Если бы песнь стала прозой...

       Просыпаться каждый день в пустой квартире. Подниматься с кровати, идти к зеркалу, смотреть на недельную щетину, проводить по подбородку. Ни холода ни жара от воды. Завтрак не сладкий и не соленый. Уведомление на телефоне очередное - соболезнование. За ним следующий диалог - проклятия.        Мразь, заткни себя навсегда, лучше бы вообще не открывался. Не лез никуда и ни к кому. Это все ты!        Никто не понимает насколько это больная тема. Удаляет все диалоги разом, сжимает свои волнистые патлы в руках, и ударяется лбом о стол. Я не виноват блять. Это не я, не я, прекратите ненавидеть.        Ноги не держат когда поднимается со стула. Лошадиная доза успокоительных и снотворного помогала только частично. Можно быть овощем внешне, только никак не поможешь отрубленной руке пластырем. Опираясь на стол поднимается. Облокачиваясь на стену - доходит снова до кровати, падая. Взгляд устремлён в потолок.

***

       – Ты, сука, – шипел Глеб, пока спихивал с кровати. Приехал к нему в Москву тогда. Сорвался посреди ночи, просто потому что ему не хотелось быть одному. – Приехал мою кровать занимать или чё?        Серафим не отвечал. Смеялся, когда всё-таки спихнули с кровати. Поднялся, снова забираясь, уваливая Глеба. Он смотрел своими темными омутами, топил в себе, чтобы Серафим сам наклонился, целуя губы. Всегда сладкие с привкусом алкоголя. В волосах путаются пальцы, путаются руки, путается ощущение реальности.        – Ну хули, давай вместе займем?        Глеб улыбался специально для Серафима. Мягко целовал в губы, вел от шеи до паха, наклонял к себе ближе и выдыхал на ухо так, как получалось только у него:        – Нахуй иди.

***

       Он слал нахуй каждый раз, как только это было уместно и неуместно, вообще без разницы. А Серафим цеплялся за воспоминания. Смесь из всех капель успокаивающих выбивала воспоминания, но без них лучше не становилось. Только больнее и обиднее, что накануне обещал помнить всегда, а сейчас не может вспомнить черты лица. В горле ком становится, не проглатывается, не даёт дышать.        Крики не помогали. Ори, не ори - никуда ничего не уходит. Никакие эмоции. Все остаётся внутри огромным комом, только раздражаешь всех.        А потом снова прибиваются воспоминания. Тяжёлые. Вспоминает, как смотрелись вместе странно, когда обнимались. Топтались под какой-то трек на одном месте. Глеб говорил, что Серафим ему нравится, пиздец как нравится, что у него мечта есть общая с ними двумя - но говорить боится. Так и не сказал. Эта мечта горела так ярко - путеводная звезда будто.        Он сам звездой был. Дурак, звёзды в двадцать семь умирают, а тебе только двадцать пять исполнилось.        Следующее утро. Проснулся от страха, что бросил курить. От мысли, что уже ничего не поможет очертить где-то внутри чужой труп и размыть его очертания. Так же поднимается. Не идёт к зеркалу. Нет причин и смысла туда идти. Полюбоваться на свой побитый вид? Телефон вибрирует звонком. Сбрасывает вызов от Андрея. Не сегодня. А может и никогда. Едва волочит ноги на балкон, руки дрожат как у наркомана - да и без того наркоман. Подкуривает сигарету. Дышит дымом, живёт дымом. Глеб своих сигарет никогда не носил. И не стрелял никогда. Курили с Серафимом одну на двоих и хватало. Всегда одной хватало. А сейчас и пачкой надышаться не получается.        Солнце только встаёт, но уже задыхается в дыму. Серафим им захлебывается, надеется не вынырнуть, но каждый раз выходит с балкона живым. Точнее, просто выходит: ни жив, от мертв. Это состояние нельзя было назвать живым. Сердце, кажется, остановилось вместе с сердцем Глеба. Чувствовал, что что-то не так. Весь день себе места не находил, не смог заснуть ночью, чтобы как и сейчас - в половину пятого получить сообщение одним из первых, что этот дурак выпил минимум половину бутылки бытхимии по недавнему совету. Нахлебался, сука... Лучше не приезжать. Тогда бы приехать и не получилось даже. Даже если бы это была глупая шутка, Серафима уже наполовину не было.        Спустя неделю решил, что время смириться. Побрился, причесался. Под глазами пятна, скорее глаза над пятнами. Даже не пил: не нашел в себе сил, чтобы выйти на улицу.        За руль не сел снова, даже ключи где-то дома потерял. Зато накануне увиделся с ним, с Глебом. В последний раз увиделся.        Попытка развеяться не увенчалась ничем хорошим, никаким смирением и принятием. Был в отеле с какой-то дамочкой, смотрел на нее так же пустым взглядом.        Губы в помаде, ее ногти на лопатках, темные глаза, в которые не получается даже окунуться. Они не заледеневшие, в них просто ничего нет, такие пустые озера без воды. На утро она рядом уже никого не обнаружила. И не могла бы.        Так же, как мадам не обнаружила в своей постели кавалера, Серафим не обнаружил в себе чего-то. И ответа на сообщения от Глеба не обнаружил. Онлайн был месяц назад и больше никогда не появится. Сжимает в руках телефон. Переписку не удалит никогда и ни за что, как бы не давила и не царапала.        Серафим не видел красоты в Глебе. Чернота да и только, пустота, он состоял из ненависти и ровно так же состоял из любви, которую выражать не умел, да и научиться не успел; так не хватает этой красоты-уродства, не хватает руки на колене и щеке, не хватает вишнёвого гаража на столе, не хватает какой-то детальки. Детальки, у которой ребра были уникальные. Таких больше не делают, таких не придумали.        Андрей пишет что-то. Звонит снова, спрашивает, все ли в порядке. Что-то ещё говорит, требует к себе какого-то внимания - он же равнозначно относился и к Глебу, и к Андрею? Тоже обещал никогда не забыть. Дышать не получается, отвечает что на все похуй и сбрасывает.        Что же будет, если я завтра не проснусь?

