Jamais Vu

Сквозь сон Акааши слышит скорбный плач за окном. Вой нарастает, взволнованный и жуткий, выжимает слезливую ноту, цедит страдание. Раненные животные и те умирают с меньшим драматизмом. Спросонья Кейджи кажется, что он в бесконечном тёмном тоннеле. Рельсы гудят от напряжения. Стены трясутся. Поезд, что надвигается на него издалека, вторит ветру. Он и есть ветер. Он мчится, гремит, неизбежный, неумолимый… Мир дрожит в предчувствии войны. Испуганный, сжавшийся мир пытается скрыться от падающих с неба бомб. Воздушный налёт. Эвакуация. Сирена пульсирует паникой: ту-у-у-у, ту-у-у-у, ту-у-у-у. Радио надрывно хрипит. Сейчас оно, умирая, выхаркнет последнее предупреждение, кровавый сгусток надежды для тех, кто смог пережить эту ночь. Сквозь вой и дребезжание доносится перебор гитары и шероховатый голос Джонни Кэша: — You are my sunshine, my only sunshine You make me happy when skies are gray You'll never know dear, how much I love you Please don't take my sunshine away… Очки, скачущие по озябшей дрожащей тумбочке, падают на пол, и Акааши наконец просыпается.

***

Кейджи как раз уговаривает «Снежного ангела» стоять ровно и не смущаться нелестному соседству, как вдруг входная дверь задевает колокольчики, которые тут же заливаются истеричным смехом из-за резкого порыва щекотливого ветра. — Закрыто, — отзывается Акааши, оглядываясь и замечая в дверях незнакомого мужчину. Его пальто запорошено снегом, а шарф тёплого солнечного цвета подчёркивает обещающие рассвет глаза. Тонкие губы едва заметно трогает улыбка, отдающая чем-то горьковатым, насыщенным, пряным. — Знаю, — тихо отвечает незнакомец. И молчит. Кейджи растерянно оглядывается по сторонам, будто старинные полки кроют в себе цель его неожиданного визита. — Я могу вам чем-то помочь? — Только ты и можешь, — говорит он, и Кейджи почему-то смущается этому вязкому, терпкому флирту. Он совсем не привык, чтобы зрелые мужчины так откровенно на него смотрели. Изучающе. Впитывая каждую его черту. — Ты такой… молодой. Акааши неловко откашливается. — Эм, — невпопад отвечает он, отводя взгляд. — Вообще-то, магазин открывается только… — Да, — только и говорит мужчина. — Я принёс тебе кофе. Будешь? Кейджи застывает под его непонятным взглядом. Никто и никогда не смотрел на него так… ожидающе. Акааши совсем не уверен, что может эти ожидания оправдать. — Пожалуй, откажусь. — Ладно, — пожимает плечами незнакомец, снимая пальто и вешая его на крючок за стойкой с такой уверенностью, будто проделывал это сотни раз. — Я не хотел тебя смущать, извини, — говорит он, не сводя с Акааши глаз. — Просто я очень люблю… этот магазин. Много воспоминаний. — А, — Кейджи ругает себя за косноязычие, но не может найти подходящих слов. Есть ли они вообще?.. — Вы, наверное, старый друг господина Такаюки?.. Я могу позвать его, если… — Не такой уж я и старый, — смеётся мужчина, качая головой. Акааши даже чудятся обиженные нотки в этом его смехе. — Мне всего-то тридцать два. — Я не… Не то имел… — Кейджи путается и затыкает себя, снова потерянно оглядываясь. — Как тебя зовут? — спрашивает незнакомец, будто и не замечая его позора. Акааши настороженно разглядывает красивый изгиб его спины. — Кайоши Норайо, — отвечает он сдержанно. Мужчина почему-то смеётся, но в смехе его совсем нет ни тепла, ни улыбки. — Это будет сложнее, чем я думал, — говорит он, складывая руки на груди. — Я совсем растерял хватку. Давно не практиковался. — Запишитесь на мастер-класс, — бормочет Кейджи, смотря в сторону, чтобы не сталкиваться взглядом с его насмешливыми глазами, не обласкивать постыдно крепкие мускулы его рук. Он снова чему-то смеётся, будто знает какой-то секрет. Будто видит Акааши насквозь. — Я и забыл уже… — начинает он, но не договаривает. Несказанные слова тают на его губах, оставляя лишь лёгкий след улыбки. — Скажи, Кайо-о-оши, — тянет он, словно пробуя звуки на вкус, — есть ли у меня шанс получить согласие на свидание с тобой, или лучше попробовать ещё раз? Кейджи давится возмущённым отказом, уже созревшим в груди, но в последний момент придаёт лицу гордую невозмутимость. — Я бы посоветовал вам поумерить пыл и понизить ожидания, — говорит он, ненавидя румянец, запекающийся на щеках. — Значит, попытаюсь снова, — кивает мужчина, накидывает на плечи только что снятое пальто и выходит за дверь. Часть Кейджи облегчённо вздыхает, а другая — глупая, польщённая, разгоревшаяся вдруг часть — наивно надеется, что он вернётся. Он смотрит, как незнакомый силуэт скрывается в метели, и, помедлив, возвращается к неразобранной коробке с календарями. Не проходит и пяти минут, как колокольчики вновь заливаются смущённым смехом. — Закры… — Знаю, — улыбается мужчина. В груди Акааши волной поднимается раздражение чужой наглости, но так же быстро оно укладывается обратно, испугавшись очарования неслучившихся ямочек на щеках незнакомца. — Но у меня нет времени ждать. — Вы, должно быть, очень занятой человек, — ворчливо проговаривает Кейджи, с ненужной силой надрывая скотч на коробке. — Вовсе нет, — отвечает мужчина. — На самом деле я абсолютно свободен. — Вы противоречите сами себе, — подмечает Кейджи, не оборачиваясь. — Со мной такое бывает, — охотно соглашается незнакомец. — Тебе помочь? — Справлюсь. Акааши, продолжая потрошить упаковку, искоса поглядывает на мужчину, который невозмутимо проходит вглубь магазина, что-то высматривая на дальних полках. — Где же, где же… А, вот и ты, — он воркует с книжкой, как с давней знакомой, как с любовницей, бережно поглаживая тиснёную золотом обложку. Любопытство Кейджи пересиливает гордость, и он оборачивается, с коротким уколом ревности подмечая любимую книгу в чужих руках. — Вам нравится «Рождественская песнь в прозе»?.. — спрашивает он недоверчиво. Нечасто он встречает истинных ценителей. — Больше, чем ты можешь себе представить, — эхом отзывается мужчина. Акааши фыркает, не сдерживая самодовольства. — Я знаю её наизусть, — зачем-то говорит он, поддавшись ребяческому бахвальству. — Я тоже много чего знаю наизусть, — смеётся мужчина и многозначительно окидывает Кейджи взглядом. С головы до пят. Приятная дрожь бежит следом за его глазами, ласковыми, как прикосновения возлюбленного, которых Акааши никогда не испытывал. — Рад, что у вас такая хорошая память, — Кейджи ведёт бровью, принимая вызов. Смущаясь собственной дерзости, он добавляет: — …в вашем-то возрасте. Мужчина со смехом хватается за грудь, будто слова Акааши ранили его в самое сердце. — Страшно представить, что ты скажешь в следующий раз, — улыбается он, но Кейджи не до конца понимает значения его слов: мысли путаются, утопая во влажной грусти его взгляда. — Будем надеяться, что я состарюсь, как хорошее вино. — Не люблю вино, — морщится Кейджи, чувствуя себя неловким подростком рядом с этим человеком. — Это пока, — со всезнающей ухмылкой отвечает он. — Мне почему-то кажется, что тебе придётся по вкусу сухое просекко. — Вы меня совсем не знаете, — хмыкает Акааши, поправляя очки. Мужчина с какой-то трогательной ностальгией цепляет взглядом трещинку на них. Он прикусывает губу, останавливая расползающуюся по лицу улыбку, и этот невинный жест молодит его лет на десять. Может, девять. — Ты прав, — говорит он, проглатывая смех и пытаясь казаться серьёзным. — Конечно же. Совершенно не знаю. И снова тянет сладкой-сладкой карамелью: — Кайо-о-о-оши. Кейджи вздыхает. — Акааши, — тихо говорит он. — Вообще-то, меня зовут Акааши Кейджи. — Бокуто Котаро, — отзывается мужчина. — Будем знакомы?.. — Я пока не решил, — Кейджи горделиво воротит голову, краем глаза ловя тёплый свет, сочащийся из чужой улыбки. Бокуто достаёт что-то из внутреннего кармана пальто, и в украдкой подсмотренных очертаниях Акааши угадывает в этом чём-то небольшой металлический термос. По выстуженной комнате расползается пряный аромат корицы и имбиря. Живот скручивает желанием, во рту уже чувствуется вкус кофе — самого вкусного кофе в Японии. — Это у вас?.. — Пряничный латте, — небрежно бросает Бокуто. — Взял в кофейне неподалёку. Но на мой вкус он слишком уж насыщенный. Может, всё-таки попробуешь?.. — Разве что глоточек, — нехотя сдаётся Кейджи, принимая из рук мужчины термос. Металл холодит пальцы, но губы обдаёт ароматным жаром, когда он сдувает пар. — Вы не поверите, но… — Поверю, Кейджи, — улыбка ложится на его лицо мягко и невесомо, как первый снег. Акааши вздрагивает от неформального обращения, так легко срывающегося с чужих губ. — Каждому твоему слову — поверю. — Как-то уж слишком неосторожно с вашей стороны, — упрекает Кейджи, блаженно прикрывая глаза, растворяясь в любимом вкусе, раскладывая его на части: мёд, корица, гвоздика, кардамон… — Осторожность переоценивают. Раньше я этого не понимал, но один мудрый юноша… — Да ладно вам, — перебивает его Кейджи, — не настолько вы всё же старый, чтобы называть кого-то «юношей». Вам всего-то тридцать два. Бокуто смеётся, принимая его шутку комплиментом. — Извини, просто кое-кто заразил меня своим высокопарным слогом, — он качает головой, зачёсывая назад волосы. — Ты только послушай меня… «Высокопарным слогом». Раньше я бы в жизни так не сказал. — С кем поведёшься… — туманно отвечает Кейджи, потому что не знает, что тут ещё сказать, кроме общих фраз. — Уж надеюсь, — ещё более непонятно отвечает Бокуто. — Так что насчёт свидания, Акааши Кейджи? Что-то мне подсказывает, что ты ничем не занят на Новый год. — Что же? — сам не зная зачем упрямится Акааши. — Может, у меня уже есть планы… — Неправда, — улыбается Бокуто. — Вы вроде бы говорили, что поверите любому моему слову. — Я был молод и глуп, — смиренно вздыхает он. Кейджи, сдаваясь, тихо смеётся, и Бокуто прикрывает глаза, словно не слышал ничего прекраснее его смеха. Метель за окном медленно сходит на нет, будто тоже не видит смысла сопротивляться.