Колёса | streetau

…скулило там что-то — как собака подзаборная, на грани истеричных всхлипов. Слышно было, наверное, на всю школу, но никто особо на эти завывания не рыпнулся, заняты были — учебные деньки подходили к концу, и в скором времени старшеклассникам предстояло сдавать экзамены. Джисону — если уж по-хорошему — тоже нужно было готовиться, но его синеволосая башка в таком нежном возрасте была способна только на мысли о самоуничижении. Он знал, что с таким, пусть и приличным, но недостаточно высоким баллом, его мало куда возьмут. Потому учебу он хотел продолжить через год — когда поднатаскается и наверстает упущенное. Дедушка не был против. Спасало только это, хотя легче особо не становилось. Как-то все было паршивенько, мягко говоря, грубо выражаясь. Причины этому не было никакой — кроме, конечно, перманентной усталости, свалившейся на плечи Джисона по неведомой причине. А может, он просто постепенно вырастал — и проходило то время, когда все казалось беспечным и далеким. Потому что теперь… Теперь все казалось слишком быстрым и скорым. Время бежало. как угорелая псина. К слову, о псинах… Кто-то так и продолжал завывать в школьном туалете без передышки. Джисон хотел простого человеческого поссать и успешно мог бы это сделать, если бы не его тактичность, чтоб ее. В туалет хотелось сильно — но Джисон стоял за дверью, не решаясь постучаться. Да и желание идти туда испарилось, как послышался знакомый голос. — Не хочу… Однако с места Джисон не сдвинулся — тактичность, не тактичность, а вот совесть у него была достаточно гибкой, потому он совершенно без ее зазрения подслушал чужой разговор. — Устал очень. — Ты из-за экзаменов так? Они же через год. — Я на них хуй клал! — Тогда вообще не понимаю, что не так, Минхо. — Заебло как-то, — слова Минхо прерывались всхлипами. И если бы Джисон не знал, что это действительно Ли, никогда бы не поверил, что тот умел плакать. — Совсем тяжело? — Очень. Джисону вдруг в нутро какая-то жалость поскреблась — он тут же головой мотнул, согнал глупые мысли. — Может, хочешь сходить со мной куда-нибудь, чтобы развеяться?.. — Да ничего я не хочу! И снова — всхлип. Слишком уж душераздирающие. Тошно. — Я могу тебе помочь. Повисла тишина — на какое-то время. Только шмыганье носом — и неровное дыхание. Джисон напрягся. — С ума сошла?.. — Что не так? Ты же сказал, что тебе плохо. А я сказала, что могу помочь. — Я… не думаю, что это хорошая идея. — А ты не думай. Просто бери — и все. Джисон все-таки отлип от двери, к которой припал ухом, даже отшатнулся — дома в туалет сходит, дотерпит. А вот в сервисе, отвлекшись от посторонних мыслей, Джисон заметно посветлел. Дедушка привычно обнаружился под капотом клиентской машины, ворчащий и кроющий ее, на чем только свет стоит. — Ты чего как рано сегодня? — Я на факультатив не пошел, — пожал плечами Джисон, проходя к автомобильному креслу у стены. Плюхнулся в него, выдохнул устало, глаза прикрыл — так бы и прикемарил, если бы не дедушка. — А чего не пошел? — Да ну его. — И то верно. Дедушка по поводу учебы не наседал — да и в целом человеком был понимающим. Спросил только, не сказали ли Джисону что-то о неформальном цвете волос, но успокоился, получив отрицательный ответ. — Не хочешь сегодня в забегаловку Сэммюиля сходить? — неожиданно спросил дед после паузы. — Там сегодня день бургеров. — Хочу, конечно! — парень даже оживился. — Только ближе к вечеру, ладно? Я обещал Феликсу зайти сегодня. Он просил помочь ему с домашкой. — А Лора чего? Джисон пожал плечами: — Видимо, не все хорошо. Дедушка понимающе кивнул: — Если нужно будет, можешь остаться у них переночевать. Или позвать мелких сюда. Скажешь Лоре, что дедушка Бобби будет очень рад их увидеть. Могу ужин приготовить. Постараюсь даже съедобный… — Спасибо. После того как Джисон сделал некоторые домашние дела и помог деду, он, взяв под мышку небольшой подарок для Оливии и Феликса в виде железного конструктора, на который заработал честным усердным трудом, погнал к ним. Правда, вид Феликса, открывшего ему дверь, немного озадачил. Но Феликс не дал спросить — сам все объяснил: — Ливи затемпературила. И ее тошнит. — Господи… Джисон, торопливо обняв Феликса, поспешил в их комнату. — Мамы дома нет… — Ты бабушке с дедушкой позвонил? — Бабуля отпросится с работы и будет у нас примерно через два часа. Я дал Оливии таблетки, о которых она сказала, но особо лучше ей не становится… У Оливии были краснющие щеки и ото лба только пар не шел. Джисону даже не пришлось его трогать: весь ее вид четко давал понять, что ей и вправду очень плохо. Рядом с кроватью обнаружился тазик — пока что пустой, но Оливию так к нему и тянуло. — Ливи, солнышко, ты как? — спросил Хан, присаживаясь рядом. — Голова не кружится? — Кру-ужится, — захныкала она, шмыгнув носом. — И горло болит… — Ты где умудрилась заболеть? На улице так тепло!.. — Не зна-аю, — жалобно так, как котенок. — Мне плохо. — Давно таблетки принимали? — Недавно, — ответил Феликс вместо сестры, снова потянувшейся к тазику. Но пронесло. — Бабушка сказала, что нужно немного подождать — и станет легче. — Не могу ждать! — Оливия перекатилась на спину, схватилась за голову, словно это могло облегчить боль. — В голове стукает! — Не напрягайся, Ливи, тебе силы нужны, чтобы с болезнью бороться, — Джисон поправил одеяло на ней. — И пропотеть хорошенько нужно. — Жа-а-арко! — не унималась она, растрачивая последние силы. — Не хочу! — Нужно, — убедительно произнес Джисон, не позволяя Оливии скинуть с себя одеяло. — Ляг поудобнее, скоро лекарство сработает и станет легче. Постарайся поспать, сон лечит. Потом приедет ваша бабушка, врач. Не трать силы, Ливи. Как ни странно, но уснуть Оливии все же удалось — усталость взяла свое. Оставив ей полный стакан воды, Феликс и Джисон, стараясь не шуметь, вышли из комнаты. Только в кухне смогли говорить не вполголоса. — А мама где? Она же хотела к нам машину пригнать. У нее там что-то с колесом вроде, не? Феликс, разогревавший еду, чтобы угостить Джисона, на этом вопросе довольно заметно приуныл. Джисон знал, что в их семье есть некоторые проблемы, но Феликс стоически о них умалчивал. Думал, наверное, что сами разберутся. — Мама допоздна сегодня. Потом пригонит. Она помнит. Джисону хотелось бы поинтересоваться деликатно, так, чтобы ничем не задеть Феликса. Однако такого умения у Хана отродясь не водилось — он всегда спрашивал обо всем прямо. А делать Феликсу больно своими расспросами не решился, потому тему перевел: — А в школе-то у тебя как? Ты сказал, у тебя с математикой какие-то проблемы. — Да у меня всегда с ней проблемы!.. — тихо воскликнул Феликс, поставив на стол тарелку с едой. — Приятного аппетита. — Спасибо… так вот, математика… Помочь могу, но только если ты пообещаешь, что постараешься вникнуть, а не просто перепишешь мое решение. Феликс поджал губы — но, подумав, кивнул. Феликс, хоть и не был уверен до конца, все-таки кивнул. Надеясь, конечно же, что Джисон отстанет — но Джисон, привыкший всю жизнь не донимать, почему-то именно сейчас продолжил гнуть свое: — Так и не расскажешь? Феликс устало выдохнул — и глаза закатил чуть ли не до другой галактики. — Феликс! — Ну что — Феликс? Нормально все, я же сказал. Даже не торчу ни на чем! Видишь? Успехи делаю! Хан в него только кошачий мячик кинул, чтобы неповадно было. Феликс фыркнул: — Да правда — в порядке! Если бы что-то было бы не так — я бы сказал!.. Честно сказал бы. Хенджин пару раз связывался с Феликсом с левых номеров. Это были короткие сообщения по типу: «Все в порядке» или «Я жив и здоров». О том, когда он приедет, Хенджин молчал. Феликс на эти одноразовые номера ответных сообщений не слал. Просто был рад получить хоть какую-то весточку. Хотя бы раз в неделю. — А Оливия-то где шляется у тебя? Феликс хихикнул, явно отвлекшись от насущного: — Со своей девушкой. Джисон поперхнулся чаем: — Чего?.. — Того, — пожал плечами Ли. — Конечно, отношеньки она свои не афиширует — и вообще, запрещает называть вещи своими именами… но все мы прекрасно понимаем, что у них с Ханной какая-то передружба уже давно началась. Еще до Рождества. — Е-мое, — Джисон хохотнул. — Вся в тебя сестра. — Да, я тоже люблю женщин… — А кто их не любит? — задал резонный вопрос Джисон. Феликс, призадумавшись, ответил: — Геи? — Хорошо, что мы не из них. Феликс снова закатил глаза: — Да, сказал мужик, который встречается с другим мужиком… Джисон плечами пожал — и ничего не сказал больше. Пить чай продолжили в молчании. Так все и происходило — в полном молчании, полном непонимания. Вряд ли бы Джисон хоть когда-нибудь понял то, что творил Минхо. Минхо был припизднутым, на всю голову отбитым пацаном, и, честно, трезво оценивать его действия, которые он совершал, не представлялось возможным. И уж тем более — как-то их оправдывать. Но Минхо улыбался, глупо так, но улыбался, держа левую руку прижатой к своей груди. Джисон смотрел на него и никак не мог понять: почему он такой? Такой ебнутый — или такой недопонятый… Точно уж не гений, конечно. — Ты нахуй руку себе раскромсал, долбоеб? Минхо засмеялся тихонько сквозь сжатые от боли губы. Джисон отрицательно мотнул головой — неосознанно, словно не хотел принимать это за правду. — Я разозлился, — с тихим смешком ответил Минхо, кивнув в сторону. Джисон перевел взгляд — аккурат на разбитое зеркало, в остатках которого отражалась его полная непонимания физиономия. — На кого? — На себя, — пожал плечами Минхо. — Разозлился — и ебнул. И все. По-хорошему, Минхо нужно было в травмпункт. А еще — тоже по-хорошему — нужно было сказать персоналу бара, что у них разбили зеркало. — Ты объебался что ли чем-то, ебанат? На это предположение Джисона Минхо, вмиг став серьезнее, отрицательно мотнул головой: — Еще чего… я и на трезвую такой припизднутый. — Я заметил!.. Джисон злился — смотрел на эту рожу и злился, сам не понимая, от чего больше — Минхо у него со школьных времен никаких позитивных эмоций не вызывал, а уж после ее окончания, встретив Минхо на уличной тусовке, желание пересекаться и переваривать его совсем отпало. Минхо не изменился ни капли — как был долбонавтом, так и остался. И разбираться в чужой ебанутости — увольте — Джисон не горел. Потому, метафорически плюнув, он оставил Минхо одного, плотно закрыв за собой дверь в туалет. Не отметить иронию ситуации не мог — он снова, как и тогда в школе, просто хотел справить малую нужду. Проклятие какое-то… Все, что происходило, Хенджину казалось сплошняком проклятием. Как назло, рядом не было Хан Джисона, который мог бы оперативно заглянуть под капот его машины и сказать, в чем дело. Леджера отказывалась заводиться — и вместо нее постепенно заводился сам Хенджин, готовый на нервяках разъебать железо голыми руками. Нервы реально сдавали — чем ближе был конец всего этого дерьма, тем, как ни парадоксально, дальше он оказывался. Хенджин больше не вывозил — кажется, он впервые за очень и очень долгое время просто взял и расплакался, обессилено рухнув рядом с машиной. Обидно было — по-детски. Хотя то, что произошло, не было чем-то безобидным. Оно было ужасающе неправильным, недопустимым, травмирующим — и Хенджин уже тогда это понимал, будучи, вообще-то, ребенком. Сейчас ему было семнадцать — совершенно не подходящий для страданий возраст. Но за пару лет ничего не забылось — и почти каждую ночь Хенджин вскакивал с криком, не видя перед собой ничего, кроме пелены слез. Анна прибегала к нему сразу — и она была единственным человеком, способным хотя бы немного успокоить. Пусть она и не понимала в полной мере того, что испытывал Хенджин, она все равно находила нужные слова. Хенджин хватался за нее, как утопающий — за спасательный круг, и мог не отпускать ее всю оставшуюся ночь. Даже если ему было стыдно просить о помощи — потому что Анна ничем не могла ему помочь. — Что я могу сделать для тебя? Этим вопросом она загоняла Хенджина в тупик — ему становилось стыдно еще больше, потому что он сам не знал, что было способно облегчить его боль. — Я не знаю, — отвечал он ей предельно честно. — Наверное, ничего… — Нельзя терпеть это, Хенджин. Я вижу, как тебе плохо. К сожалению, видела это не только Анна — и когда Хенджин познакомился с Минхо, тот сказал, что может ему помочь. На Хеллоуинской тусовке в доме Би Хэда людей была тьма-тьмущая, ни вдохнуть, ни выдохнуть. Паренька, работающего в забегаловке Сэммюиля, Хенджин, пусть и не сразу, но узнал. Тот на веселе был — как и все здесь, впрочем, в глупом костюме Гринча, укравшего, к слову, Рождество, которое Хенджин, будучи человеком нежного возраста, недолюбливал. Паренек этот пил на брудершафт с самим Би Хэдом. Хотя пить обоим явно больше не стоило — но кто бы стал слушать. — Это Джинни, это Минхо, — представил их лаконично друг другу Би Хэд, пожав руку Хенджину, который подсел рядом. — Думал, ты не придешь. — Захотелось развеяться, — пожал плечами Хенджин, окидывая взглядом небольшую компанию. — Но если я здесь лишний — потусуюсь в другом месте, не буду удручать… — Не лишний! — нахмурился Би Хэд, сразу же протягивая банку пива. — Очень даже не лишний! Только выпив, Хенджин немножко осмелел и решился вплестись в разговор — нужно было учиться не позволять больше своим кошмарам брать верх. Алкоголь этому поспособствовал — они так заболтались с новым знакомым, что не заметили, как Хэд отошел встречать новых гостей. Людей заметно прибавилось — и музыка стала громче — Хенджин предложил выйти на улицу, где народу было хоть немногим, но меньше. Новый знакомый согласился, не забыв взять с собой стаканчик кровавой Мери. Водка с пивом — губительная смесь, но это не останавливало Минхо, он вообще на крыльце опрокинул стаканчик этот в себя залпом. Хенджин смотрел на него — и отчего-то слабо улыбался. Пьяным был. Минхо тоже. И тогда Хенджин еле ворочающимся языком рассказал о том, что его беспокоило. Минхо отреагировал на это спокойно — так же спокойно, как и Хенджин, когда Минхо протянул ему косяк. Но спокойствие оказалось не искренним — Минхо, пусть и был прилично пьян, понимал каждое слово парня, сидящего плечом к плечу с ним; понимал и вникал, но ни единым мускулом на лице не показывал, что это глубоко его задело. Сначала Минхо грешил на несправедливость этого мира — а потом понял, что увидел в Хенджине себя. И так все закрутилось. Много времени не прошло — и уже совсем скоро, практически на следующий день после своего совершеннолетия, Хенджин сказал отцу о том, что он уходит. Лицо Джина в тот момент побагровело — Хенджин был уверен, что отхватит как никогда раньше. Но в противовес своему гневному виду Джин произнес настолько спокойным тоном, что у Хенджина в ушах зазвенело от неожиданности. — Уходи. Хорошо, что ни Анны, ни Чонина не было дома — и Хенджин на самом деле смог уйти. Немногочисленные свои пожитки он уместил в спортивной сумке и в маленьком рюкзаке. И правда ушел — никто не стал его задерживать. Хотя уже через пару часов его телефон разрывался от звонков — и Хенджин его выключил. Выдохнул — облегченно — показалось, что теперь-то все точно позади. У Минхо, приютившего Хенджина, оставалась еще одна идея-фикс, которой с Хенджином он поделиться не решился. На самом деле то, что Минхо удалось узнать, где обитал Оливер, оказалось чудом. И целенаправленно он не рыскал. Правда — случайно вышло. И так же случайно они пересеклись — и конечно же, случайно у Минхо оказался с собой складной нож, который — по той же случайности уперся Оливеру между ног. Оливер сглотнул до того нервно, аж в глотке заскрежетало. Минхо ему улыбнулся — донельзя мило: — Угадай, за что. Оливер ни слова не вымолвил. — Чего ты так напрягся? Расслабься, братан! — Минхо довольно сильно стукнул его по плечу и по волосам потрепал, как подзаборную псину по холке. — Выдохни, а то позеленел уже. Лицо Оливера из зеленого помелело. Минхо внутри отговаривал себя причинять Оливеру урон, а как хотелось — до сведенных челюстей. Нельзя было — потому что Минхо нужен был Хенджину здесь, на свободе, а не за решеткой. И нож воткнулся в стену, к которой Минхо прижимал Оливера — рядом с чужим бедром, лишь слегка задев ткань широких джинсов. — В следующий раз я не промахнусь. Следующего раза не было — но Хенджин и о первом ничего не узнал. Так было лучше. Было лучше, конечно, ничего не начинать — но метаться было поздняк уже очень и очень давно. Хенджин сам с себя нервно смеялся — как же глупо — на самом деле. Хотелось одного: поскорее вернуться домой. Домой Хенджину не хотелось — и вряд ли бы он вернулся, даже если Анна звонила ему и уговаривала. Она беспокоилась и не могла отстать. — Я поговорила с Джином. Пожалуйста… давайте все обсудим. — Что обсудим? — Хенджин отвечал ей будничным спокойным тоном. Минхо, сидевший в кресле, прибивал пипетку. — Анна, я не хочу возвращаться. У меня все в порядке. Честно. — Хенджин… — женщина чуть не плакала. — Я очень за тебя переживаю. — Со мной все хорошо. И оно на самом деле было так: Хенджин впервые за долгие годы ощущал себя на своем месте. И здесь, у Минхо, ему почти что не снились кошмары. — И все же… давай не будем горячиться, милый. Пожалуйста. Всегда можно найти компромисс. Хенджин не хотел его искать. Ему было достаточно того, что он чувствовал себя в порядке. Минхо не имел привычки подслушивать — хотя и знал довольно много. Хенджин не скрывал — никогда и ничего. Он рассказал и про Оливера, и про отца, и про все то, что беспокоило его. Минхо героически делал вид, что рассказанное Хенджином ничуть его не задевало — он должен быть чужой опорой и поддержкой и не мог проявлять слабину. Но спустя какое-то время его, казалось бы, налаженный механизм рухнул. Точно сказать, когда и как это произошло, Минхо не мог. Он помнил первый раз — и помнил, что Хенджин тогда согласился. Но то была травка — такая безобидная, которую даже подростки курят. Вот момент, когда Минхо предложил колеса, он не запомнил — а потом все начало происходить как в тумане. Только календарь в телефоне позволял понять, какой был день недели. Потому что все словно слилось воедино — и черт бы ногу сломил в попытке разобраться. Радовало одно: Хенджина это отвлекало, притом довольно качественно, ведь он все реже стал вспоминать, что с ним произошло, дергаться, и больше улыбался. Тогда случилась улица — ночная, горящая неоном и с запахом покрышек. Был Джексон — радушно принявший Хенджина в свои ряды. Была первая гонка — и слегка покоцанная боковина фиолетовой Хонды. Был бар. Был Шейн. Был договор. И не стало спокойной жизни. Совсем. Вместо нее появилась авантюра, сулившая веселье, деньги — и уже совсем скоро ставшая обузой. Если подумать, вся жизнь Минхо была одной сплошной авантюрой. И он никогда этому не противился — плыл по течению и позволял обстоятельствам им управлять. Так было плевать — но спустя примерно год, как Хенджин стал близок ему, Минхо осознал: это — пиздец. Весь авантюризм испарился — и откуда-то вылезла совесть, которой, как казалось Минхо, у него никогда не было. Просто Хенджин выглядел таким преданным и нуждающимся… Минхо не понял, когда успел приручить дракона — но и думать об этом было уже поздно. А драконом Хенджин был самым ласковым на свете. Ему хотелось быть рядом — настолько, насколько оно было возможно. И настолько, насколько Минхо позволял. А Минхо с каждым днем позволял все больше — самому себе, в том числе. То, что Хенджин нравился ему, он понял давно; глупо отрицать — Хенджин был невероятно красив — Минхо отметил это в первый день их встречи, только тогда было не до того. Он не думал, что это какая-то любовь с первого взгляда, он вообще, честно говоря, в любовь не особо верил. Как оказалось, привязанность, нужда в человеке рядом тоже та еще подстава. Хенджин чудился Минхо спасательным кругом. Только вот жаль, не учел, что круг-то был залатанный, заклеенный. Схватился — и так их обоих потянуло к холодному илистому дну. В скором стали помогать держаться на плаву только таблетки. И улица. Жизнь куда-то неслась — притом мимо, и Минхо навряд ли был в состоянии вспомнить хотя бы парочку прошедших недель полностью. О последнем годе и говорить было нечего. Из них двоих ни о чем не думал только Хенджин — и если поначалу Минхо это успокаивало, то теперь, спустя время, он смотрел на эту ситуацию с другой, более адекватной стороны. Целую неделю они провели дома, не выходя за ее пределы никуда. Шейн, что странно, не дергал их, только Джексон пару раз писал, чтобы поинтересоваться, куда они пропали. Минхо отвечал, что все в порядке. Хенджин ни о чем не беспокоился — лежал на кровати рядышком, в экран смотрел, а руками — слегка непослушными — лез Минхо под кофту. Он ничего не подразумевал под этим, просто в таком состоянии был тактилен; ему нравилось касаться Минхо, потому что, вероятно, ему нравился сам Минхо. Была надежда на то, что он нравился ему исключительно как близкий по духу человек, но Хенджин эту надежду собственными руками придушил, когда — по какой-то причине не сдержав порыва — полез к Минхо целоваться. И Минхо — по той же самой «какой-то» причине — не запротивился. Все свелось к шутке — между какими лучшими друзьями такого не бывает? Но назвать себя больше лучшим другом Хенджина Минхо не смог — он почувствовал себя самым настоящим вселенским злом; почувствовал, но осознать в полной мере смог только годы спустя. Хорошо, что семечко сомнения было посажено еще тогда. Но плохо, что семечко это не пускало корни так быстро, как бы хотелось. Хенджин ничего о думах Минхо не знал, потому что Минхо таким не делился. Минхо все держал в себе — и продолжил бы и дальше, если бы не позволил Хенджину однажды стать еще чуточку ближе. Минхо ни в чем его не винил — только себя, потому что это он оказался слабее, чем думал. Хенджин же казался ему чудом, Фениксом, возродившимся из пепла и собравшего себя по мельчайшим ошметкам. Он восхищался им и благодарил судьбу, что Хенджин однажды в его жизни появился и добавил смысла. Себя он, к слову, ненавидел по причине того, что однажды появился в жизни Хенджина. Потому что сам Хенджин смотрел на него глазами, полными щенячьего восторга. И Минхо было страшно. Хенджин касался его — до того трогательно, что пресловутые бабочки в животе резали внутренности крыльями. Наверное, это была тревога — и организм подавал сигналы, которые Минхо по неопытности — или из-за своего эгоизма — успешно проигнорировал. Не мог игнорировать Минхо только Хенджина — совсем не мог. И точка невозврата, которая, казалось бы, была преодолена давным-давно, окончательно разделила их жизнь на «до» и «после». Без излишнего драматизма. Хенджин и буквально, и метафорически, пригвоздил его. Пригвоздил — и не дал возможности ни сдвинуться, ни вдохнуть. Минхо был очарован — до беспамятства влюбленными глазами глядел на него, не отвлекаясь. Даже когда Хенджин по неосторожности — или намеренно, тут только бог ведал — сел выше, чем стоило, Минхо не отвлекся. Минхо смотрел — невозможно нежно; Хенджин смутился, поторопившись слезть с него вовсе, но Минхо почему-то не позволил, буквально сцепив пальцами его бедра — и поддавшись, вероятно, собственному желанию. Слишком эгоистично. И слишком нужно — раз Хенджин, воспылавший щеками, слегка напрягся; ладони легли на чужие, придавили, заставив двинуть их чуточку выше. Минхо не сделал бы ничего, если бы Хенджин не попросил — потому что Минхо, хоть и был дураком полнейшим, все еще помнил обо всем, о чем ему рассказывал Хенджин. Хрупкий голос реальности, пытавшийся прорваться в спутанные мысли Минхо, велел прекратить — но Минхо, смотрящий на Хенджина, видел, что не одному ему это было нужно. Или он оправдывал себя так — спросить было не у кого, потому что сам Минхо без преувеличений врал самому же себе всю жизнь. И иногда казалось, что он сам же и не в состоянии разобрать, где он настоящий, а где он — обмотанный бронированной ветошью. Хенджину было все равно — он видел Минхо насквозь. Или надеялся на то, что понимал его — однако единственным, в чем он по-настоящему нуждался, был Минхо. Просто Минхо — со всеми его заебами, просто Минхо — такой, какой он есть, и такой, каким он хотел себя выставить. Глупо было полагать, что Минхо был настолько непробиваемым. Просто потому что Минхо тоже был человеком — даже если Хенджин не знал всего. Несложно было догадаться. Так что решение Хенджина полностью довериться Минхо было справедливым — для них обоих. По крайней мере, ему хотелось в это верить. Минхо хотелось верить в это тоже — и он искренне поверил. Поверил в то, что поступает правильно; в то, что ему действительно стоит подпустить Хенджина так близко; и, конечно же, в то, что они оба друг друга спасут. Спойлер — не спасли. Хенджин оказался не таким медлительным и зажатым, как Минхо воображал — а он воображал, стыдно, но да. И говорил Хенджин без стеснения — когда понял, что Минхо нуждался в этом тоже. Не было в этом и доли плотского пошлого — ведь Хенджин чувствовал слишком много, а Минхо смотрел слишком глубоко — прямо в глаза, не разглядывая его тело. Трогал — да, везде, куда мог дотянуться, но взглядом оставался примагничен к лицу Хенджина, оказывающемуся ближе с каждым частым вдохом и выдохом. А потом — Минхо перестал дышать. Тихо шикнул — словно Хенджин обжег его своими губами. Но оторваться не смог — столько в нем было жадности, так одичало он хватался за Хенджина, что Хенджин в какой-то момент хлопнул его по груди. С зарумяненным лицом и раскрасневшимися губами просипел: — Ты меня сейчас сожрешь. Минхо тихо посмеялся: — Я бы правда мог это сделать. И улыбнулся — глупо. Хенджин непонятливо хмыкнул. — Люблю тебя. Потому и не позволил обдолбавшемуся Хенджину лечь под себя. Сказал это искренне — в глубине души моля, чтобы Хенджин не вспомнил об этом наутро. И Хенджин не вспомнил. Он правда снова держался так долго, как только мог. Старался довольствоваться малым, не перегибать, не заставлять Минхо дать ему больше, чем тот был в состоянии. Но терпеть это становилось невыносимо — и невыносимее было от того, что они оба знали и чувствовали, как их друг к другу тянуло. Хенджину нравилось прижиматься к Минхо, лежа в кровати, нравилось трогать его, нюхать открытую шею, нравилось держать за руки, играть с его пальцами, нравилось сидеть на нем, обнимать его, нравилось, как Минхо тоже трогал его, сжимал через одежду, доводя до сладкой судороги даже так. Но не нравилось, что на большее Минхо не решался — хотя и сам горел, возбужденный был до того, что в иной раз казалось, словно он под чем-то. Хотя обычно под чем-то был Хенджин. Как и в этот раз, когда Хенджин снова оказался лежащим на нем, уткнувшись между плечом и шеей, распалившись от чужих рук, бездумно водящих по спине, задиравших майку, прошептал: — Свяжи меня, — тихо, будто сам боялся своих желаний. — Минхо… — отстранившись, уперся в нервно вздымающуюся грудь, смотрел пристально, в глаза: — Я так больше не могу… Мне очень хочется… — Минхо видел свое отражение в чужих огромных зрачках. — Я тебя хочу… Что он с ним сделал… — Я не нравлюсь тебе? — Хенджин проговорил одними губами. Минхо глянул на них мельком. — Нет, — выдохнул, — я тебя люблю. Хенджин уперся лбом в чужую грудь: — И я тебя. Минхо знал об этом — и старался не заплакать. Резь в глазах заставила зажмуриться. Как же все-таки это было эгоистично — Минхо не вымолвил ни слова. Его руки, трогающие Хенджина и снимающие с него одежду, говорили все за него. И потом стало страшно — за Хенджина. Минхо боялся не столько потерять его — сколько боялся, что Хенджин в конечном итоге потеряет сам себя. Хенджин потерял сам себя — когда-то очень и очень давно. Но каждый раз он находил в себе силы напомнить самому себе, кто он есть. Он правда был сильным человеком — и давно не позволял упадническим настроениям брать над собой верх. Но ситуация становилась тупиковой — и в мыслях у него было только: нельзя сейчас подвести Феликса и Минхо. Со временем Минхо чаще и чаще чувствовал, что подводит Хенджина, подводит к обрыву, если уже и вовсе в него не толкает. Хенджин его любил — и называл его лучшим, что по мнению самого Минхо правдой быть не могло. Потому что Минхо был худшим — и прекрасно об этом знал. Именно поэтому, когда Хан Джисон озвучил ему это в лицо, по телу побежали мурашки. Среди уличной тусовки Джисон почти единственный, кто казался ему довольно спокойным. На рожон никогда не лез, руки не распускал — но постоять за себя мог. Особенно словесно — отметелить способен был так, что мало не покажется. А Минхо вот казалось мало — и именно по этой причине он постоянно поддевал Джисона, когда замечал того на улице. Не мог иначе — потому что Джисон отвечал так искренне-зло, что у Минхо захватывало дух. Это отрезвляло, приводило в чувства. Минхо отмахивался, мол, это просто сопернические традиции, просто данность — и что нет в этом ничего такого. Но Хенджин видел и понимал чуть больше, чем Минхо хотел. Потому, спустя какое-то время, Хенджин решил, что Минхо больше не нуждался в нем так же сильно, как нуждался в Минхо он сам. Отдалиться от Минхо было до звериного рева больно — его самая первая искренняя любовь — словно Хенджин сдирал с себя кожу. Хенджин пытался обратить внимание на других людей — и через силу заставлял себя довериться другому. Как-то не получалось. Но однажды появился Кристиан — близкий друг Джексона, который почему-то любил поддевать диких кошаков, хотя никаких конкретных претензий к ним не имел. Но больше всего он обращал внимание на Хенджина — и Хенджин подумал, что это хороший вариант. Никаких чувств — просто очередная попытка оторвать себя от Минхо, будучи в постели другого человека. Кристиан встречался с девушками — и никаких планов на Хенджина не имел. Но ему стало интересно: что бы могло из этого получиться? Чем тот руководствовался в тот момент — Хенджин понятия не имел. Но они договорились, и все шло как по маслу. Кристиан отвалился — как и несколько предыдущих претендентов. И Хенджин вернулся к колесам, помогавшим освободить голову от лишних мыслей. И к Минхо. Все чуть ли снова не покатилось в пропасть, если бы не Минхо, набравшийся смелости обрубить одним махом. «Как с родственником трахаюсь», — сказал он как-то раз после неудачной попытки переспать. «Я так не могу». Хенджин тоже больше так не мог. И спасибо Вселенной — или тому, кто всем этим дерьмом заведовал — за то, что в жизни Хенджина появился Эван. Если бы не он, Хенджин был в этом уверен, не осталось бы совсем ничего. Постепенно начала возрождаться надежда, что жизнь действительно может быть другой. Было сложно — и в первое время Хенджин срывался во всех смыслах. Эван никогда не отчитывал и не давил. Как тот, кто искренне был заинтересован в том, чтобы Хенджину помочь. Хенджин перестал показушно бравировать — медленно, но очень верно его натура начинала по-здоровому огрубевать. Именно так, как она должна была сделать это очень и очень давно. Натура Феликса огрубела еще тогда, когда он под стол ползал — и причиной этому была его мать. Сейчас, когда он стал взрослым, он честно мог признаться себе в том, что, наверное, и не любил ее никогда — потому что никогда не воспринимал Лору как человека, которого он мог назвать своей семьей. Семья Феликса состояла из Оливии, старших родственников и Джисона — но Лора в этот узкий круг не вписывалась никак. В детстве было стыдно — не чувствовать к ней ничего кроме отвращения. А сейчас… Сейчас Феликс был взрослым — и он, в отличие от матери, на жизнь смотрел трезво. По крайней мере, в последние месяцы. Эта простая истина доходила до него целых восемнадцать лет — и когда он принял ее, стало так легко, словно до этого Феликс тащил на себе несколько тонн груза. И теперь — легкость. Феликс тихо выдохнул — и вместо того, чтобы сказать матери все, что он о ней думал, он спокойно произнес — не надеясь на то, что пьяная Лора выцепит хотя бы словечко: — Ты Оливию больше не увидишь. Он давал обещание — клялся почти что, потому что резко осознал: он не должен был это терпеть. Оливия не должна была это терпеть. Что Лора для них — никто. Разговор об этом бабушке не понравился — она беспокоилась за Лору, не понимала искренне-разбито, как Феликс мог так о ней говорить. Но Феликс все еще настаивал — спокойно, как самое умиротворенное существо на свете. Все это — такой пустяк. Лора — это такой пустяк. Это не стоило его нервов — и не стоило их испорченного детства. Джисон не понимал, как Феликс, будучи совсем еще ребенком, мог выносить столько испытаний — и поддерживать при этом сестру. Феликс никогда не говорил о проблемах с Лорой — но Джисон не был слепым. И глупым не был. Он понимал многое, что происходило в их семье. И знал, что не надо в это лезть — даже попытки разговора на тему Феликс воспринимал в штыки и начинал отдаляться. Так что Джисон решил помогать ненавязчиво — забирал Оливию и Феликса к себе на ночевки, оставался у них, старался проводить с ними так много времени, как только мог. А когда Оливию забирали погостить бабушка с дедушкой, Джисон выпрашивал Феликса к себе — и вместе они поначалу тусили в гараже с друзьями Джисона, которых Феликс пусть и не сразу, но все же признал. А потом — улица. Постепенно, не принуждая идти за собой; Джисон просто предложил — и Феликс, какое-то время обдумав, решил, что ему будет интересно узнать, чем, помимо сервиса, жил Джисон. А жизнь у Хана оказалась действительно насыщенной на события. Так Феликс пришел на улицу — и сроднился с ней; будучи скейтером, а не стритрейсером, он никем не воспринимался как аутсайдер — и сам себя таковым не считал. А потом он и вовсе занялся граффити — и жить стало намного интереснее. И не так страшно. А годам к четырнадцати, может, на самом деле, чуточку позже — Феликс, если честно, немного упустил этот момент — начала помогать травка. На улице Феликс случайно познакомился с Джоан, которая довольно редко, но метко приходила на тусовки, предпочитая больше проводить время у себя в мастерской. Джоан, которую в народе называли просто Джо-Джо, на Феликса поначалу особого внимания не обращала — пока парнишка по чужому совету не обратился к ней для реставрации его старого скейта, когда-то давно подаренного Джисоном. Они заобщались — несмотря на то, что Джоан была немножко постарше. Точнее, Феликсу казалось, что Джоан была «немножко» постарше — Джоан же чувствовала их небольшую, но все же разницу в возрасте. Но со временем сдалась под чужим обаянием, когда шестнадцатилетний Феликс, кокетливо хлопающий ресничками, вроде как в шутку предложил ей переспать. У Феликса на лбу было написано, что он ни с кем и никогда кроме своей правой руки не был — а так как ему уже около полугода было шестнадцать, оставаться в девственниках он никак не хотел. И Джоан ему нравилась — она была классной, красивой и приятной на ощупь. Что еще было нужно Феликсу, находящемуся в пубертате?.. Да и в целом, человеком она была замечательным — шутила смешно, не боялась говорить о том, что ее беспокоило, и всегда была наготове выслушать Феликса, не расспрашивая ни о чем лишнем. Джоан не лезла под кожу, никогда не хотела сделать больно и никогда не делала — потому Феликс выбрал ее, хотя уже к тринадцати годам осознал себя как человека, которого одинаково привлекали и парни, и девушки. Ничего особенного в первом сексуальном опыте Феликс не видел — он просто хотел, чтобы его первый секс был с человеком, который все поймет. Джисон бы вот все понял — но к лучшему другу с такой просьбой не пойдешь, да и Джисон бы не согласился, потому что всегда любил Феликса как родного. А Джоан была его подругой — хорошей, понимающей и разделяющей его подростковую симпатию. Ни на что большее никто из них не претендовал. Феликс искренне наслаждался ее обществом — это действительно была дружба с привилегиями, хотя ни с кем кроме друг друга они больше не спали. Все устраивало и так — вполне себе. И Феликс бы так и продолжил это все, если бы в один прекрасный — или не очень — день не словил бы гиперфикс на совершенно не знакомом ему парне, которого мимолетом увидел в пронесшемся мимо розовом авто. Только потом он узнал, что это был Барби — парень из банды кошаков, которых Джисон на дух не переваривал. Феликс старался отвлекаться на работу, которую ему подогнала Джоан, порекомендовавшая Феликса в качестве художника-граффитиста всем своим знакомым, нуждающимся в подобного рода услуге. Он просто ждал Хенджина — волновался, все это волнение словно мыши уже его выгрызло изнутри, он даже задавался вопросом — а точно ли выдержит, а точно ли все это ему надо? Было бы легче и лучше, если бы они так и остались незнакомцами? Легче, возможно — когда беспокойство не рвет сердце за другого человека. Но лучше всего ему было с Хенджином — и на этом он ставил точку. Ставить точку на этом деле, даже если Чанбин настаивал по каким-то причинам, Кристофер не намеревался. Нет уж — не тогда, когда сама судьба свела его с Чонином. И только бы самый последний тупица смог упустить этот шанс. А тупицей Крис себя не считал — но Чанбин говорил об обратном: — Это тупо. У Кристофера — если честно — такая мысль тоже проскальзывала. Но практика доказывала, что самые простые и тупые планы чаще всего оказывались самыми эффективными. Потому он не слушал лучшего друга, жужжавшего ему на ухо. И все правда шло хорошо, иногда даже слишком уж подозрительно гладко, так, что закономерно у плана Криса должно было появиться то самое «но». И оно появилось — пару лет спустя, а как реагировать на такое, Бан понятия не имел. Потому на фотографию, присланную ему Чонином, он смотрел долго — и очень пытливо, не решаясь ответить сразу. Ответить на сообщение Чонина Кристофер не смог сразу — пришлось для начала отойти в сторону, подальше, чтобы никто не увидел присланную Яном фотографию. Теперь Крис не реагировал на них остро-отрицательно — это было логично — хотя иногда Кристофер мог возмутиться, потому что большую часть времени он находился на работе, а заниматься делом со стояком было как-то так себе. Чонина это не волновало. Чонина ничего не волновало — ни разница в их возрасте, ни в их положении. Ему нравилось — искренне, и он был уверен в том, что Кристоферу все нравилось тоже. Просто Крис был до чертиков правильным человеком. Но и в этом было что-то волнующее. В особенности, когда Кристофер перезванивал ему, чтобы высказать все, что он думал. Но голос-то у него дрожал — и Чонин наслаждался этим, не воспринимая все то, что Крис говорил, всерьез. Крису по положению было обязательно сказать, что все это «неправильно», и если бы тот только в сообщениях об этом писал, Чонин бы усомнился. Но когда Ян слышал его голос — становилось легче: Кристофер постепенно, но сдавался, со временем даже ответно признавшись в своих чувствах. Признаваться в своих чувствах Кристоферу стало намного легче — так часто слово «люблю» он не произносил никогда в жизни. Иногда казалось, что он с этим даже перебарщивал немного — но лицо Чонина в эти моменты, розоватое и смущенное, доводило Кристофера чуть ли не до дрожи. Определенно — приятной. Кристоферу нравилось говорить о том, что он его любит — хотя слово это не могло в полной мере передать всех его чувств. Так было легко — теперь, когда ничего не могло Кристоферу помешать. Как гора с плеч. Объятие Кристофера заставило Чонина почувствовать себя так, словно он скинул с себя огромный тяжкий груз. Они встретились сегодня для того, чтобы прогуляться вместе, и прогулка их немножко затянулась. Кристофер вел себя странно — но как он еще мог вести себя с человеком, который недавно признался ему в чувствах? Чонин был уверен в том, что Крис отвалится — но Кристофер позвал его сам и обнимал сейчас тоже сам. Да и объятие их затянулось не по инициативе Чонина; Чонин почувствовал, что, как для друзей, их прощальное объятие длится слишком долго — и Кристофер по какой-то причине отпускать его не думал. Обнял крепче — и Чонин решился на то, чтобы прижаться к нему сильнее, уложив голову на чужое плечо. Стало спокойно — и тихо, будто замерло все вокруг; у Криса только сердце грохотало — и грохот этот у Чонина в висках отдавался. Но Кристоферу пришлось его отпустить — поздно уже было. Чонина наверняка заждались дома. — Еще увидимся, — пообещал Кристофер, отходя на шаг. Улыбнулся. Чонин срисковал — но коротко поцеловал его в щеку, улыбнувшись тоже. Ответом Кристофера стало легкое смущение — и румянец, который Чонин разглядел даже под тусклым светом фонаря. Домой Кристофер возвращался в смешанных чувствах. Кристофер после долгого дня работы не чувствовал ничего — за исключением дикой усталости. Чонин не спал — игра с Сынмином по дискорду была интереснее, да и вставать утром никуда не нужно было, можно и режим подсбить немного. Кристофер решил не отвлекать — и сразу умотал в ванную, чтобы принять горячий душ. Едва ли это расслабило и помогло, легче вообще не стало — и он, все такой же уставший, плюхнулся в кровать, готовый провалиться в сон за считанные секунды. Но Чонин, обеспокоенный состоянием Криса, не позволил — попрощавшись с Сынмином и выключив ноутбук, присел рядом на краю кровати, склонился, чтобы поцеловать. Спросил: — Как сегодня на работе? — Как всегда — отстойно, — выдохнул Бан, с закрытыми глазами найдя руку Чонина, чтобы ее сжать. — А у тебя? — Катка длиной в шесть часов. Чувствую себя приятно уставшим. — Везет. Чонин пожал плечами: — Ты, может, есть хочешь? Я к маме сегодня ходил, она приготовила курицу с овощами. Не досолила, правда, немного… какая-то она… не в себе как будто. — Что случилось? — Кристофер искренне обеспокоился, даже сон постарался прогнать, сел рядом с Чонином, склонившись ближе к нему. — Она, по твоим словам, давненько уже такая. — Грустит просто… может, из-за отца. Она призналась, что он все равно пишет ей… и она не может ему не отвечать. Кажется, она по нему скучает. Об этом Чонин говорил с нескрываемой досадой: он очень переживал за Анну и ее состояние, и видеть ее такой — подавленной — ему совершенно не хотелось. Настолько не хотелось, что Чонин даже, переборов свою неприязнь, написал об этом Хенджину. Вот только ответа от него не было почти что три недели. Признаваться самому себе в этом не хотелось — но и то насторожило. Чонин старался об этом не думать. — Они долго были вместе. Не думаю, что все может так легко и просто пройти… знаешь, — пожал плечами Крис, — у нас в семье тоже не все всегда было гладко. Когда мы переехали сюда, родителям пришлось оставить в Австралии почти что все, у них тоже были некоторые трудности. Папа признался потом, что они с мамой тоже думали разойтись. Не было измен или еще чего-то… просто было очень трудно, они часто ругались. Хотя я не помню ничего такого. При мне, наверное, старались держаться — и делали это очень успешно. — Твои ругались? — искренне удивился Чонин — даже бровь изогнулась. — Никогда бы не подумал. Кристофер тихо усмехнулся: — Да, мои… тоже никогда бы не подумал. Они помолчали какое-то время — только Джим отвлек, ввалившись в комнату вслед за своим мячиком. Кристофер улыбнулся: — Все будет хорошо, — хотя и не знал наверняка. — А я буду рядом. Чонин безоговорочно доверял всему, что говорил Кристофер — и нисколько не усомнился в его словах.

***

Тепло уже было — даже вечером. Не приходилось кутаться, хотя иногда поддувало — особенно на берегу. Но уйти Феликс не мог — работа, за которую ему уже заплатили и которую нужно было доделать. На часах уже было около восьми часов вечера, и Джисон ему обзвонился. Сегодня планировался заезд — лузеры вызвали погонять залетевших к ним старых приятелей, и пропустить этот заезд не хотелось. Хотя бы потому, что Феликс старался отвлекаться на что угодно, лишь бы его мысли двадцать четыре на семь не были заняты Хенджином. Думать о Хенджине было физически больно — неделю от него не было ни единой весточки, а у Феликса не было спокойствия. Почти месяц он шкерился где угодно, лишь бы не попадаться кому-то на глаза — и все встречи с друзьями, которые не должны были знать о его проблемах, он свел к минимуму. Не хотелось, чтобы, например, Джисон знал, что Хенджин тоже в чем-то замешан. А Сынмину и Чонину объяснять… у одного дядя — коп, у второго… Чонин так и не узнал. Он расскажет сразу же, как Хенджин вернется. Чтобы стало немного полегче. Чтобы никаких секретов, давящих на плечи, не осталось. Или хотя бы — по минимуму. Феликс очень ждал, когда все станет лучше. Но было тяжело — даже в кругу друзей и близких знакомых. Тяжело было скрывать, что что-то не так, когда у Феликса буквально на лбу все было написано. Сложно было смотреть на Джисона, переживающего за Минхо, сложно было держать лицо, глядя на Сынмина, ничем не обеспокоенного, сложно было общаться с Чонином, который, по каким-то причинам, тоже не выглядел особо веселым — и часто о чем-то задумывался, сидя, например, на уроках и глядя куда-то в сторону. Слава богу, в жизни присутствовал Джексон Ван — если бы не он, Феликс уверен, жить было бы намного тяжелее. А так — были еще моменты, ради которых Феликс возвращался на улицу. Напрягало только то, что много пьющий Джексон начал пить еще больше — и что-то Феликсу подсказывало, что это как-то связано с переживаниями Вана о Минхо и Хенджине, потому что однажды Джексон, присев к Феликсу, пока остальные стояли в кругу и общались, спросил: — Где твой принц на розовой леджере? И судя по тому, что Феликс не нашел, что ответить, Джексон сделал некоторые свои — наверняка неутешительные — выводы. Но больше не лез с такими расспросами — только с обнимашками, когда Феликс и Джисон приходили на тусовки. Но чаще тусовка самым близким кругом собиралась в гараже. Причиной тому было то, что Джисон совсем не хотел оставаться один — наедине со своими мыслями. А проводить время со своими бельчатами и мелкими — было здорово. А еще — гости играли с котятами, от которых Джисон немножко подустал, слишком уж те были активными. Сейчас же они игрались с волосами Ханны, дергали шнурки Оливии и царапали руки Марку, а не ему. Джисон, снова всех собравший, наконец-то мог отдохнуть. Взяв баночку пива и Феликса под бок, уселся в кресле, свалив голову Феликсу на плечо. Говорить ни о чем не хотелось — и они обоюдно молчали, потягивая пиво. Джисон только припомнил: — А на пляж правда надо будет всем вместе сходить. Уже тепло. В волейбол поиграем. — Чур я не в команде Марка! — влез Сынмин, пытавшийся отцепить от себя котенка, вцепившегося в его штанину. — После того, как он уронил всю пиццу, которую мы сегодня заказали… — Да я случайно! На меня эта бешеная напала! — Марк показал пальцем на котенка, атаковавшего Кима. — Если бы не она… — Плохому танцору всегда… — Дебби только плечами на это все пожала, глядя со стороны. — Но собраться даже нужно! Мы так культурно никогда время вместе не проводили. — И не проведем… я ящик пива притащу, — хмыкнул Хан, — чего удумала еще. — Точно, о чем это я… — Дебби посмеялась. — Но так тоже весело. С ней все согласились — и дружно чокнулись бутылками и банками, продолжив сидеть, по меньшей мере, до рассвета. Ближе к четырем утра к сервису подъехала машина — и до опьяневшего Джисона не сразу дошло, что кого-то из мелких могли забрать. Поэтому, когда в дверях показался офицер Бан, Джисон, постаравшись не выглядеть таким пьяным, пригласил его присесть. Но тот, недоверчиво на него посмотрев, перевел взгляд на сестру и Чонина, задремавших в обнимку вместе с Оливией и Сынмином на расстеленном теплом пледе. — Спасибо за приглашение, но уже довольно поздно… Рано, точнее. Чонин просил их забрать, — Кристофер тихо к ним подошел — и легко потормошил Яна за плечо. — Йен-а, вставай. Я приехал. Чонин от Криса отмахнулся, не открывая глаз. Кристофер потормошил его еще раз: — Нам днем к Анне ехать, ты забыл? Покрывать не стану. — Зануда, — просопел Чонин, с трудом принимая сидячее положение. — Дома поспишь. Ханна, ты тоже вставай. Ханна показала средний палец — без лишних слов. Но поднялась с места, разминая затекшую спину. И сморщилась: — Черт, кто меня во сне обслюнявил?.. Чонин и Феликс покосились на мирно сопящего Сынмина. Но не сдали его. — А Оливия и Сынмин? Может, их тоже нужно довезти? — спросил Кристофер, пока Чонин собирал свой рюкзак, в котором приносил настолку. — Мы с Оливией на такси, — ответил Феликс, обращая внимание Кристофера на себя. — Не переживай. Я ее старший брат, если ты забыл. — А, точно, — уставший вид Кристофера давал понять, что он навряд ли помнил о постороннем. Каким-то уж слишком заебанным он был. — Тогда о вас не беспокоюсь. — Сынмина щас поднимем, — Ханна склонилась к Киму, слегка подергала его за рукав кофты. — Сынмин-а… я там книжку твою… по «практической магии», будь она неладна, покоцала, кажется… — Я сейчас тебя покоцаю, — донеслось глухо. — Я уже не сплю. — Тогда вставай, херли ты разлегся! Дядя Крис приехал, сейчас домой всех отвезет. — Или в обезьянник. На это Ханна и Чонин только фыркнули. Подняв Сынмина и собравшись, они направились к выходу, не забыв со всеми попрощаться, и Ханна, уже дойдя до дверей сервиса, почему-то остановилась — и, быстро вернувшись к спящей Оливии, поцеловала ее в щеку: — Пока, — сказала она, хоть спящая Оливия и не могла услышать. — Я тебе напишу! Лишних вопросов никто не задал — только Дебби заметно улыбнулась, когда дверь в сервис закрылась. Феликс предупредил: — Они не афишируют ничего. — Я и не собиралась на всю улицу об этом трындеть… просто я еще в первую нашу встречу знала, что из этого выйдет. И я просто за них рада. Не беспокойся. Феликс за Оливию не беспокоился — особенно тогда, когда уговорил бабушку с дедушкой лишить мать родительских прав на сестру. Вот тогда совсем спокойно за нее стало. И Оливия не запротивилась — признавшись, что сама думала об этом. Жаль, что они повзрослели так рано. Но все, что ни делалось, к лучшему. Гараж полностью опустел уже к пяти часам утра. Джисон, посадив Феликса и Оливию в такси, прогулялся немного по улице, чтобы проветриться, и вернулся домой, где котята уже спали в обнимку в его кровати. Хан аккуратно прилег с краю, чтобы не тревожить их сон и не обрекать себя на игры с ними, постарался уснуть. Но мысли, покинувшие его на какое-то время, пока рядом были люди, вернулись к нему снова. Обо всем думалось: и о прошлом, и о настоящем, и о будущем, которое он не был в состоянии предугадать. Даже самое ближайшее. Где был Минхо — где его черти носили — и когда он должен был вернуться? Минхо ничего не писал и ни разу не позвонил за месяц — и Джисон, честно уже, устал о нем переживать. Но не мог иначе — вообще не мог. Отвлекался на работу, на улицу, на друзей, но не помогало ничего. В напоминание служили котята, уже довольно сильно подросшие, которых Минхо оставил на передержку. Имени им так никто и не дал. Потому Джисон возложил на себя эту обязанность: — Дурилка и Бестолочь, вы точно спите? Я чувствую чьи-то когтистые лапки, упирающиеся мне в спину. Офигели? Ни Дурилка, ни Бестолочь ничего бы не смогли ему ответить — и когда Хан повернулся к ним, чтобы пристыдить взглядом, обе сделали вид, что спят. Хотя у Дурилки дернулся ус. Джисон фыркнул: — Знаю, что не спите, только и ждете момента, когда начать меня грызть. Спустя всего пару минут этот момент настал — и Джисон, попрощавшись со сном, позволил им поиграть с его руками. Даже усталость не взяла верх. Джисон лежал и лежал, смотря в потолок, машинально играл с котятами — и думал только о Минхо. Кто бы сказал ему еще пару месяцев назад, что все так будет… Джисон грустно хмыкнул. Пути господни, чтоб их… Куда подальше. В таком сумраке прошла еще одна гребаная неделя. Джисон нагрузил себя работой так сильно, как только смог. На уличные тусовки и сборища не ходил — пригласил к себе Феликса пару раз, но всего на пару часов. Сам Феликс тоже что-то желанием общаться не горел — отмазывался делами и работой. Один раз они доехали до набережной, чтобы Феликс показал свое новое граффити, но в остальном Хан обитал в гараже, иногда засыпая прямо под капотом. Физическая боль в мышцах из-за усталости от работы чуть-чуть вытеснила моральную, от которой Джисон изнывал, но спал стабильно по два-три часа в сутки. Больше не получалось. Даже если он выпивал на ночь — все равно никак. Выпивать каждый день стало привычкой. Не то чтобы до этого Джисон не мог позволить себе опрокинуть баночку пива после тяжелого рабочего дня, но последнюю неделю он пил каждый день — даже когда работы не было. Спать это не помогало: вырубало на пару часов, а потом Джисон, словно по будильнику, вскакивал в кровати, суматошно тер веки и пытался прийти в себя. Потом у него начались сонные параличи. О том, что это именно они, он узнал от Сынмина, когда обронил об этом слово. Сынмин посоветовал незамедлительно пойти к специалисту, потому что «эта херня началась у тебя неспроста», и Джисон, кивнув, пообещал, что обязательно это сделает. Но он не сделал — и мучился еще какое-то время, пока сонный паралич не начал обнимать его во сне. Тогда Джисон совсем перестал спать — и напоминал он больше свою тень, нежели себя самого. Полтора месяца прошло — Джисон считал. Полтора — и Минхо все еще не возвращался. Джисон все еще не спал — третьи сутки подряд, хотя рубило знатно. Так продолжаться больше не могло — потому он, сжав волю в кулак, лег в кровать, морально подготовившись к тому, что вскочит через пару часов, испуганный до чертиков. Джисон отвернулся к стене, прижав к себе Дурилку и Бестолочь, и постарался уснуть. Сердце не забилось — загрохотало, когда он, начав проваливаться в дрему, почувствовал, как кровать позади него промялась — и как что-то, прижавшись к нему со спины, слегка приобняло. Ко врачу Джисон так и не сходил — но Сынмин, когда-то тоже страдавший от сонных параличей, посоветовал напугать паралич в ответ. Или побить — чтобы наверняка. Джисон этому совету последовал — напугав и себя, и котят, и сраный «паралич», в лице которого Хан признал Минхо. Не сразу, правда, потому что темно было, но все же признал — Минхо успел только за руки его схватить, чтобы Джисон угомонился. Хан все равно умудрился долбануть его по плечу: — Сука! — и заорал, зажмурившись. — Убирайся отсюда! Нашел, блять, в чьем обличии ко мне припереться, гнида! — Джисон! — Минхо пришлось прижать его к кровати, нависнув сверху, чтобы Джисон не прибил его. — Успокойся! Это я! — Ага, вижу, что ты! Сволочь какая! Проворливая!.. — Хан Джисон! — Минхо встряхнул его, заставляя открыть глаза. — Очнись, ептвоюмать! Совсем ошалел?! Джисон сжал губы — и головой замотал: — Я сейчас проснусь!.. — Ты уже не спишь! — Неправда! Минхо нет! Минхо еще не приехал!.. — Да приехал я, твою мать! Успокойся! На всякий случай Минхо Джисона ущипнул, до того сильно, что Джисон громко шикнул. Котята спрятались под кровать. — Точно? — неверяще спросил он, потирая ущипленное плечо. — Точно приехал?.. — Да ты издеваешься… Минхо его отпустил — и посмотрел так, словно призрака увидел. Только сейчас он, включив ночник у кровати, заметил, каким был Джисон: бледным, сильно исхудавшим и заебанным. Под глазами не то что круги — ямы появились, в которых вполне себе могли уместиться котята. Стало так тоскливо — в секунду; Джисон выглядел крайне печально — и Минхо, не побоявшись получить еще парочку тумаков, его обнял — крепко. Джисон все еще не верил: — Правда, да? — Кривда, — но пошутил, чтобы не омрачать. — Тут я, тут. Приехал. Уезжать больше не планирую. Джисон выдохнул — облегченно. Сердце все еще херачило, как бешеное, Джисон обнял его в ответ. Глаза старался не закрывать — чтобы Минхо не пропал из виду. Вдруг снова — сон?.. Нахер, Джисон больше ни дня бы не пережил. — Извини, — донеслось глухо. Джисон только губы поджал. — Все нормально, — честно ответил Хан, не ослабляя хватку. — Уже нормально. Злости на Минхо не было никакой — теперь спокойно, рядом. Все хорошо теперь. И можно, наконец, выспаться. Спать хотелось — жуть просто, но Хенджин, прибежавший в их комнату, желание Джина не разделял. Снова кошмары донимали — и Анна, посадив его к себе на колени, старалась Хенджина убаюкать. Хотя еще совсем недавно — буквально пару месяцев назад — Хенджин отбивался от нее своим игрушечным медведем. Джин устало выдохнул: — В твоем шкафу никого нет, Хенджин. Хочешь, я схожу и проверю? — Нет! Тогда оно и тебя напугает! Мужчина вздохнул: — Больше «Корпорацию монстров» мы ему не включаем. Анна тихо посмеялась, прижимая дрожащего мальчика к себе: — Папа шутит, Джинни. Но в твоем шкафу и вправду никого нет. Давайте все вместе проверим? — Нет! — все еще вопил Хенджин, обняв Анну за шею так сильно, что с каждой секундой ей становилось нечем дышать. Джин, еле державший глаза открытыми, встал с кровати: — Я сейчас схожу и проверю, Хенджин. — Пап! — Хенджин даже с чужих коленок вскочил, к отцу подбежал, вцепившись ему в штанину. — Не иди туда! — Хенджин, там никого нет, — Джин присел перед ним на корточки, постаравшись вразумить. — Тебе просто показалось. — Нет, не показалось! Там монстр! — Монстров не существует. — Вот с этим я бы поспорила… — Анн-и, — Джин поднял на нее тяжелый взгляд. — Усложняешь. — Па-а-ап! — засопротивлялся Хенджин. — Ну не надо! Джин, цокнув, все же никуда не пошел. Остался в комнате — и разрешил Хенджину переночевать вместе с ним и Анной. Со временем Хенджин совсем привык к Анне — и к тому, что она жила у них. К тому, что Анна готовила завтрак, сидела вместе с ним по вечерам за просмотром мультфильмов, рисовала динозавриков на обоях — их все равно нужно было менять, так что Джин разрешил — и к тому, что она относилась к нему со всей заботой. Хенджин понимал, что она — чужая, но не чувствовал больше этого. Анна стала его первым и самым лучшим другом, он мог ей доверить все свои детские секреты. И в ответ Анна доверила свой. Анна спустя месяца три неожиданно поправилась — и Хенджин, прищурившись, спросил у нее, не съела ли она все его печенье, которым, на самом деле, любил завтракать Джин. Анна этому вопросу искренне удивилась — но улыбнулась, не сдержав смешка. Сказала: — Да, ты прав — я действительно немножко набрала в весе… — У тебя животик! — Да, есть момент… — А он у тебя не болит? Может, ты скушала что-то не то?.. Хенджин выглядел искренне обеспокоенным — даже мишку своего отложил, чтобы проверить живот Анны: — Кру-углый! — Я доверю тебе один секрет… если ты пообещаешь не рассказывать о нем папе пока что. По рукам? Секреты Хенджин, как и любой другой ребенок, любил. Хранить, правда, не умел — но Джин был в месячной командировке и вернуться должен был только через пару недель. Наверное, он и сам догадывался — все-таки, у него уже был один ребенок. Но сама Анна узнала об этом не так давно — спустя пару дней после отъезда Джина. Поначалу она хотела поделиться этим сразу же — но потом передумала: по телефону — не то. Ей хотелось видеть Джина в этот момент. — Что за секрет? Говори, говори, говори-и-и! — от нетерпения Хенджин даже подпрыгивать на месте начал. — Ты что, все хлопья мои слопала, да? А то-то я не нашел «радужных колечек» на полке!.. Так и знал! — Джинни, — Анна мягко посмеялась, похлопав по месту на диване рядом с собой. — Присядь. — Съе-ела-а! — Да не ела я твои хлопья, ну ты чего? Они же для детей — а я взрослая, мне такое нельзя! Хенджина это, как ни странно, убедило — и он, подуспокоившись, но все еще болтая ногами, сел рядом: — Рассказывай, — прошептал так, словно дома, кроме них, был кто-то еще. — Я слушаю! Тогда Хенджин узнал, что через полгода у него появится кто-то младший. Анна переживала о том, как маленький Хенджин воспримет эту новость — поймет ли он, что в их семье появится кто-то еще более маленький, чем он сам, но Хенджин — опять же, на удивление — обрадовался этому так, словно, будучи пятилеткой, только этого и ждал. А реакция Джина Анну на пару мгновений напрягла — потому что Джин, только что вернувшийся из командировки, атакованный Хенджином, не сразу понял, о чем лепетал сын. Поднял взгляд на Анну — и показался он ей хмурым. Анна на секунду замешкалась — и чуть было не ляпнула, что Хенджин что-то напридумывал, но Джин, подхватив Хенджина на руки, в два шага оказался рядом — и обнял до того крепко, что у Анны, казалось, даже в спине что-то хрустнуло. — Задушишь! — она похлопала его по плечу, но улыбнулась — сквозь слезы. Сама не поняла, откуда они взялись — но увидела, что у Джина глаза тоже на мокром месте были. Только Хенджин, недоуменно на них глядя, спросил: — А чего вы ревете?.. Это же не заразно?.. Пап?! — и сам чуть не заплакал. — Па-ап!.. Джин успокоил, что это — не заразно, успокоился сам — и Анну по волосам потрепал, произнес тихо: — А чего ты раньше не сказала-то? — Хотела на лицо твое… посмотреть… в этот момент, — даже плечи задрожали, но она посмеялась. — Походу, фигня с гормончиками началась… Но все остальное время беременности прошло спокойно — Анна иногда даже забывала, что беременна, пару раз шугалась от самой себя, когда замечала в отражении зеркала свой живот. Только к восьмому месяцу привыкла, когда одежда стала совсем мала — даже недавно купленная. Все было замечательно — до того момента, пока ее с резкой болью в животе не упекли в больницу, в которой она пролежала две недели. До родов оставалось по меньшей мере три недели — но врачи настаивали на индуцированных родах, говоря что-то о гормональных нарушениях. Но по анализам все было хорошо — и Джин, знавший об этом, так как посещал всех врачей вместе с Анной, решил выкрасть ее из больницы. Под покровом ночи, как настоящий принц, вызволил ее из замка дракона — и увез домой. Болью в животе оказался обычный гастрит, приступы которого у Анны иногда случались. — В нормальную больницу тебя отвезу, в эту больше ни ногой. Врачуги тут мутные какие-то! — возмущался Джин, пока они ехали домой. — Что это еще такое?.. По всем анализам у нас — все прекрасно! Придумали еще!.. Анна на это только посмеялась тихонечко, сложив руки у себя на животе. — Папа тебя в обиду не даст, — обратился Джин не к Анне, а к ее животу. — Ты у папы уже второй… или вторая… Папа через это проходил, не беспокойся! И не пугай так больше… мне кажется, я поседел немножко. — Да, вот на височках седина проглядывается, — Анна все еще смеялась. — Но мне так даже больше нравится! У Джина действительно было несколько седых прядей — и с появлением на свет Чонина их стало больше. Подзабыл он — какого быть отцом новорожденного ребенка. Хотя Анна, ставшая матерью впервые, чувствовала себя совершенно спокойно. Хенджин, как и отец, был в смешанных чувствах — особенно, когда смотрел на брата, которому от роду было меньше месяца: — Он на лысую крыску похож, — задумался он, схмурившись. — На ма-а-аленькую такую лысенькую крыску… — Ты тоже таким был, — успокоила его Анна, пригладив по волосам. Хенджин запротивился: — Я? Я таким вот был? Ты врешь! Ты меня не видела, когда я маленький был! — Все дети такие, когда рождаются, — покачала головой она, не переставая улыбаться. — А твой папа показывал мне твои детские фотографии… так что — я видела! — Вранье-е-е! — тихо запротестовал он, поставив руки в боки. — Не был я таким! Я сразу красивым родился! А этот — страшненький! Анна махнула рукой — но добро: — Хорошо, как скажешь, Джинни. Анна всегда была с ним такой — доброй, заботливой и внимательной. И даже появление на свет Чонина не изменило ее отношения к Хенджину — она была матерью для них обоих, и совершенно не важно, что кровно Хенджин ей приходился никем. Конечно, Чонину требовалось больше времени и внимания, чем Хенджину — и маленький Хенджин никогда на этот счет не возникал; он сразу же осознал, что его младший брат — слишком маленький и слишком незащищенный, и сам изъявил желание спать с ним в одной комнате, чтобы приглядывать: — Он будет под моим присмотром, — уверенно заявил он Анне и Джину. — И если что-то случится — я сразу же прибегу к вам. А так как ничего не случится — вы сможете наконец-то выспаться! — Так благородно, — посмеялся Джин, обессиленный после тяжелого рабочего дня. — Но ты тоже должен спать, Хенджин. — Я же не работаю! Зачем мне спать? Я же не трачу энергию! Этот вопрос и Анну, и Джина загнал в тупик — на пару секунд. Джин мотнул головой: — Потому что все живые существа должны отдыхать — вне зависимости от того работаешь ты — или нет. Хенджин приуныл — даже щеки надул, обиженный. — Хенджин, ты тоже должен спать, милый, — Анна погладила его по голове, добро улыбнувшись. — Но давай так: когда Чонин подрастет, может, через пару лет, он будет жить с тобой в одной комнате, ладно? Хенджин запомнил — и кивнул уверенно. Он ждал — и не мог дождаться, когда Чонин подрастет и начнет разговаривать. А до того времени — говорил с ним сам, рассказывая обо всем, что знает. Неудивительно, наверное, что первым словом Чонина стало «Хен», и только потом Анна услышала долгожданное «мама». Слово «папа» Чонин долго и усердно игнорировал. Когда Чонин научился разговаривать, — хотя иногда его несвязная речь больше напоминала балаканье — Хенджин начал вместе с ним читать книжки. Он уже ходил в школу, читал довольно бегло и учил маленького Чонина алфавиту. Анна, наблюдая за этим, полностью доверила Хенджину учить Чонина чтению. Получалось с трудом — но к четырем годам Чонин уже мог читать по слогам, еще немного погодя — осилил свою первую детскую книжку. Не без помощи Хенджина, конечно, и все же. Чонин называл Хенджина «лучшим старшим братом», хотя у него никогда не было другого, и Анне думалось, что они все делают правильно. Но подростковый период расставил все по своим местам. Ну — и не только он. В первый раз Хенджин ушел из дома, когда ему было двенадцать — но ушел недалеко, буквально на соседнюю улицу. Он поругался с отцом — и школьная знакомая разрешила ему остаться на ночь у себя. Чужие родители были в отъезде, бабушка спала, и они, стараясь ей не мешать, просто сидели в гостиной и играли в «Монополию». Сотовый Хенджина разрядился — и зарядника у подруги подходящего не нашлось. Хенджин знал, что Анна и Чонин будут волноваться — но насолить отцу оказалось для него важнее. Конечно же, когда на следующий день он вернулся домой, он расплакался — и Анна, которая всю ночь провела без сна, лишь обняла его и сказала, что все в порядке. Джин был другого мнения — и, пригрозив Хенджину, строго-настрого запретил старшему сыну вести себя подобным образом. Ситуацию это не исправило. На неделю Хенджин пропал практически ровно через год — потому что отец хотел отправить его в лагерь на все лето. Наверное, Джин думал, что поступал как лучше для сына — но Хенджин, настроенный категорически против, такого вклада в свое светлое будущее не оценил. Они сильно повздорили — потому что Джин искренне не понимал, что нужно делать и как себя вести в такой ситуации. Анна пыталась сгладить их ссору — но Хенджин и ее не слушал, так как вариантом Анны было поехать в лагерь, но не на три смены, а на одну, просто, чтобы угодить отцу. «Он старается для тебя», — сказала она, и Хенджин посчитал, что Анна была на стороне отца. Хотя Анна просто пыталась примирить эти две противоборствующие стороны. Но у нее не вышло ровным счетом ничего. Совсем проблемно стало, когда Хенджину исполнилось четырнадцать — и он, кажется, влюбился по уши. Анна заметила это первой — и, стараясь не давить, попыталась узнать, что у Хенджина в жизни происходит. Этап взросления того проходил довольно погано — потому что, чем старше он становился, тем больше отдалялся от отца, и было все это вполне себе взаимно. Всех причин даже Анна не знала — но подозревала, что это как-то связано с Ён. Еще в детстве Хенджин интересовался, что с его мамой — и куда она делась. Тогда Джин придумывал разные истории, в которые Хенджин верил пару лет. Но потом отец признался, что мамы больше нет — Хенджин, давно уже нашедший опору в Анне, эту новость принял спокойно, хотя иногда его все равно интересовало, кем была его настоящая мать. В подростковом возрасте этот вопрос встал достаточно остро — потому что вырастающий Хенджин резко осознал свое неустойчивое положение в этой жизни. Возможно, это было просто взросление — а возможно, Хенджин начинал что-то понимать. Что с ним, например, что-то было не так. Анна считала, что с Хенджином все в порядке — и это знание помогло ему открыться. Но только Анне — и никому больше. Анна пообещала ничего не рассказывать — и тогда Хенджин поведал ей о том, что ему никогда не нравились девочки. Что он смотрел на них — и не чувствовал ничего. Сказал, что все они — красивые, но он никогда не думал о том, чтобы пожениться или завести семью. — В четырнадцать лет рано думать о семье, Хенджин, это нормально. — Да я даже в дальнейшем будущем такой порядок вещей не рассматриваю, — отрицательно качнул головой он. — Вообще никогда. Никогда не думал. И не хочу думать об этом… — Может, ты просто не хочешь отношений. Это тоже нормально… — Я не о том, — Хенджин прервал ее, заставив внимательно слушать. И, переборов страх, признался: — Мне нравится Оливер. Анна восприняла это спокойно — хотя и не скрыла легкого удивления. Переубеждать Хенджина в чем-то она не стала — но попросила его говорить обо всем, что его волновало, не пытаться справиться с невзгодами в одиночку. Хенджин пообещал. Хотя моментами выходило очень хреново. Но рассказать о том, что его предал человек, который Хенджину очень нравился, парень сразу не смог — и он молчал бы об этом и дальше, если бы Анна не заметила странные пятна на теле Хенджина. Тогда Хенджин, не сдержав слез, рассказал обо всем — и поддержку получил только от Анны. Науськанный — или просто обиженный — Чонин был на стороне отца, хотя шел ему только девятый год. После того случая отношения с отцом испортились совсем — и Чонин, последние пару лет терпевший постоянную ругань