Jamais Vu

Сквозь сон Акааши слышит скорбный плач за окном. Вой нарастает, взволнованный и жуткий, выжимает слезливую ноту, цедит страдание. Раненые животные и те умирают с меньшим драматизмом. Спросонья Кейджи кажется, что он в бесконечном тёмном тоннеле. Рельсы гудят от напряжения. Стены трясутся. Поезд, что надвигается на него издалека, вторит ветру. Он и есть ветер. Он мчится, гремит, неизбежный, неумолимый… Мир дрожит в предчувствии войны. Испуганный, сжавшийся мир пытается скрыться от падающих с неба бомб. Воздушный налёт. Эвакуация. Сирена пульсирует паникой: ту-у-у-у, ту-у-у-у, ту-у-у-у. Радио надрывно хрипит. Сейчас оно, умирая, выхаркнет последнее предупреждение, кровавый сгусток надежды для тех, кто смог пережить эту ночь. Сквозь вой и дребезжание доносится перебор гитары и шероховатый голос Джонни Кэша: — You are my sunshine, my only sunshine You make me happy when skies are gray You'll never know dear, how much I love you Please don't take my sunshine away… Очки, скачущие по озябшей дрожащей тумбочке, падают на пол, и Акааши наконец просыпается.

***

Кейджи как раз уговаривает «Куриный бульон для души» стоять ровно и не смущаться нелестному соседству, как вдруг входная дверь задевает колокольчики, которые тут же заливаются истеричным смехом из-за резкого порыва щекотливого ветра. — Закрыто, — отзывается Акааши, оглядываясь и замечая в дверях незнакомого мужчину. Его пальто запорошено снегом, а шарф тёплого солнечного цвета подчёркивает обещающие рассвет глаза. Тонкие губы едва заметно трогает улыбка, отдающая чем-то горьковатым, насыщенным, пряным. Он стряхивает снег с одежды и волос, но на висках остаётся иней седины. — Знаю, — отзывается он, и от уголков его глаз расползаются лучиками морщинки. Кейджи никогда не засматривался на мужчин постарше, но этот человек кажется ему объективно красивым, как мраморное изваяние. Его зрелый шарм напоминает Акааши то, за что он полюбил «Два лишних года». Пожалуй, таким мужчиной он мог бы любоваться и дольше. — Я могу вам чем-то помочь? — вежливо интересуется Кейджи. — Пожалуй, нет, — говорит незнакомец. Акааши, не ждавший такого ответа, растерянно замирает с книгой в руках, пока мужчина осматривается в магазине. Задумчиво касается колокольчиков над дверью, улыбается сложенной из книг ёлке. Какое-то время он просто наслаждается видом: скользит взглядом по старинным полкам, бережно трогает корешки книг, то и дело замирает, смущая Акааши пристальным вниманием. И молчит. Кейджи чувствует, как копошится в груди любопытство и странный незнакомый жар. Всё-таки он всегда питал слабость к загадочным молчаливым героям — этаким байроническим личностям, скрывающим в себе некую тайну, запертую в груди нетленным солнцем. Мужчина продолжает хранить тишину — бережно, как сокровище, и Акааши сдаётся первым. — Вам знаком этот магазин, не правда ли? Незнакомец оживает при звуке его голоса, его глаза коротко вспыхивают. — Прозвучит странно, но это место давно уже стало для меня домом. — Вовсе не странно, — осторожно отвечает Акааши. — У «Двух лишних лет» своё особенное обаяние, я тоже всегда так считал. Мужчина улыбается, беззвучно соглашаясь с ним. — Вы, должно быть, знаете господина Такаюки. Кейджи и сам не знает, зачем пытается завести беседу с этим человеком. — Можно и так сказать, — кивает он. В его взгляде проскальзывает всплеск озорства, и Акааши начинает казаться, что он поспешил с выводами: может, не такая уж его личность и байроническая. Без мрачных сколов, трагических надломов. Может, в нём больше от диккенсовского чуда, зимнего чуда с запахом Рождества. — Я могу… — он неловко отводит взгляд, но берёт себя в руки и стоически цепляет на лицо маску спокойствия, хотя по шее ползёт смущённое тепло. — Я могу предложить вам чаю? Или кофе? Мужчина смеётся непонятно чему. Неужели так глупо звучит предложение Кейджи?.. Он слишком торопит события?.. — Непривычный расклад. — Простите?.. — Кейджи поражается тому, как неловко звучит его голос. Рядом с этим красивым и уверенным в себе мужчиной он чувствует себя неуклюжим ребёнком, совсем мальчишкой. — Не бери в голову, — отмахивается он. — С радостью угощусь чем бы то ни было. Акааши кивает, сам не зная, отчего внутри расцветает облегчение. И только направляясь в подсобку он вдруг понимает, что так и не принёс в магазин чайник, собираясь со дня на день уволиться, посвятив себя писательству. Чувствуя, как пылают щёки, он мнётся, но, в конце концов, оборачивается и, стараясь не выдать ничем волнения, говорит: — Я… — Кейджи прочищает горло. — У меня нет чайника. Мужчина улыбается так, будто ничего другого и не ждал. — Тогда мне ничего не остаётся, кроме как пригласить тебя на чашечку кофе, — говорит он, чуть раскачиваясь: с пятки на носок, с пятки на носок. Есть в этом простом жесте что-то наивное, ребяческое, отчего он кажется младше своих… сорока? Да, должно быть, сорока. — Я слышал, тут недалеко есть одна кофейня… — Да, — торопливо соглашается Акааши. — У них там отличный пряничный латте. Самый вкусный в Японии. — Правда? Никогда не пробовал, — хмыкает мужчина. Лукавая улыбка не сходит с его губ, украшая лицо неглубокими морщинами — такими, которые появляются у людей, не боящихся смеяться. На его щеках при этом появляются едва заметные ямочки — точнее, намёк на них, и Кейджи гадает, были ли они явственнее в молодости этого человека. — Если пойдём сейчас, то успеем вернуться к открытию, — глянув на часы, говорит Акааши. — Тогда нужно поспешить, — соглашается мужчина, галантно подавая пальто Кейджи. Когда он с такой же беспечной вежливостью придерживает перед ним дверь, Акааши пересматривает свои вкусы в мужчинах. Теперь, когда он знает этого человека, кажется полнейшим вздором интересоваться ровесниками. Они выходят на улицу, и метель тут же подхватывает их в свои холодные объятия. Ветер треплет волосы, заползает под одежду, но мужчину, похоже, ничуть не беспокоит непогода. Он подставляет лицо снегу, словно ласковому весеннему солнцу, встречает бурю, как старую подругу. — Меня… — Кейджи втягивает носом морозный воздух, зная, что прозвучит навязчиво и глупо, но всё равно желая подарить незнакомцу своё имя. — Меня зовут Акааши Кейджи. — Акаа-а-аши, — тянет мужчина, и от того, как сладко перекатывается собственное имя на его губах, в груди Кейджи что-то загорается — яркая вспышка фейерверков. — Постараюсь запомнить, — добавляет он с точно выверенной долей игривости, обещающей Акааши, что он, вообще-то, никогда и не собирается забывать.