winter falls

No Longer — NCT 127

Сессия вытягивает все силы, заставляя под конец каждого дня чувствовать себя полностью выжатым. Времени не остаётся даже на перекусы — приходится на бегу довольствоваться остывшими булочками из кофейни рядом с университетом и наскоро заваренным рамёном вместо ужина. Погода не меняется уже почти неделю: каждый день низкие, затягивающие всё небо тучи, повышенная влажность и идущие с перерывами снег и дождь. На асфальте — гололёд по утрам и грязная каша днём. Внутри примерно такое же месиво, приправленное головной болью и постоянно срывающимися нервами. Сынмин не знает, сколько ещё так протянет. Хёнджин избегает его всю неделю, а на выходных не покидает своей комнаты. В чате так и висят непрочитанными сообщения, а попытки позвонить всегда заканчиваются короткими гудками. На парах Хван вместо привычного места на задних рядах садится вперёд, а в коридорах ходит в наушниках, ясно давая понять, что не намерен разговаривать. С каждым днём совесть, сжирающая изнутри, свирепеет, и Сынмин с трудом сдерживается, чтобы не подойти, обнимая со спины, желая укрыть ото всех проблем и позволить сбросить камнем осевший на душе груз. Получить ответы на многочисленные вопросы хочется всё сильнее, и Ким уже пожалел сотню раз, что вообще полез в чужой телефон. Знал ведь, что ничем хорошим это не закончится. Без Хёнджина рядом становится одиноко, а дни тянутся бессмысленно, так и оставаясь серыми и наполненными лишь университетской рутиной. За всю неделю они перебросились лишь парой слов, и то из-за группового задания, для выполнения которого профессор поместил их в одну команду. Как бы он ни пытался, заговорить с Хваном не получается — тот просто уходит, будто и не замечает, будто Ким Сынмина просто нет. Обида мешается с разочарованием в себе и ревностью, и всё это заставляет мучиться в догадках и топить себя в жалости к себе. Что, если Сынмин был просто запасным вариантом? Что, если все те «люблю», что Хёнджин повторял часто, все его объятия и милые жесты заботы — что, если всё это было лишь ложью? Сынмин долго повторял себе, что так быть просто не могло. А потом вспоминал горькую улыбку, которая проскальзывала иногда на любимых губах, грустный взгляд, который Хван старательно прятал за игривыми искорками. Вспоминал, как вечерами он подолгу стоял на балконе, смотря на городские огни, как иногда просыпался ночью в слезах, — Сынмин тогда старался обнять его, даже не подозревая, что так делает лишь больнее. Ким бы и рад иметь возможность хоть как-то помочь ему, вот только для этого им надо хотя бы поговорить, а Хёнджин ясно давал понять, что не хочет никаких бесед. В конце концов, переживания превращаются в злость, и всё чаще приходит мысль, что раз Хвану настолько на него наплевать, что он даже не удосуживается объяснить, что, чёрт возьми, происходит, то пора бы просто разойтись с ним, а не терпеть эту унизительную неопределённость. Этой мысли очень хочется поддаться. Пока, конечно, Сынмин не вспоминает, как самолично поставил точку в чужом разговоре и умолчал об этом, прекрасно понимая, что скорее всего сам стал причиной такого состояния старшего. Возможность поговорить появляется лишь тогда, когда Сынмин застаёт Хвана в коридоре общежития с собранными чемоданами. О том, что уже завтра начало каникул, он вспоминает далеко не сразу — вся сессия проходит как в тумане, и Сынмин просто теряется во времени, определяя дни недели и числа по экзаменам. Хёнджин отчего-то вздрагивает, замечая Кима, но не прячется в наушниках, как обычно. — Думаю, мне надо рассказать тебе кое-что, Сынмин.

***

Несмотря на дикую усталость и сон по два часа на протяжении недели, Хёнджин благодарен сессии как никогда. Куча накопленных долгов и необходимость фактически заново изучать весь курс по предметам за семестр не дают времени на самокопание. Времени в принципе не остаётся ни на что, а голова под конец дня просто раскалывается от потока информации и постоянного стресса. Надеяться приходится только на себя, и всё пренебрежение учёбой в течении семестра сейчас выливается в не самые приятные последствия. Половина тем едва ли не по каждому предмету оказываются вообще незнакомыми, а проходить их самостоятельно и в такой спешке — просто ад. Даже библиотекарь начинает смотреть сочувственно на первокурсника, который просиживает за книгами до закрытия библиотеки и к концу экзаменационной недели выглядит немногим лучше призрака. От Минхо по-прежнему нет ни весточки, хотя в сети он появлялся, и означать это могло лишь одно — чёрный список: сообщение ведь так и висело недоставленным, теперь уже под отметкой красного восклицательного знака. Хёнджин старался не думать об этом, но против его воли мысли постоянно возвращались к Ли и их расставанию, к тем месяцам, которые они провели под огромным знаком неопределённости, к тому, почему же Минхо решил набрать его. Почему теперь отправил в чс. Надежда на то, что у них получится исправить ошибки и снова попробовать быть вместе, теперь оседала пеплом и отравляла чувства, ехидно напоминая, кто приложил к этому руку. Если бы Хван не повёлся на провокацию в тот вечер, если бы просто проигнорировал откровенные подначивания Джисона или же просто поговорил с ним… Теперь сожалеть было слишком поздно. В четверг звонила мама, сказав, что приобрела ему билеты. Ещё месяц назад Хёнджин бы что угодно сделал, чтобы не возвращаться в Корею, теперь же он не знал. Там — Минхо. Что, если у них получится случайно столкнуться? Отчего-то казалось, что стоит им увидеться вживую, как многое решится. Наверное, потому что в словах Хёнджин никогда не был силён, а через телефонный разговор не покажешь чувств иначе. И снова ложь. Хван настолько привык топить себя в ней, что даже перестал замечать, как обманывал себя, сбегая от проблем. Ему всегда не хватало решительности и смелости, и почти каждый раз лишь благодаря Минхо и его терпению они преодолевали сложности. Ли помогал советами и всегда шёл на компромисс, не давал беспомощно опустить руки. Сейчас же Хёнджин как никогда ощущал полное одиночество и абсолютное незнание, что делать. Совесть грызла изнутри, а груз вины на плечах лишь увеличивался, заставляя ненавидеть себя и свою проклятую слабость. Перед Сынмином было до жути стыдно, и как начать разговор, Хван не имел никакого понятия. Он даже не был уверен в собственных чувствах к своему, как привык его называть за пять месяцев, парню. Парню, надо же. Будто хоть кто-то когда-то будет способен вызвать все те же чувства, которые вызывал Минхо даже на расстоянии. Правда, пока их с Ли связь казалась разорванной, играть в счастливые отношения было даже приятным — Хёнджину нравилось, как Ким заботился о нём, как трепетно относился, как помогал всегда. Теперь же, оглядываясь на их недолгие пять месяцев, Хван понимал: в ответ на ласку и тепло он Сынмину не давал ничего. Боже, как можно пасть так низко, чтобы использовать того, кто тебя любит, чтобы забыть чувства к тому, кого любишь ты сам? Вот только забыть чувства к Минхо не удавалось, и с каждой мыслью о нём они лишь снова оживали, нанося новые и новые шрамы сердцу. Любовь к Минхо всегда была константой в его жизни. Раньше она придавала сил и порой была единственным стимулом двигаться дальше. Раньше любовь возносила к небесам, даря невероятное счастье от каждого разделённого на двоих мгновения. Сейчас эта любовь душила сожалениями и прибивала к земле чудовищными ошибками, заставляла в каждой мелочи видеть отражение Ли и желать сильнее всего оказаться с ним рядом, в его тёплых объятиях. Как больно — желать невозможного. Хёнджин так запутался в себе, в эмоциях, что накрывали с головой, расшатывая и без того едва живую нервную систему, в чувствах и своих поступках. И снова презирал свою трусость и нерешительность — вылет был назначен уже на сегодня, а поговорить с Сынмином он так и не смог, несмотря на угрызения совести. Чемоданы собирал как на автопилоте — просто закидывал всё подряд, чудом уместив все вещи, а мыслями был за тысячи километров, на маленькой кухне в уютной однушке Ли Минхо. Судьба определённо имела отменное чувство юмора, раз с Кимом решила столкнуть его в самый неподходящий момент. Что ж, может, оно и к лучшему. Может, хоть немного удастся облегчить тот неподъёмный груз на сердце. — Думаю, мне надо рассказать тебе кое-что, Сынмин, — сухо, максимально аккуратно, чтобы не выдать внутренних переживаний и не разрыдаться прямо в коридоре общежития. До времени отъезда из кампуса есть всего лишь час, и Хёнджин очень надеется успеть. Они идут в кафе молча, не обмениваясь ни словом. Хван даже не смотрит в сторону спутника — пустым взглядом разглядывает покрытие слякотью тротуары и кусочки снега на носках сапог. В этой кофейне они бывали довольно часто и успели изучить почти всё меню. Правда сейчас нет желания ни брать любимый латте, ни заказывать брауни. Хван просит обычный горький американо, и его же заказ повторяет Сынмин. Как начать беседу, Хёнджин не знает: смотрит на людей, сидящих за другом столиками, на рождественские украшения на окнах, на нервно постукивающие по столу пальцы Кима. Посмотреть ему в глаза Хван так и не решается. — Мы так и будем молчать? — не выдерживает в конце концов Сынмин. Как бы он ни старался, но раздражение всё равно слышно в голосе, и Хёнджину хочется исчезнуть где-то в своей толстовке, рукава которой он теребит вспотевшими от волнения ладонями. Да уж, когда волноваться заставляли мысли о предстоящем свидании, всё было намного проще. (Нет). «Что, Хван, трусить у тебя в крови, да? Слабо перестать убегать от проблем и принять, наконец, ответственность за последствия своих действий? Ты жалок, Хёнджин-и». — Не знаю, как начать этот разговор, — неуверенно начинает парень, стараясь заглушить полный презрения голос Джисона в голове. Он упирается взглядом в наклеенный на стекло минималистичный логотип кофейни. — Прости, что так долго откладывал его. И что избегал тебя — тоже. Хван делает паузу, и Сынмин прикладывает руку ко лбу, представляя, сколько ещё продлится это: — Дай угадаю, у тебя есть кто-то, кто остался в Сеуле? — он закатывает глаза, откидываясь на спинку мягкого кресла. Делает глоток кофе, чувствуя, как горечь от напитка мешается с горечью от осознания, что он сам был лишь заменой кому-то другому. Кому-то, кого, наверное, Хёнджин действительно любит. Тянуть этот неприятный разговор не хочется. В кафе за любимым столиком неуютно, а ненавязчивая мелодия, доносящаяся из колонок, режет слух. Воздух вокруг них по ощущениям тяжелеет, становится липким и давит на виски. Ким уже не уверен, что хочет продолжения; хочется просто завершить всё как можно скорее и выйти на свободную улицу. — Мы знаем друг друга десять лет… — глухо рассказывает Хван, продолжая пялиться в окно позади Сынмина пустым взглядом. Погружаться в воспоминания больно. Видеть, как на каждом счастливом моменте, начиная с робкого «привет», которое Минхо сказал на первом занятии неловкому восьмилетнему мальчику, расползается огромное чёрное пятно, отделяющее их прошлое от одинокого настоящего, больно. — Мы поссорились за неделю до моего отъезда. Поспорили с приятелем, ну и… Я сам виноват в этом. Хёнджин замолкает и опускает взгляд, смотря на руки, сложенные на коленях. Низ свитера уже весь мятый. Сынмин чувствует, как что-то внутри колет у сердца: он ведь тоже приложил к этому руку. — Недавно он звонил мне, и мы… Хёнджин говорит что-то ещё, но Сынмин уже не слушает. Слышит лишь, как ломается голос, видит, как опускаются плечи, как щёки начинают блестеть от слёз, которые Хван утирает рукавом; чувствует, что сейчас тот обнажил себя, предстал без всякой защиты и без всяких масок. Странно видеть, как тот, кого ты привык знать самоуверенным и сильным, сереет на глазах, смотря так пусто, в полной растерянности, что делать дальше. И страшно: Сынмин видел Хёнджина разным, но плачущим — первый раз. — Я так и не объяснил ему ничего. Он, наверное, винит себя. Зная его, он не простит себя, думает ведь, что из-за него я тогда сбежал, — вымученный монолог прерывается всхлипом, и Хёнджин снова тянется потрёпанным рукавом белого свитера к лицу, растирая слёзы. — Прости, Минни, я не должен был на тебя это вываливать. Прости… прости, что так поступил с тобой. Я так запутался… Сынмин не знает, что сказать. Над их столиком снова повисает тишина, в которой, несмотря на рождественские песни, негромко включенные в заведении, отчётливо слышно сбитое дыхание и тихое шмыгание. С опухшими глазами и покрасневшим носом, с прилипшими ко лбу тёмными прядками чёлки, с подрагивающими руками — Хёнджин выглядит таким уязвимым. Странно, что совсем не ощущается обида, которая ещё недавно засела в мыслях. Не покидает лишь горькое послевкусие сожалений и оставшихся в прошлом воспоминаний, но с плеч словно камень падает. Ким тянется рукой через столик, перехватывая чужую холодную ладонь, и накрывает теплом своей, переплетая пальцы, как всегда любил делать. — Спасибо, что рассказал, Джинни. И… Знаешь, может, стоит попробовать объяснить всё ему? Хотя бы тебе станет легче. Хёнджин поднимает заплаканные глаза, а Сынмина как в сердце простреливает. В этом взгляде столько боли и такая робкая надежда, едва виднеющаяся за страхом и сожалением. Ему с трудом удаётся сохранить голос ровным — перед глазами словно в замедленной съёмке проносится то сообщение, отправление им самим из-за такой глупой ревности. Как же лицемерно. Возможно, если бы он, Ким, не вмешался тогда, если бы только не поддался эмоциям, а просто спросил, может, тогда бы Хёнджин не плакал сейчас. «Надо рассказать ему», — думает Сынмин. Хёнджин должен знать. Пускай даже после этого он его возненавидит. В конце концов, Сынмин и сам бы не простил подобного. «Надо рассказать» так и остаётся где-то в мыслях — озвучить его Ким не решается, как бы не скребли на душе кошки и не разъедало изнутри чувство вины. — Ты правда не злишься? Прости, Мин. Боже, я ужасно поступил с тобой, ты не заслужил этого, точно, — Хван нерешительно обнимает в ответ, тыкаясь носом в шею. «Если кто и поступил ужасно, то это я». — Ты не выбирал чувства, Хёнджин. — Ты прав, наверное. Мне правда надо будет с ним поговорить. Надеюсь, ещё не слишком поздно и я смогу с ним связаться, — Хван снова мрачнеет, пряча взгляд. — Кажется, он кинул меня в чс, — красивые губы кривятся в болезненной усмешке. Сынмин каменеет, лишь рука механически продолжает поглаживать напряжённую спину. — Прости, Джинни, прости… — вырывается само собой, словно всё нутро требует обнажить такую грязную правду. Ким напряжённо сглатывает и, лишь заметив непонимающий взгляд, добавляет: — за то, что не могу тебе помочь или исправить что-то. Мне жаль, что так вышло. Хёнджин кладёт руку на его щеку и смотрит в глаза с тоской: — Тебе не за что извиняться, Минни. Наоборот, спасибо, что выслушал. Мне действительно стало легче. Если кто тут и должен извиниться, то это я. В кольце тёплых рук Хёнджин постепенно успокаивается, чувствует, как перестаёт рваться из груди сердце, как прекращаются слёзы, из-за которых уже щиплет глаза и болит голова, как внутри снова зарождается надежда. Прерывает их будильник — телефон противно вибрирует на столе, а позитивная песенка бьёт по ушам, совсем не вписываясь в общую атмосферу. Хван резко вздрагивает и суетливо отстраняется, принимаясь одеваться и вытаскивать из-под столика чемодан: — Чёрт, я должен был выйти отсюда полчаса назад. Нет, нет… Только не опоздание. Автобус же до аэропорта и так редко ходит, — он пытается быстро завязать шарф, что получается из рук вон плохо. — Я вызову тебе такси, не переживай. И не протестуй, — не даёт Сынмин вставить и слова, когда Хёнджин порывается возразить, — ты точно опоздаешь, если будешь своим ходом добираться. Они оплачивают счёт и направляются к двери, последний раз вместе оглядывая милый дизайн кофейни. Хёнджин нервно оглядывается в поисках машины, чувствуя себя очень неловко из-за всей этой ситуации. Куда проще, наверное, было бы, если бы Сынмин просто послал его: на то ведь есть такая веская причина. Тогда, может, это уничтожающее чувство слабости и неприязни к себе не было бы так сильно. Жёлтая машина останавливается прямо у дверей заведения, и Хван тянется рукой к ручке двери, когда её перехватывает Сынмин. — Мне надо сказать тебе кое-что, Джинни, — что-то внутри толкает на этот шаг, не давая шанса отложить на потом. — Пож- — Прости, Минни, если я задержусь ещё хоть на минуту, могу пропустить самолёт. Скажешь потом в смс? Я напишу, как приеду, хорошо, да? И… Спасибо тебе большое за всё.