winter falls

Хёнджин уходит, звенит колокольчик, когда закрывается дверь кафе, а Сынмин так и продолжает стоять, всматриваясь в удаляющиеся очертания такси, уносящего на километры ставшего дорогим человека. В этом году они уже едва ли увидятся, даже если и проведут каникулы в одном городе. А в следующем… А в следующем «их» уже не будет. Не нужно быть гением, чтобы понять: сегодня между ними поставилась точка, завершившая их историю. Любил ли Сынмин по-настоящему? Он не знает. Плохо разбирается в человеческих чувствах и в химических реакциях, которые происходят в мозгу, когда те самые чувства прорастают в душе. Знает зато точно, что сейчас, когда Хёнджин ушёл, в груди стало слишком пусто. Тупая боль в области сердца не хочет утихать, наоборот, она растекается по венам, подкидывает картинки воспоминаний в голове, которые снова оживают за зажмуренными веками. Капля фисташкового мороженого на щеке, оставленный на прикроватной тумбочке фантик от сникерса, крошечные царапины на аккуратных пальцах от подаренного букета роз, полароиды, развешанные над кроватью, смятые клеточные оборвыши записок с обязательным сердечком в конце, исписанная маркерами белая футболка, просто потому что «Неужели тебе не надоел этот скучный белый, Минни?», пар от какао, запах шампуня в шёлковых волосах… Все эти мелочи, словно драгоценные камни, проносятся в мыслях, сияют гранями, наполненными всеми цветами эмоций, расцветают, радужными солнечными зайчиками пляшут на трещинах на сердце, скатываются слезами по щекам. Сынмин не знает, что такое любовь, а заученное для профессора по философии определение из учебника совсем не помогает. Но почему-то ему кажется, что именно она сейчас засохшими шипами роз из того самого букетика, подаренного Хёнджином на первом свидании, впивается в сердце, оставляя кровоточащие ноющие порезы, которые, может, и затянутся, но никогда не исчезнут полностью. Именно это плескалось на дне затуманенных слезами глаз, которые Хёнджин прятал, опуская взгляд в пол или пялясь на прохожих за окном. В дрожащих руках, опущенных уголках губ, — самых любимых, таких тёплых, что стоит их коснуться, как весь холод зимы исчезает, — в тоске, насквозь пропитавшей усталый голос, жила именно любовь. Сейчас Сынмин понимал это как никогда ясно. Раненая, повидавшая многое, неидеальная и сломанная, но всё ещё любовь, отданная, правда, вся без остатка другому человеку. Сынмин пытается найти в недрах своих чувств ненависть, обиду, что угодно, что позволило бы почувствовать себя хоть немного лучше, но вместо это натыкался на бесконечное сожаление и горькое смирение. Так уж случается, что человек не управляет чувствами. Случается, что он просто не может в них разобраться, найти в том огромном запутанном клубке ту самую ниточку, которая приведёт к ответу. Случается, что единственный верный путь стирается за внушёнными себе мыслями и самообманом. Хёнджин не виноват, что всё так вышло, не виноват, что его чувства к Минхо, чьё имя он так бережно произносил, словно одним неверным звуком мог разбить, как хрупкую хрустальную реликвию, всё ещё живут в нем. Вместо ненависти к Хёнджину, которую, Сынмин понимает, он никогда не сможет ощутить, поднимается ненависть к самому себе, заставляя почувствовать себя таким грязным и жалким в мгновение. Вместо того, чтобы просто поговорить, задать беспокоившие вопросы, как только они появились, принять правду, какой она была, он предпочёл грубо влезть в чужую жизнь, даже не подозревая об истории, чью канву повествования нарушил. Любовь не прощает лжи. И Хёнджин едва ли простит, когда узнает. И всё же что-то заставляет Кима достать дрожащими пальцами телефон из заднего кармана джинс и набрать несколько строк, избегая смотреть на счастливо улыбающееся лицо на иконке контакта. Он долго не решается нажать на «отправить», пока, наконец, не посылает сообщение, молясь, чтобы не опоздал со своей правдой.

***

15.08

«Мы расстались», — ещё одно уведомление. Хан так и не решается открыть чат — читает с экрана блокировки, не веря в происходящее. Часть его в этот миг ликует, подкидывая идиотские мысли в стиле «Может, это твой собственный шанс?», но их Джисон быстро затыкает обратно. Вместо этого волнами накатывают отрицание и полное непонимание реальности. Расстались? Минхо и Хёнджин? Паршивое, выскребающее всю душу чувство никуда не девается — напротив, усиливается. «хорошо». «то есть нет». «какого хрена, Хван?» Джисон чувствует, как внутри начинает закипать злость. Пальцы крепче сжимают телефон, словно хотят сломать несчастный гаджет, а в улыбающееся фото чёртового Хёнджина хочется плюнуть. Вместо этого Хан делает то, на что никогда бы не пошёл, — нажимает кнопку вызова, не желая растрачивать время и нервы на тыкание по клавишам. — Ты охуел, Хёнджин? Ещё что придумаешь? — начинает он, игнорируя и настороженное приветствие, и попытки вставить хоть слово. Кажется, всё напряжение, копившееся последние несколько дней, теперь прорывается наружу разрушительным цунами, и сдерживать его в этот раз Хан однозначно не намерен. — А поговорить с ним ты не хочешь? — Не могу. — А как, по-твоему, я должен ему это объяснить, а, Хван? Тем более твою ебанутую идею? Откуда я должен знать, что за хрень сидела у тебя в мозгах в тот момент? — кричит Хан, совершенно наплевав на открытое окно и то, что его запросто могут слышать соседи и прохожие. Хёнджин несколько секунд молчит, словно отходя от шока, а после надменно — и, Хан уверен, снова изогнув в наигранном вопросе бровь, — говорит: — Не ты ли провоцировал меня, Хани? И разве не этого ты всегда добивался? Ничего, теперь я тебе не помешаю, — ядовито выплёвывает он, но почему-то вместо желчи Джисон слышит в голосе лишь бесконечную боль, которая вмиг приводит его в чувства: поорав друг на друга, они точно ничего не решат, только усугубят и так шаткое положение вещей. — Прости, Хёнджин, — примирительно начинает он после глубокого вдоха. — И всё же я понимаю, что тебе неприятно было увидеть меня с ним, но ведь это не он полез ко мне с языком, а я к нему. И да, ты прав, я люблю его, очень давно люблю, — говорить это неловко, странно, тем более Хвану, которому, Джисон был уверен, он бы точно ни за что не рассказал ничего личного. Забавно всё же объединяют общие секреты. — И я представляю, в каком он сейчас состоянии, и именно потому, что я его люблю, я не хочу видеть его разбитым и обвиняющим себя во всём. Понимаешь, блять, Хёнджин? Он не меня винит, а себя. В том, что изменил тебе и обидел тебя. Ты хренов эгоист, который даже не думает о чувствах других. Наступает неуютная тишина. А после в трубке снова слышится холодный голос, в котором Джисон не может найти ни капли чувств и искренности: — Я уезжаю меньше, чем через неделю, это раз. И я не хочу мучить Минхо отношениями на расстоянии, тем более с разницей в четырнадцать часов и моей занятостью. Как ты себе представляешь это? Тут не то что поговорить, даже доброго утра нормально не пожелаешь, — звучит слишком логично, слишком вычурно, но голос всё равно надламывается в конце, и понять, что это лишь очередная маска, не составляет никакого труда. — А во-вторых, я не хочу впутывать в это тебя и ещё больше портить вам дружбу. Ладно, я смирюсь с тем, что он пошлёт меня, в конце концов, я и виноват, но не думаешь ли ты, что тебя он погладит по головке? Джисон тяжело вздыхает. Весь запал просто пропадает, остаётся лишь горькое разочарование на кончике языка, а ещё вопросы, очень много вопросов, на которые Хван почему-то отказывается давать хоть сколько-нибудь честный ответ. — Есть хоть кто-то, кому ты не лжёшь? Хоть себе самому? — Хан в упор не понимает, как можно верить в этот бред. Неужели Хёнджин на полном серьёзе готов сдаться и просто выкинуть в мусорку всё, что связывало его с Ли? Неужели Минхо настолько неважен для него, что даже побороться за отношения и спасти их Хван не хочет? — Ты трус, ты просто сраный трус, Хван Хёнджин. Ты так просто готов отказаться от всего? Ради чего? Ты даже, блядь, попробовать объясниться не хочешь, предпочитая прятаться за заботой обо мне. О, боже, как у тебя язык-то на такое повернулся, учитывая то, как ты меня не выносишь. — Ты ничего не знаешь, — судя по голосу, Хёнджин едва не плачет, но сейчас Джисону как-то совершенно всё равно. — Что я не знаю, к чёртовой матери, что?! То, что Минхо из-за тебя себе места не находит с того дня? Ты не видел его. Не видел его глаза в момент, когда он понял, что ты всё видел. Ты даже вечером тогда смылся, а я наблюдал, как он сидел и плакал на балконе, выкуривая одну за другой. А он, на минуточку, вообще к сигаретам не притрагивается никогда. Не думал, что не один ты у нас такой страдающий? По своей же, причём, вине? — Хёнджин упрямо пытается вставить что-то ещё, но Джисон, если честно, так устал от этих оправданий, держащихся на самообмане. Он делает глубокий вдох, проводя ладонью по лицу, а после продолжает уже спокойнее: — Ты ведь даже не знаешь, как много он говорит о тебе, — в уголках глаз начинает скапливаться влага, и Джисон поднимает голову к потолку, не желая показывать своих слёз даже самому себе. — Не представляешь, сколько ты значишь для него. Хван на том конце трубки молчит с минуту, а после несколько раз неудачно пытается начать предложение, пока не выдаёт какое-то слишком усталое и сочащееся ложью: — Я много думал над этим, и так правда будет лучше, — и, опережая Хана, уже намеревавшегося возразить, добавляет: — И лучше бы тебе держать язык за зубами. Не думаю, что Минхо обрадуется, узнав о том, что его лучший друг в него влюблён и сам был далеко не прочь побыть с ним, если ты понимаешь, о чём я, Джисон-и. — Как тебя земля носит, Хван? Не тошно от себя? — только успевает презрительно выплюнуть Джисон прежде, чем звонок обрывается короткими гудками.

***

— Поднимайся и поехали, хён. Хёнджин прилетает сегодня, — не сдаётся Феликс. Мама Хёнджина позвонила ему вчера, попросив встретить его в аэропорту. Сама она была в командировке в Пусане, из которой должна вернуться послезавтра, и пусть Хёнджин, по её словам, знал об этом, и самостоятельно добраться до дома не было для него чем-то сложным, всё равно попросила друзей быть сегодня там. Занятно, однако, думает Ликс, перехватывая руку старшего и не давая ему уйти, а Хёнджин, видимо, вообще ничего не рассказывал, иначе его мама наверняка бы знала, что от былой крепкой дружбы в их компании осталось лишь название. — Не хочу показаться грубым, но отвали от меня уже. Сколько раз мне сказать, что я никуда не поеду? — заводится Минхо, кусая губу, чтобы не наговорить ещё больше лишнего ни в чём не виноватому Феликсу. Просто несколько недель без нормального сна и не покидающее мыслей беспокойство вкупе с полной разбитостью лишают привычной выдержки. Поехать хочется. Невероятно хочется, и Минхо готов проклясть сейчас эту ни к месту зародившуюся надежду, что, может, их разговор вживую снесёт стены плотного льда, выстроившиеся между ними за долгие четыре месяца. Вот только что он скажет? Что, если Хёнджин вообще видеть его не захочет и даже не посмотрит в его сторону? Или будет вести до скрипа зубов учтиво и вежливо, словно с незнакомцем, игнорируя всё, что между ними было и есть? Есть ли? Минхо не уверен. И себе бы солгал, что давно остыл и пережил нелёгкое расставание, проглотил непонимание, оставил в прошлом ту нелепую ситуацию, принял всё как есть. Вот только что-то внутри подсказывало, что ничего не закончено, что за уходом Хёнджина с той злополучной вечеринки была ещё какая-то причина. Ли даже пытался выспросить у Джисона, не знает ли он ничего, но после двухминутного молчания того бросил эту затею. Джисон тогда посмотрел как-то виновато, затравленно, а после отвёл взгляд, больше не поднимая глаз от пола. Что же, чёрт возьми, случилось тогда между его парнем и его лучшим другом, которые после этого до неузнаваемости изменились? Но разгадать загадку печальных глаз Хана так и не удалось, как и неопределённость Хвана. И, может, чёрный список должен был положить неясному конец, поставив точку в их истории, вот только завершённым не было ничего между ними. Даже чёртов телефонный разговор так и не закончился, прервавшись неловким прощанием на полуслове. Из мыслей выдёргивает Феликс, несмело трясущий за плечи. — Минхо-хён, ты хоть слушал меня? — с обидой говорит он, а после, вздохнув, видимо, повторяет то, что Минхо пропустил мимо ушей. Старший и в этот раз не уделяет особого внимания рассказу, однако всё же выцепляет детали о долгом четырнадцатичасовом перелёте и отвратной нью-йоркской погоде. А Хёнджин ведь никогда не любил эту слякоть, когда вместо белого снега на земле грязная каша с примесями дорожной соли. Не любил он и дожди, которые сейчас лились с сеульского неба. Судя по словам Ликса, в Нью-Йорке дела тоже обстояли не лучше. Хван раньше часто жаловался на головную боль и усталость в такую погоду. Тогда спасение он находил в посиделках на диване с пиццей и каким-нибудь сериалом, сюжет которого очень быстро переставал иметь значение, вытесненный ленивыми поцелуями и объятиями. А как он сейчас? Вопреки внушаемому самому себе безразличию, Ли хочется узнать о Хёнджине всё. Выслушать, поддержать, просто побыть рядом, в конце концов, наслаждаясь лёгкой беседой. Хочется снова стать частью его жизни, ведь он сам стал таковой для Минхо, и без его участия дни вдруг теряли все цвета, превращаясь в монотонную череду будней. Интересно, почему же Хван всё-таки закинул его в чс? Судя по их последнему разговору, не считая той переписки, он и сам скучал и был не прочь попробовать начать всё сначала. Внутренне радуясь упрямости Ликса, который не даёт сразу после тренировки поехать домой и всё равно тащит в такси, заказанное в аэропорт, Минхо покорно следует за ним. Желудок скручивает от болезненного волнения. Как себя вести, что сказать, как посмотреть в глаза? Слишком сложные вопросы, на которые нет ответа. Ли-младший восхищённо смотрит в окно, пытаясь и своего спутника привлечь к разглядыванию городских пейзажей, подсвеченных неоном, но Минхо всё равно смотрит куда-то мимо. — Джисон сказал, что тоже приедет, — невзначай бросает Ликс, отлипая от тонированного стекла, по которому стекают дождевые капли, размывая картинку за окном. Ах, да, Джисон. Снова ведь пропустил тренировку, сославшись на головную боль. Невольно вспоминается, как Хёнджин, в каком бы состоянии ни был, всегда выкладывался на двести процентов на занятии. Танцы всегда занимали в его жизни особое место. Интересно, а продолжил ли он занятия в Америке? — Слушай, хён, вам точно надо поговорить с Сони, — не оставляет попыток начать разговор Феликс. — Не знаю, что там точно произошло между вами, но вы же были неразлучны, а тут с осени едва ли парой фраз вне занятий обмолвились, — Минхо сжимает руки в кулаки, не желая снова выслушивать все эти «поговори». Да, это правда, но менее сложной задача от этого не становится. Младший тем временем продолжает, осторожно подбирая слова: — Он мало что мне рассказывал, только то, что, как он сказал, сильно накосячил, но мне кажется, он не хотел тебе зла. Ты ведь знаешь его, — Ли отвечать не спешит, и Феликс осторожно касается его холодной ладони своей тёплой. — Минхо-хён? Такси тормозит в пробке, а значит ещё минимум минут сорок им точно провести в машине. Терпеть всё это время неуютное молчание не хочется совсем. — Ликси, всё не так просто, — Минхо вздыхает, раздумывая над тем, рассказывать полную историю или нет. Выбирает всё же первое. И так слишком много лжи и недомолвок в его жизни в последнее время. — Помнишь день рождения Чанбина же, да? Помнишь, Хёнджин тогда уехал раньше с Чаном? Вы с ним, кажется, были на улице тогда и не видели случившегося, — Ликс неуверенно кивает, словно любое резкое движение может спугнуть внезапное откровение. — Я не знаю, чем это всё объяснить, разве что тем, что Джисон тогда нехило перебрал с алкоголем, но он зачем-то… — Ли делает паузу, пытаясь подобрать слова, но его собеседник кивает, избавляя от такой необходимости. За это Минхо ему сейчас очень благодарен. — В общем, Хёнджин увидел нас, ну а дальше ты и сам знаешь. Я хотел тогда поговорить с ним, но он опередил, — Хо горько усмехается: в памяти снова и снова дословно всплывает сообщение с чёртовым «нам надо расстаться». Феликс задумчиво жуёт губу и смотрит в спинку переднего сидения. Впрочем, он догадывался о чём-то таком, но узнать правду из первых уст всё равно было необходимо: мало ли, что он там мог себе надумать, основываясь чисто на наблюдениях. — И всё же мне кажется, тут что-то было между ними двумя, — продолжает старший. — Ты ведь знаешь, они и так не ладили особо. А тут… — он всплескивает руками неопределённо. Феликс в этот момент жалеет, что с отъездом Хёнджина как-то перестал с ним общаться. То ли разбитый вид Минхо, который всегда был рядом, сыграл роль, то ли просто общение через сеть не для них, но за всё время они списывались лишь дважды, и то из-за ничего не значащих мелочей. — Спасибо, что рассказал, хён. Паршиво, честно, всё вышло, — Ликс хмыкает, а после как-то слишком бодро для такое ситуации кивает своим мыслям: — Уверен, сегодня многое прояснится. Всё будет хорошо.

***

Полёт проходит как в тумане, и Хёнджин едва находит себе место все четырнадцать часов, которые проводит над землёй. Заснуть не удаётся, как он не пытается, виды за круглым окошком не привлекают внимания, а к еде он так и не притрагивается, выпивая лишь стакан кофе. В мыслях по-прежнему крутится сообщение Сынмина. Как назло, оно приходит уже на стойке регистрации, и в общей суматохе Хёнджин не то что ответить, даже нормально прочитать не успевает. Его получасовая задержка и городские пробки едва не оборачиваются опозданием на рейс, и он не успевает зайти даже в дьюти-фри, что стало уже традицией. Уже позже, сидя в набирающем высоту самолёте, он снова и снова перечитывает несколько строк, и их смысл просто отказывается укладываться в голове. «Тебе стоит проверить свой чёрный список, Джинни». «Мне так жаль». Сюрприз действительно поджидает его: смотрит большими глазами и улыбается кошачей улыбкой с фотографии профиля. Минхо. Минхо, наверное, пытался связаться с ним, хотел поговорить. Может, хотел услышать то, что Хёнджин пытался сказать тогда по телефону? Хван не знает, что чувствует сильнее: горькое разочарование, неверие или же злость. Наверное, сильнее всё же опустошение, на какие-то более сильные эмоции просто нет сил. А ещё к горлу подкатывает тошнота от собственных ошибок. Становится до горечи смешно оттого, как глупо всё вышло в тот день. Хёнджин, правда, не замечает, как совсем не весёлый смех переходит в всхлипы, а по щекам беззвучно текут слёзы, впитываясь в воротник свитера. Хорошо, что на ряду он один — не хотелось бы, чтобы кто-то видел его в таком состоянии. Мозг снова подкидывает ядовитые слова Джисона, который в очередной раз выплёвывает «трус», и Хёнджин даже не пытается его заткнуть. Тогда, ещё тогда Хан был прав. Если бы Хван остался, если бы нашёл в себе смелость поговорить, если бы не пошёл за Сынмином в тот день, а договорил… Больно не за себя — за Минхо. Тот никогда не показывал своих слёз, часто улыбался, скрывая терзающие переживания, а потом, когда оставался один, предавался эмоциям, и далеко не всегда это давалось ему легко. В такое моменты Хёнджин всегда молчаливо был рядом, держал за руку и обнимал, заваривал травяной чай и включал тихую музыку на фоне, чтобы не дать Хо утонуть в гнетущей тишине собственных мыслей. А как тот справлялся сейчас? Конечно, Хёнджин, может, и преувеличивал — у Минхо точно были друзья, готовые всегда поддержать, надёжные, которые не кинут в один момент. «Не то, что ты», — едко отвечает этим размышлениям собственный внутренний голос. Но едва ли это могло полностью помочь заглушить всё то цунами эмоций внутри, которое накрывало с головой, не давая и шанса на вдох. Никогда Хван так не хотел, чтобы хладнокровие во многих вопросах и раздражавшее его порой равнодушие Ли проявились и сейчас. Лучше пусть он будет его ненавидеть, чем страдать, обвиняя во всём себя, тогда как Хёнджин своими же руками уничтожил их историю. И ведь Сынмина даже не обвинишь в собственном бездействии: никто же не мешал ему, Хвану, найти любой другой способ достучаться до, неважно, бывшего или нет, но всё ещё любимого человека. Правда, ощущение собственной продажности не покидает, а от воспоминаний о тёплых руках Кима, в которых он тогда искал успокоения и пытался спрятаться от необходимости делать какой-то выбор, становится мерзко внутри. Самолёт приземляется на полчаса позже заявленного времени, но Хёнджин этому даже рад: страшно отчего-то встать на родную землю. Зачем и ради кого он тут, если всех тех, к кому был смысл возвращаться, он отверг? Какой же он человек после этого, раз всё то время просто бегал от проблем, а не пытался их решать. На получении багажа Хёнджин без энтузиазма следит за ровным движением чемоданов по чёрной ленте, выискивая среди них тёмно-красный и надеясь, что потянуть тут время получится подольше. Однако его сумка приезжает слишком скоро, и он нехотя плетётся к зоне выхода. Циферблат на телефоне показывает девятый час: наверное, Минхо ещё на тренировке, в пятницу господин Сон часто задерживал их ещё на час-полтора, заявляя, что они не покинут зал, пока не будут едва стоять на ногах. Интересно, Хо смог стать главным танцором, как всегда того хотел? В мыслях проскальзывает наивная идея о поездке к студию, но её Хван отвергает сразу, как бы ни хотелось снова увидеть сонсэннима: не хочется ни видеть старых согруппников, ни случайно столкнуться со старыми приятелями и Минхо. Но когда, оторвав взгляд от разглядывания носков собственной обуви, Хёнджин замечает впереди слишком уж знакомую толстовку и красный берет, который Ли вечно носил зимой, он в очередной раз поражается иронии судьбы. Кто-то рядом с ним, кажется, Джисон, оборачивается в его сторону, и Хван замирает, пытаясь справиться с подкатывающим страхом и растерянностью, когда сталкивается взглядом с Минхо.