winter falls

Ex — Stray Kids

1:31, 12.08

Джисон чувствует, как его распирают изнутри противоречивые эмоции. Стойкое ощущение чего-то неправильного не отпускает, но уцепиться за мысль, почему он не должен делать то, что собирается, не удаётся. Желание же доказать что-то Хвану и любой ценой выиграть спор, напротив, лишь усиливается, и он протягивает руку, закрепляя условия рукопожатием. Может, если бы он не выпил так много, то ни за что не дал бы этой тупой затее увидеть свет — как бы Хёнджин его не раздражал и как бы он не завидовал ему порой, будучи несколько лет безответно влюблённым в своего лучшего друга, поступать так с ним и целовать его парня было против его принципов. — Хэй, Нини, можешь, пожалуйста, принести ещё пиццу? — ухмыляясь, оборачивается в сторону дивана Хан, но Чонина там не обнаруживается — наверное, ушёл, пока они были слишком заняты обсуждением своего спора. Что ж, может, так и лучше — меньше людей в курсе об этом. Джисон вздыхает и возвращает своё внимание Хёнджину: — Посмотрим, кто из нас посмеётся в конце. «Не до смеха будет обоим», — шепчет проснувшаяся совесть, но Джисон заталкивает её подальше и направляется в сторону кухни, отделённой от гостиной лишь перегородкой, краем глаза замечая, как Хван, пошатываясь, выходит в сад и зачем-то кричит на Феликса. Хан фыркает и отворачивается, рассматривая разложенное на столе поле для монополии и разбросанные рядом игровые деньги. Минхо, к счастью, оказывается тут — о чём-то болтает с Чаном, доигрывающим раунд с Чанбином. — Ликс просто вышел из игры, представляешь? А ведь он почти выиграл сейчас. И куда они с Чонином могли пойти? — Минхо кивает Джисону на место рядом с собой и позволяет уложить голову себе на плечо. — Так что там с музыкой, Чан? Сколько треков, говоришь, у вас уже готовы? — он возвращается к разговору, словно и не замечая присутствия Джисона и заставляя того от скуки рассматривать магнитики на холодильнике. Под тихие голоса хёнов и редкую ругань Чанбина, когда его фишка попадает на неудачную клетку, его тянет спать, и он уже почти засыпает на плече Минхо, когда тот легко трясёт его. — Пойдёшь с нами в сад? Джисон невнятно тянет «нет». Выходить из тёплой кухни на прохладный воздух не хочется совершенно. Ещё и Ли так близко — можно запросто запустить руку в растрёпанные волосы и уткнуться носом в шею, вдыхая лёгкий аромат парфюма. После виски Джисон чувствует себя какой-то растекающейся лужицей, едва соображающей и теряющейся в своих мыслях и окружающем пространстве. Единственное, что имеет значение, — Минхо, оставшийся рядом с ним, а не последовавший вместе с остальными на улицу. Минхо, который сейчас слегка гладит его по волосам, ненавязчиво и словно даже не замечая, который что-то рассказывает своим прекрасным голосом, — в смысл слов Джисон не вслушивается, просто наслаждается. Наверное, он так и уснул бы, поддавшись усталости, но до слуха доносится имя Хёнджина, и Хан начинает смутно припоминать, ради чего он вообще тут оказался. Какой-то тупой спор, если честно, но уязвлённая гордость не даёт просто забить, чтобы завтра даже не вспомнить. Джисон оглядывается по сторонам, ища взглядом высокую фигуру Хвана, и замечает, как тот, зайдя с заднего двора, направляется на кухню. Удачный момент, однако. Хану почему-то хочется, чтобы Хёнджин увидел абсолютно всё. Кому он что пытается этим доказать, он не знает и, игноруя плохое предчувствие, тянется к мягким губам Ли, растянутым в улыбке. Хёнджин, пошатываясь, появляется на кухне через пару секунд, но просьба достать апельсиновый сок так и остаётся незаконченной. — Какого… хрена? — Джисон лишь победно ухмыляется, замечая опустошенность на вмиг посеревшем лице Хёнджина, и бросает ему победный взгляд. — Минхо, что, блять, происходит? Ли, едва отойдя от шока, буквально отпихивает Джисона от себя, смотря нечитаемо, и утирает ладонью рот, не переставая что-то бормотать себе под нос. — Джинни? Прошу, дай я объясню… Осознание, что он только что натворил, сваливается на Хана неподъёмным грузом и пригвождает к стулу, не давая и пошевелиться. Губы всё ещё горят от поцелуя, о котором он грезил все эти годы, но вместо радости он ощущает лишь отвращение к себе и подкатывающую к горлу тошноту. Под разбитый голос Хёнджина и растерянный — Минхо, под тихие всхлипы и звук бьющегося стекла от выпавших из рук Хвана стаканов, Джисон понимает, что разрушил сейчас жизнь двух дорогих людей из-за своей проклятой упрямости и отравившей сердце зависти. Ликс с Чонином забегают в улицы, крича что-то про начавшийся дождь, вскоре заходят Чан с Чанбином, но Хан словно и не видит их — перед глазами всё ещё стоит разбитый взгляд Хёнджина и застывшее в глазах «за что?». Спор зашёл слишком далеко.

***

Долгие три месяца Ли Минхо держался. Находил надежду во всём, пытался верить в лучшее, ждал хоть малейшей весточки от того, кого всегда ласково звал Джинни. Принимать тот конец, кривой, ломаный и до боли неправильный, не вписывающийся в их жизнь, он не хотел. Такого просто не могло быть. Они не могли расстаться навсегда. Ли продолжал хранить в сердце надежду на то, что у них получится вместе склеить осколки их прошлого, даже тогда, когда слышал чужой голос в трубке, когда Хёнджин обращался к кому-то другому ласково, явно улыбаясь своей особой улыбкой, которая влюбила в себя его, Минхо, ещё давно. Пусть. Он ведь слышал его голос, искренний, не спрятанный за наигранной радостью. Сломленный, хриплый не то от усталости, не то от недосыпа, но всё ещё до боли родной. Невыносимо было находить безысходность между слов и не иметь возможности оказаться рядом, позволить дать волю слезам, спрятав лицо на своём плече, невыносимо было осознавать, что сейчас он, Минхо, ничем не может помочь. Если бы только Хёнджин зашёл тогда на кухню Чанбина на минуту позже, если бы только сам Ли не дал случиться тому, что произошло, то сейчас между ними была бы не эта обнажаемая в бесцветном голосе правда и тысячи километров замёрзшего льда, а зимние истории о подготовке к Рождеству и любимый обоими запах корицы. Наверное, всё было бы проще, будь виноват кто-то один. Но винить приходилось жестокий юмор судьбы, из-за которого Минхо вмиг потерял лучшего друга и любимого парня, из-за которого все мостики, которые долго и упорно выстраивались совместными усилиями, полетели к чертям, оказавшись полностью разрушенными. Джисон извинялся, искренне извинялся, пытался как-то помочь, но всё было тщетно: с Хёнджином их и без того натянутые отношения испортились окончательно, чтобы он мог как-то повлиять на него, а с самим Минхо Хван просто не выходил на связь. Не отвечал даже на попытки заговорить, отправляя в ответ заезженное до жути «всё нормально», а после и вовсе оставляя сообщения непрочитанными. Хо уже даже свыкся: привык первым проверять утром телефон на наличие новых сообщений, перечитывать диалоги и пересматривать фотографии, собранные аккуратно в одной папке. И всё же плотное расписание и высокие нагрузки делали своё дело: мысли о чувствах уходили на задний план, сил на самокопание не оставалось, а с Джисоном сгладились некоторые углы, ведь работать в одном юните, не разговаривая друг с другом или вставляя палки в колеса, невозможно. Так было правильно, наверное. И Джинни был прав, когда говорил, что порознь будет лучше, когда обрезал все нити между ними, когда сбежал на улицу, отпихивая пытавшихся остановить его друзей. Так было правильно, пока три недели назад Феликс не остановил его на выходе из раздевалки после вечерней тренировки с вопросом, что случилось и почему за эти месяцы Минхо сам на себя стал не похож. Надо же, он даже не думал, что у него на лице всё написано. А после суматоха из-за конкурса, приправленная неосторожно выпущенными из-под замка чувствами, репетиции едва ли не до полуночи и вечные опоздания и ошибки Джисона, каждая из которых больно резала где-то под сердцем. Хёнджин бы не допустил их. Хёнджин бы сделал куда лучше. В голову всё время лез слишком хорошо запомнившийся ещё со времён новогоднего марафона Гарри Поттера, который они с Джинни устраивали два года назад, вопрос, и Ли с удовольствием задал бы его. Как Хан вообще смеет стоять там, где стоял он? От абсурдности хотелось смеяться. А Джисон, кажется, и сам готов был хоть в задние ряды на коленях проситься, лишь бы не занимать центральное место Хвана. Вот только господину Сону было абсолютно всё равно на личные разборки учеников. Минхо слабо помнит их тогдашний с Ликсом разговор: без соджу явно не обошлось, и наутро в голове осталась лишь холодная пустота. Стало, правда, легче: не потому что отпустил — потому что впервые за долгое время ощутил, что не остался совсем один со всем этим. Зато сейчас становится лишь тяжелее с каждым днём, и даже солнечная улыбка Феликса уже не скрашивает тоску. Минхо был бы рад выговориться, рад был бы рыдать в подушку ночами или снова потащиться в бар, заглушая боль высоким градусом алкоголя, но вместо этого все эмоции исчезли, будто их никогда и не было. Как вообще можно что-то чувствовать? Зачем чувствовать? Зачем любить, если любовь нахрен никому не нужна и заканчивается красующимся на последней странице «черный список»? Как бы слова Феликса про недоразумение не давали надежду, больше Минхо этому не верил. Зачем, если потом будет ещё больнее?

***

when the party's over — Billie Eilish

12.08

— Скажи, что это мне просто приснилось, хён, прошу. Чан молчит. Хёнджину ответ и не нужен — по воцарившейся в комнате неуютной тишине и так понятно, каким он будет. Хван плохо помнит, что было вчера вечером, как он оказался дома у Чана и чем завершилась вечеринка. Вернее, вообще ничего не помнит, кроме злополучного поцелуя Джисона с Минхо. Отвратительная картинка стоит перед глазами, невероятно чёткая, слишком настоящая, чтобы быть плодом попавшего под действием алкоголя воображения. Чан ставит принесённый завтрак на прикроватную тумбочку и аккуратно присаживается рядом, касаясь рукой горячего лба: — Ты, кажется, всё же заболел вчера. Зачем вот было сидеть под дождем, а? Хёнджин вопросы игнорирует и продолжает пялиться на рисунок на обоях, выпадая из реальности. Лучше бы он просто потерял память, честно. Когда ко всему прочему он вспоминает детали их с Джисоном спора, хочется просто утопиться где-то в грязных лужах, которые сейчас покрывают все дороги. Он ведь сам предложил это. Он. Зачем и ради чего, Хван не знает. На что он вообще надеялся? Задеть Джисона? Доказать себе, что лучше Хана? Убедиться, что для Минхо существует лишь он один? Ответы на эти вопросы едва ли имеют значение сейчас. Какая, к чертям, разница, если он сам разрушил всё, что они с Минхо так трепетно строили уже много лет? Грудную клетку сдавливает смесь из разочарования и горькой обиды, и Хёнджин даже не уверен, на кого злится больше: на себя, который устроил всё, на Джисона, который согласился, или на Минхо, который позволил этому произойти. Так или иначе, виноват лишь он сам. Боже, почему нельзя просто отмотать время назад? Хёнджин закрывает лицо руками и сам не замечает, как начинает плакать. Слёзы просто катятся по щекам и впитываются в растянутую футболку Чана, видимо, одолженную у него вчера, так как собственная промокла под дождём, а в горле так и стоит мерзкий комок, не дающий сделать и вдоха. — Я не знаю, что со всем этим делать, хён. Он ведь… Я… Я виноват, боже, как я мог быть таким идиотом. Хён, скажи, что мы можем исправить всё, — сбивчиво шепчет Хёнджин, пока Бан молча сидит рядом, позволяя уткнуться себе в плечо. — Поговори с Минхо. Думаю, вам есть, что сказать друг другу, — Чан, если честно, вообще не знает, как себя вести с таким Хёнджином и что говорить. Что вообще люди делают в таких ситуациях? — Позвони ему, слышишь, Джинни? Вчера он места себе не находил. Чан аккуратно поднимает со смятого одеяла телефон и протягивает его Хвану, положив руку на плечо. Тот мнётся, неуверенно открывая чат с Минхо. В глаза как назло бросаются сердечки, которыми они развлекались вот буквально вчера. Как вмиг всё стало таким сложным и запутанным? Чан-хён, безусловно, прав, думает Хёнджин, им точно надо поговорить. Но страх быть отвергнутым берёт верх. А Минхо точно не простит его, если узнает, такое не прощают. Пока, сомневаясь, Хёнджин всё никак не может решиться написать хоть слово или позвонить, звонит мама, говоря, что купила билеты на самолёт на следующую неделю. Чан следит за напряжённой складкой меж бровей и мрачнеет с каждой секундой этого разговора — судя по всему, Хван решил что-то для себя, и едва ли это решение, принятое в спешке и на эмоциях, будет верным. «Прости меня, Хо, но, я думаю, нам правда стоит закончить все сейчас. Я не виню тебя, правда, но в одиночку нам будет лучше. Я уезжаю через неделю…» Отправлено. — Знаешь, спасибо Джисону. Нам бы всё равно пришлось расстаться, — опережая вопрос Бана, сухо произносит Хёнджин. — Лучше так, резко, чем тянуть с иллюзией отношений на расстоянии. Голос звучит абсолютно ровно, словно Хван полностью свыкся с таким решением. На деле же — он всеми силами старается не показать своих слёз, предчувствуя подступающую истерику. Он не готов расставаться, вообще не готов. За десять лет знакомства, три из которых они встречаются, Минхо стал частью его самого. Самой важной частью, понимает Хёнджин, той, без которой он сам становится пустым. Расстаться — уничтожить себя изнутри, и далеко не факт, что когда-нибудь получится собрать то, что останется. Отчего-то он уверен, что Ли сейчас полностью разделяет его чувства. Вот только чтобы начать разговор, нужна смелость посмотреть в глаза и рассказать всё с самого начала. Не Джисон ведь виноват в том, что Хван предложил это тупое пари, не Минхо виноват в том, что не догадывался о чувствах Хана и его намерениях. Нужна смелость, чтобы извиниться и быть готовым принять решение Ли, каким бы оно не оказалось. Хёнджин же вместо этого решает просто бежать — от разговоров, от извинений и объяснений. От самого дорогого человека, которому слишком боится посмотреть в глаза. Чан пытается сказать что-то ещё, но Хёнджин прерывает его попытки, резко поднимаясь с кровати. — Спасибо, что забрал вчера, хён, — хрипло произносит он, чувствуя, как начинает кружиться голова от температуры: всё же Бан был прав, и проведённые под дождём полчаса вылились в простуду. — Я, наверное, пойду, не хочу тебя стеснять. Мои вещи ведь уже высохли? — Хван неловко мнёт низ белой футболки и подтягивает трико, тоже чаново. — Я не отпущу тебя домой, пока не буду уверен, что с тобой всё в порядке, — Бан заставляет парня присесть и накидывает одеяло на плечи. — Ложись и поешь пока, я сейчас принесу лекарства. И всё же подумай ещё раз, пожалуйста, о Минхо. Не принимай поспешных решений, о которых потом пожалеешь.

***

I HATE EVERYBODY — Halsey

15.08

Джисон себе места не находит с той злополучной вечеринки и тщетно пытается внушить себе, что всё хорошо. Ничерта не хорошо, и стойкое ощущение чего-то в корне неправильного не покидает ни на минуту, переворачивая все мысли вверх дном. Недосказанность давит, заставляет жить в вечном страхе непонятно чего, а ещё купаться в чувстве вины, которое подтачивает выстраиваемые каждый раз для самого себя оправдания и отмазки. Да, может, тот идиотский спор и предложил Хван, но ведь это он, Джисон, его спровоцировал, он пожал руку, принимая условия, хоть и догадывался заранее о последствиях. И всё же… [Хёнджин] «Прошу, не говори ничего Минхо. Давай оставим детали чисто между нами». Из болота собственных мыслей вырывает загоревшийся вместе с мелодией уведомления экран смартфона, с которого Джисон с удивлением читает пришедшее от Хвана сообщение. Вообще-то сам Хан и не собирался ничего рассказывать. Как бы это выглядело? «Ой, прости, Хо, но меня тут твой парень подговорил пососаться с тобой», «Сорян, но мы тут поспорили, смогу ли я заинтересовать тебя»? Правда, прокручивая в голове возможные сценарии этого сюрного разговора, Джисон и себе не мог толком ответить на вопрос, что произошло. Знал лишь одно: находиться всё время рядом с человеком, в которого до безумия влюблён несколько лет, наблюдать, как счастлив он быть с тем, кого сам на дух не переносишь, а в свою сторону слышать лишь «лучший друг» — сложно. Видеть чужие поцелуи, смотреть, как бережно Минхо касается кулона, подаренного Хёнджином, и не снимает его никогда, слышать слова о том, как сильно он, Ли, любит и как боится ошибиться и эту любовь разрушить, как боится причинить Хёнджину боль своими неосторожными порой словами, — сложно. И очень больно. И всё же… И всё же себя Джисон ненавидел за то, что своими никому не нужными чувствами разрушил дружбу с любимым человеком и, кажется, уничтожил его отношения с тем, кто был ему дороже жизни. Будь у него хоть шанс сейчас что-то исправить, он бы ни за что его не упустил. Будь он на месте Хёнджина, задавил бы гордость, прося выслушать и простить. Вот только он был на своём месте — месте лучшего друга с никому не нужной любовью. Месте того, кто, в глазах Минхо, единственный виноват во всём. Джисон глубоко вдыхает, пытаясь придумать, как бы донести эту мысль Хёнджину по ту сторону экрана, не разбив при этом телефон о стенку, но тот его опережает, одним сообщением выбивая из лёгких весь воздух. «Мы расстались».