Jamais Vu

Сквозь сон Акааши слышит скорбный плач за окном. Вой нарастает, взволнованный и жуткий, выжимает слезливую ноту, цедит страдание. Раненные животные и те умирают с меньшим драматизмом. Спросонья Кейджи кажется, что он в бесконечном тёмном тоннеле. Рельсы гудят от напряжения. Стены трясутся. Поезд, что надвигается на него издалека, вторит ветру. Он и есть ветер. Он мчится, гремит, неизбежный, неумолимый… Мир дрожит в предчувствии войны. Испуганный, сжавшийся мир пытается скрыться от падающих с неба бомб. Воздушный налёт. Эвакуация. Сирена пульсирует паникой: ту-у-у-у, ту-у-у-у, ту-у-у-у. Радио надрывно хрипит. Сейчас оно, умирая, выхаркнет последнее предупреждение, кровавый сгусток надежды для тех, кто смог пережить эту ночь. Сквозь вой и дребезжание доносится перебор гитары и шероховатый голос Джонни Кэша: — You are my sunshine, my only sunshine You make me happy when skies are gray You'll never know dear, how much I love you Please don't take my sunshine away… Очки, скачущие по озябшей дрожащей тумбочке, падают на пол, и Акааши наконец просыпается.

***

Кейджи как раз уговаривает «Шоколад» стоять ровно и не смущаться нелестному соседству, как вдруг входная дверь задевает колокольчики, которые тут же заливаются истеричным смехом из-за резкого порыва щекотливого ветра. — Закрыто, — отзывается он, оглядываясь и замечая в дверях незнакомого мужчину. Из-за улыбки, расцветающей на его лице безмятежно и умиротворённо, язык не поворачивается назвать его стариком. Но морщинистое лицо, всё ещё хранящее следы прежней красоты, седина в волосах и белое золото глаз говорит о том, что большая часть жизни уже осталась у него за спиной. Нелепая красная шапка запорошена снегом. Белый пушистый помпон чуть подрагивает на ветру. — Не для меня, — говорит он, запирая за дверью разыгравшуюся метель. — Я могу вам… — Не в этот раз, Кейджи, — обрывает его незнакомец, оставляя Акааши гадать, откуда ему известно его имя. — Мой милый Кейджи, всегда такой молодой. — Прошу проще… — Ох, перестань, — смеётся старик, подходя ближе. Его глаза лучатся морщинками, и Акааши может представить солнце, которое когда-то наверняка затапливало радужку. Сейчас о нём осталось лишь воспоминание. Он машет на Кейджи рукой, будто куда-то торопится. Будто боится опоздать или, быть может, уже опоздал. — Я просто хотел взглянуть на тебя в последний раз. «Но я вижу вас впервые», — думает Акааши, но тактично молчит. — Твой кофе, — старик копается во внутренних карманах своего пальто и наконец извлекает на свет небольшой металлический термос. — Мне говорили, что это самый вкусный кофе в Японии. — Я… — А я поверю. — Что? — Кейджи совершенно теряется в происходящем. — Как думаешь, я не ошибся дверью? Разве Рождество не двумя кварталами дальше и четырьмя днями ранее? — старик поддевает свой дурацкий белый помпон и хрипло смеётся, когда Кейджи недоуменно открывает рот и снова захлопывает. Он, право, не знает, что и сказать… Мужчина протягивает к нему ладонь, сухую и мозолистую, но в последний момент сжимает пальцы в кулак и качает головой. Он всё ещё твёрдой походкой направляется куда-то вглубь магазина, задумчиво шарит по полкам и наконец находит книгу — самую драгоценную книгу из коллекции сокровищ Акааши. — Будь добр, почитай мне эту рождественскую сказку, — говорит он, протягивая Кейджи «Песнь». — Хочу послушать твой голос ещё разок. — Но… — Ака-а-а-аши, — капризно тянет старик. Светлые глаза тепло и лукаво поглядывают из-под кустистых бровей. Кейджи понятия не имеет, откуда этот человек его знает, но почему-то не находит в себе силы отказать ему. — Ты ведь не обидишь бедного старика?.. — Вы не настолько стары, чтобы прикидываться сумасшедшим, — бурчит Акааши возмущённо, но послушно открывает книгу на первой странице. — Думаешь? А по-моему, я как раз созрел для лёгкого помешательства, — хмыкает он. — Ну же, Кейджи. Пожалуйста. Последнее слово он произносит совсем тихо, и что-то в его взгляде заставляет сердце Акааши дрогнуть. Он косится на старинные часы с кукушкой. До открытия ещё есть время… Старик удобно устраивается в кресле в углу, прикрывая глаза и готовясь слушать. Кейджи прочищает горло. — И ещё кое-что, — говорит незнакомец, — сделай одолжение: уволься ты из этого магазина. А завтра утром проснись пораньше, возьми любимый пряничный латте в той кофейне неподалёку и сядь на поезд, на который давно уже мечтаешь сесть. Не выходи до самой конечной станции, а потом сядь на следующий и снова езжай до конечной. Посмотри мир. Напиши книгу. Не теряй времени, Кейджи, я хочу прочитать твой роман. Я его, может, всю жизнь жду. Акааши замирает, и мир замирает вместе с ним. Снаружи завывает метель, кружится снег, надрывно плачет о чём-то ветер. Наступает утро, но как-то осторожно, не всерьёз. Обещанный рассвет ласково занимается в незнакомых глазах напротив. Кейджи не знает, что сказать. Кейджи не уверен, что у него есть слова — свои слова, так что он беспомощно ищет их в строчках Диккенса. — «Рождественская песнь в прозе, — треснувшим голосом зачитывает он. — Святочный рассказ с привидениями. Строфа первая…»