз.