Тест на отцовство

       — Мам?        Джин понимает сразу — Отис беспокоится. Голос взволнован. Едва посмотрев на него, замечает беспокойный взгляд. Он смотрит на стол, накрытый на троих, в центре которого — суши и роллы. Джин их никогда не готовила, а заказы из ресторана — только по особым случаям.        — Мам, — Отис сглатывает комок в горле, — мы кого-то ждём? Будут гости?        — Дэн собирается заглянуть. Познакомиться с дочерью. Я ему всё рассказала.        — Зачем?        Какой глупый вопрос. Какой невероятно глупый вопрос. Впрочем, доктор Милбёрн тут же напоминает себе — сын ещё подросток. Ему свойственны зацикленность на мелочах и импульсивные реакции. Куда хуже было бы, если бы реакция была другой.        — Потому что он — отец ребёнка. И это правильно — чтобы он знал.        — Боже, мама, — Отис стал расхаживать по комнате, неуклюжий, долговязый, растерянный, — это так несерьёзно. Правда, это ужасно по-детски. Лучше бы ты ничего не говорила Якову. Порвала бы этот чёртов генетический анализ. Или нормально попросила прощения, хотя бы раз.        — Я умею просить прощения, — цепляясь за эту фразу, как за такую, из какой можно устроить дискуссию, чтобы отвлечь от основной темы, упрямится Джин, — между прочим, это — одна из важных составляющих психологии. Основа для терапии.        — Мама, пожалуйста, пожалуйста, перестань!        Бедный Отис. Её милый мальчик. Ей дорогой сын. Столь бурные реакции ему, всё-таки, не свойственны, а, скорее, для холериков или сангвиников. Подобный взброс может стать причиной сильного стресса. Задача любого психолога, и, тем более, любой матери, — этого не допустить. Потому, Джин делает решительный шаг вперёд:        — Отис, успокойся, пожалуйста. Дэн — отец Джой. Он не будет здесь жить, что очевидно, но должен знать, что она — его ребёнок. Это называется ответственность.        Отис вдруг замирает, натянутый, словно струна. Его напряжение так велико, что передаётся по воздуху. Джин тоже начинает потряхивать. Благо, она умеет контролировать себя лучше, чем сын.        Когда Отис поворачивается к ней, всем своим немного угловатым телом, и бросает в её сторону взгляд, Джин разве что не становится дурно. Наверное, это всё менопауза. Да, не иначе она.        — Когда тебя оперировали и никто не знал, чем это закончится, Якоб сказал мне, что, что бы ни случилось с тобой, он никуда не денется. И я поверил. И, знаешь, я обрадовался, потому что, чёрт, я всегда хотел, чтобы у меня был хороший пример перед глазами. Я привык, что он рядом, привык к его странным шуткам, дурацким песням и ругательствам на шведском. К его разбросанным повсюду монетам, и что он не может жить, если не починит хоть что-нибудь за день. К тому, что каждое утро в кухне гудит блендер, к этим огромным смузи, которые он всё время пьёт. К тому, что ванная по утрам занята дольше обычного, потому что в ней возится Ола. К нашим перепалкам на тему моих винилов, к спорам, кто лучше — «Queen» или «The Beatles». Я привык к этому, и хотел, чтобы мне кто-то сказал что-то получше, чем «Не читай мою книгу по советам в отношениях, потому что она — дерьмо, а я — кретин». Якоб сказал мне это. А теперь он ушёл. Потому что ты его оттолкнула, мам. Потому что он — ещё один мужчина, которого ты от себя прогнала.        Там, в кабинете, глядя, как Якоб крутит в руках книгу, написанную в соавторстве с Рэми, Джин почувствовала себя виноватой. Но это чувство — ничто, в сравнении с тем, что она ощущает сейчас. Её вина перед сыном огромна, неискупаема. Отис — с травмами, проблемами, закрытостью, комплексами и болью — это результат её воспитания. Её творение.        Джин отступает. Садится на диван. Кусает кулак, только чтобы не заплакать. У каждого человека бывают чёрные дни, когда-нибудь обязательно наступает кризис. Она дала сотни, тысячи советов, как справляться с этим состоянием, как наиболее безболезненно пережить этот период, но теперь понятия не имеет, что делать с собой, со своей жизнью.        Признать, что жалкая, беспомощная? Расписаться в собственном бессилии? Нет, она не может этого сделать. Она не готова сдаваться. Нет.        — Знаешь, Отис, я даю много советов, чтобы помочь другим людям в отношениях, и они работают, — глухим, надломленным голосом, произносит она, — помогают, когда мои пациенты готовы, и работают над собой. Но себе я помочь не могу. Потому что, наверное, отношения попросту не для меня. Мне жаль, что всё вот так получилось, правда. Я не хотела поступить так ни с Олой, ни с Якобом. Но больше всего мне больно от того, как я поступила с тобой. Я не умею строить отношения, это правда. Я разочарована в них. С этим чувством мне, наверное, никогда не справиться. Но это не значит, что ты должен повторять мои ошибки. Смотри на меня, Отис, и делай всё иначе. Не так, как я.        Опустив голову, она молча смотрит в пол.        — Спасибо, мама, — Отис садится рядом, — за честность.        Джин кивает. Надо продолжать разговор:        — И, знаешь, насчёт Дэна. Он не станет воспитывать малышку. В этом у меня нет сомнений. Я спрашивала, его мать была акоголичкой, и он потерял её, когда ему было одиннадцать лет. Ему самому нужна мамочка. Так что, его не будет в этом доме, как был Якоб. В конце концов, я вырастила тебя. Никогда не была идеальной матерью, но всё же справилась. И сейчас смогу. Правда, мне уже чёрт его знает, сколько лет, — голос срывается на всхлип, но больших слёз удалось избежать, к счастью, — но Дэн — так получилось — отец Джой. И он должен знать об этом. А дальше — его решение. На которое я не буду влиять. -       Мне трудно поверить, что ты не будешь влиять на чьё-то решение, мама, — с беззлобной улыбкой говорит Отис, приобняв её за плечи, — прости.        — Я обещаю.        Подумав, Отис кивает. А затем, несмело подняв на неё глаза, спрашивает:        — Слушай… А тебе хотелось бы, чтобы отцом оказался Якоб?        Джин прикусила губу. Ещё вчера, позавчера, неделю назад, она, не раздумывая, сказала бы «да». Взрослый, зрелый, с крепкой психикой, мастеровитый, ответственный, уютный и тёплый — он сразу же ей понравился. Первый мужчина за долгие годы, который затронул сердце прежде чем притронулся к телу.        Но в этом и была проблема. Якоб был слишком правильным. С наполеоновскими планами по обучению и воспитанию малыша, выбравший для него скандинавское имя супер-героя, как одержимый, строящий дурацкий домик на дереве. Он сидел у постели больной жены, один воспитывал дочерей, умел делать буквально абсолютно всё, десять лет не подпускал к себе ни одной женщины, приносящий не презервативы, а суп. Даже вазэктомия — от скольких дополнительных преград она избавляла.        А она… Вряд ли женщину, курящую травку на пару с одноклассниками сына, и трахающую мужчин, немногим сына старше, можно назвать хоть сколько-нибудь идеальной и правильной. Такая не будет хороша в быту, и почти никогда не может усмирить себя, избавиться от призраков прошлого. Так что, может быть, финал этой истории закономерен, и то, что Якоб ушёл — не проблема, а её решение. Просто она, доктор Милбёрн, пока ещё этого не осознала.        — Это очень сложный вопрос, милый.        — Знаешь, мам, — спокойно говорит Отис, — занимаясь секс-терапией…        — … которую я не одобряю…        — да, но я кое-что понял — лёгких вопросов не бывает. Иногда кажется, что решение лежит на поверхности, но, на деле, оно не работает. А иногда, чтобы изучить вопрос, нужно перерыть весь Интернет, спросить чужих советов, а проблема решается совсем иначе, легко, буквально по щелчку пальцев.        Джин задумчиво смотрит на сына. Медленно улыбается:        — Отис, ты обязательно станешь хорошим психологом.        А он — кивает в ответ:        — Спасибо, мам.        Они молчат. А после, спохватившись, Джин, не без робости, произносит:        — Так вот, насчёт Дэна…        — Не волнуйся, мам. Я не буду его стебать и выпытывать про его комплексы. Даже если он сто раз назовёт тебя мамочкой. Обещаю.        Джин с благодарностью улыбается в ответ. Какой же он взрослый, её сын. Она в отношениях ведёт себя как ребёнок, порой, а Отис давно уже стал мужчиной. Она даже не поняла, когда это случилось. Но это — факт.