***

       Глеб не хотел просыпаться. Но каждый раз просыпался. Каждый раз звонил Серафиму, говорил что сегодня все в порядке, третий день подряд просил приехать. Говорил, что чувство странное. И двигаться не хочется. Шутил, умрет.        Знал, что ничего случайно не произойдет. Знал, что сам себя заставит закрыть глаза и не проснуться.        Глеб избегал того болота, в котором сам Серафим тонул и не мог бросить. Серафим не знал зачем бросать, Глеб не знал зачем начинать.        На какой-то трансляции Серафим в тему к какому-то хуевому высказыванию пожелал Глебу хлебнуть хлорки, чтобы больше не мучаться. А чтобы глюки словить веселые - забросить туда мефедрона, и грустно и вкусно. Глеб знал, что Серафим шутит и не желает смерти, но принял эту идею.        Переваривал в себе эту идею, переваривал литра три слабоалкоголки и понимал, что хлорку не переварит.        Больно, но надёжно. А на мефедрон тратиться не хотел, перевел остатки со своей карты на карту матери, наплел чуши за гонорары, прослушивания, сбросил вызов поздно.        Хотел Серафиму позвонить. Рассказать, что любит не как друга, наверное? Признаться страшно. И звонить страшно. Подозрительно. Хозяйственный недалеко от дома, любые средства продают легко. Это тебе не Дротаверин, который не прикончил, это не прыжок с балкона. Это хуже. Это больнее, это страшнее. Только наверняка.        Дома долго смотрит на жидкость. Руки трясутся, когда откручивает крышку. Тошнить будет - сел перед унитазом, чтобы не заблевать всю комнату. От самого запаха хлорки уже было нехорошо. Надышаться неэффективно, Глеб. Пей, давай же..        Затыкает нос, заливает в глотку жидкость, несколько секунд сопротивляясь. Стошнило в первый раз. Больно, мерзко, ещё попытка влить в себя химию, чуть успешнее, проглатывает. Кашлем надрывает горло, хватается за пластмассовый стульчак, пока рвет. В желудке вообще ничего не осталось, нечем блевать. Попытка ещё выпить.        Ебучая бутылка падает под ноги от очередного позыва обнять более белого друга. Разливается, мочит колени. Успел выхлебать полбутылки, чтобы точно не откачали.        Больно, больно, очень больно, не получается вдохнуть, ещё попытки организма спастись, темная пелена перед глазами.

***

       Лучше сгореть чем угаснуть, конечно. Серафим не знал, сгорел или угас Глеб. У него уже не получалось гореть, не получалось сиять, все внутри него потухло, он сам остался пеплом на ветру вместе с чувствами, собой же заставил моментально вспыхнуть Серафима, прогореть как спичку - но быстрее, за считанные секунды полностью, чтобы "если не проснусь" было мольбой куда-то, где это могут устроить.        Глеб суицидник в аду, а Серафим ничем не лучше.