брата с отцом, отвернулся от него тоже. А когда Чонину исполнилось тринадцать — он послал Хенджина довольно красноречиво и в одном конкретном направлении. Потому что маленький Чонин не понимал, что происходило — и слушать оправдания не хотел. «Тебя нет рядом — и не надо», — сказал он Хенджину, пытавшемуся все исправить. И доказать Чонину, что все не так, как он думал, не предоставлялось возможным. Потому что брат был глубоко обижен — не зная даже, откуда конкретно взялась эта обида. Так, если подумать, Чонин был обижен на своего брата большую часть жизни — и даже когда он осознал, что обида его уже изжила себя, от своего Чонин не отступился. Дрянной характер — весь в отца, но что уже было поделать? Гордыня — не гордость — мешала тому, чтобы первому сделать шаг к примирению. Но сейчас, видя, в каком состоянии находилась его мама, он просто не мог не написать Хенджину — и не попросить того о помощи. Он отослал Хенджину сообщений сто, позвонил ему еще столько же — и не получил ответа. Как бы ни хотелось — но и за брата начал тревожиться, потому что Хенджин всегда, даже если был занят, отвечал ему, в особенности — если дело касалось Анны. Но он не отвечал — ни спустя день, два… неделю… две… месяц. Молчал — словно это и не волновало его. Чонин должен был разозлиться — но вместо этого он испугался до усрачки, не зная, что делать. Анна ходила вечно сонная и зареванная, тщетно убеждая Чонина в том, что все в норме. Хотя в норме не было ни хера — и Чонин прямо об этом сказал: — Это не окей. Тебе нужно к врачу. Что вообще происходит? Это из-за отца? Скажи мне! Анна помотала головой — и, устало выдохнув, прилегла на диван. Глаза слипались сами собой: — Все хорошо. — Мам! Ну хватит! Прекрати! Добиться от нее нормального ответа Чонину не удавалось несколько дней — и однажды Анна, видимо, уже не выдержав — до того ей было больно — выдала: — Я не знаю, где Хенджин. Никто не знает. Я переживаю. Чонин, поджав губы, хмуро на нее посмотрел: — Точно из-за него? Не из-за отца? — Из-за них обоих… но за Хенджина я переживаю куда больше. Даже Феликс не знает, где он. На секунду Чонин подвис — и, не сразу поняв, переспросил, погрешив на то, что ему послышалось: — Феликс?.. Анна посмотрела — тоже хмуро, помолчала какое-то время. Но Чонин молчал в ответ — и она, не будучи уверенной, спросила: — Они так и не сказали?.. — Кто? О чем?.. Анна стушевалась — и отвела взгляд в сторону. Виновато. — Мам?.. — Мне почему-то показалось, что ты знаешь… ты упомянул, что видишь Феликса грустным в последнее время — и я подумала, что ты знаешь, по какой причине… Чонин неосознанно сжал ладони. Он думал, дело в матери Феликса… А получается, что… Да ни хера не получалось — в голове не укладывалось, какого хера вообще. В первые дни после осознания Чонин воздержался от расспросов — и, постаравшись успокоиться, решил спросить прямо, но без грубостей. Феликс действительно выглядел помятым — словно его пару раз туда-сюда переехали асфальтоукладчиком. Лезть с расспросами было как-то совестно — но жившая внутри Чонина обида… Самому от нее было тошно уже. — Ликс, — после уроков, когда они сидели в раздевалке и собирались домой, Чонин все же завел разговор. Сынмин уже умотал, так как у него был назначен сеанс с Эваном, так что посторонних ушей не было. Чонин все же уважил возможное нежелание Феликса делиться подобным с кем-то еще, пусть даже с Сынмином. — Можно на пару слов? Феликс шнуровал кроссовки, попутно жуя печенье, которое не успел съесть сегодня за завтраком в столовой — поперек горла было, но пожрать хоть немного он был должен: — Что такое? Тема для разговора оказалась для Чонина щепетильной — и как к ней подступиться он не знал. Поначалу, когда даже злился немножко, думал, что выдаст все так, без сожалений и опасений обидеть. А потом, покумекав, допер, что Феликс мог не делиться с ним этой информацией по причине того, что не хотел сделать больно. Или не был готов. Но на чаше весов вместе со всем этим было состояние матери — и оно, если честно, перевешивало чужой комфорт. — Не знаю, с чего начать этот разговор… потому начну с конца: ты знаешь, где Хенджин? Феликс напрягся сразу же — как только Чонин начал спрашивать. И когда он услышал имя Хенджина — дышать стало как-то тяжеловато. Взгляд он не поднимал — вперившись им в стену напротив себя. В глотке стянуло. — Я знаю, да, и уже отрефлексировал… почти. Сейчас не об этом. Просто мама… очень за него переживает. И я… прости, конечно, но я выбрал ее самочувствие, а не тактичность. И вообще… — Чонин хмыкнул — но как-то неопределенно. — Мог бы и раньше рассказать. Я бы все равно рано или поздно узнал. Ладно, он… Но узнать не от тебя… что-то как-то… неприятненько что ли. Совершенно не вовремя — но так, если уж подумать, а когда бы было вовремя? Феликс почувствовал укол совести — настолько сильный, что губы сами собой сжались. — Но с этим как-нибудь потом… мутите вы — и мутите дальше, но сейчас мне просто нужно знать — где он и что с ним. Мама себе места не находит. Он на звонки не отвечает. И на сообщения. Ни на что. Словно и нет его вовсе. Феликсу Хенджин не отвечал тоже — и он не знал, как долго еще это будет продолжаться. — Ты мне скажешь?.. — Я не знаю, Чонин. Я ничего не могу тебе рассказать, потому что я сам не знаю, где он и что с ним. Возможно, Феликс зря об этом говорил — но терпеть такое так долго было выше его сил. Он устал — так устал, и поделиться наболевшим было не с кем. Джисону о таком не расскажешь. — Заебись! — единственное, на что хватило Чонина, прежде чем он, чикнув урну в углу раздевалки, вылетел, хлопнув дверью.

***

Наутро Джисон обнаружил себя в кровати — укрытым одеялом и с запиской на подушке рядом.

«Я ушел в магазин, скоро вернусь».

И облегченно выдохнул — слава кому угодно, что это не было сном. Джисон реально воспрял духом — и когда Минхо показался на пороге, первым делом Хан бросился его обнимать. Хотя больше это напоминало удушение, а не объятие. Все рефлексии отошли на сто десятый план — Джисон просто был рад видеть Минхо, был рад снова его почувствовать. Был рад, что Минхо рядом — об остальном как-то пока что не думалось. — Ты чего это?.. — Минхо его свободной от пакета рукой похлопал по спине, ощутил выпирающие лопатки и тут же отодвинул от себя, внимательно осматривая. — Не знаю, чем тут без меня питался, раз так исхудал… но сегодня будем готовить вкуснейшее… Минхо не договорил — не успел, потому что Джисон его поцеловал. — Ну, такая встреча получше той, что была ночью, — усмехнулся Минхо, нехотя оторвавшись от поцелуя. — Исправляюсь, — тихо произнес Джисон, снова мягко коснувшись губ. Минхо боялся — честно боялся, как Джисон его встретит. Примет ли обратно — или пошлет куда подальше из-за почти что двух месяцев разлуки. Безмолвной. Минхо морально был готов к тому, чтобы объясниться — но Джисону, по всей видимости, все его объяснения и чисто сердечные ни в одно место не уперлись, раз прямо сейчас он тянул его на себя… Пакет выпал из рук, и Минхо с радостью обхватил уже двумя Джисона, прижал к себе, и так бы они и провальсировали в комнату, если бы не громко заурчавший живот Джисона. Они засмеялись. — Пойдем. Стряпни твоей хочу — аж сдохну сейчас, если не пожру, — Джисон пакет поднял, намереваясь пойти к плите, но Минхо задержал его за руку на секунду. — Спасибо, что не злишься на меня. Джисон на это ничего не ответил, улыбнулся только. И стало совсем спокойно — с котятами, кружащими в ногах и выпрашивающими немного мяса, с музыкой, тихо доносившейся из машины, и с Джисоном, уставшими руками обнимающим со спины и мурчащим на ухо. Все, чего я хотел, все, чего я желал — здесь, в моих руках. — На старье потянуло? — довольно спросил Минхо, не сдерживая улыбки. Джисон продолжал тихо подпевать. Слова совершенно не важны. — Кинзу добавлять, кстати? Или это тоже для буржуев?.. Они могут только ранить. — Чего молчишь-то, Сони? Минхо обернулся через плечо — Джисон, подняв взгляд, посмотрел прямо ему в глаза: — Не уезжай больше, ладно? Оставайся здесь, со мной, — и обнял крепче. — Я не хочу знать о том, что ты делал — мне все равно на причины. Просто оставайся здесь. Минхо бы очень хотел остаться здесь — и, наверное, теперь он мог это сделать.

***

Феликс ничего не мог поделать — и с ним тоже ничего не могли поделать. Он стал совсем нервным — от любого оповещения, приходящего на мобильный, дергался, как псина на привязи, и когда видел, что оно не от Хенджина, откладывал телефон в сторону, не испытывая никакого желания кому-либо отвечать. Из-за всех этих нервов и стресса он слег с температурой и невозможной головной болью, от которой не было покоя ни одной гребаной минуты. Сынмин, какое-то время пытавшийся дописаться до Феликса, в итоге взял Чонина, такого же мутного, за шкирку и вместе с ним поплелся к Феликсу домой, захватив предварительно в магазине немного вкусностей. Чонин тоже был каким-то не таким — и прикрывал это тем, что его мужик слишком много времени проводит на работе, а не с ним — и даже в законные выходные. Во все это Сынмину верилось, конечно, но только отчасти, так что, операцию по спасению лучших друзей от депрессии он возложил на свои плечи. Феликс был дома один — и открыл он им не сразу. Да и по виду его не сказать было, что он рад кого-то видеть. Но внутрь пропустил, сразу же предупреждая: — Я все еще температурю. — Похрен, зараза к заразе не пристает, — махнул рукой Ким, пропихивая Чонина вперед. — Тем более, что я сегодня с дядей Бином проспиртовался. — О, вы помирились? — учтиво поинтересовался Феликс, проходя в гостиную. — Да мы и не ругались… просто случилось недопонимание. Но после бутылочки соджу все встало на свои места, — пожал плечами Сынмин, ведя Чонина за собой. — А сейчас — и у нас у всех по местам встанет! Никто особо не воодушевился — но Сынмин уже выгрузил из пакета чипсы, сидр, какое-то уже вскрытое печенье и коробку апельсинового сока. Приказал всем сесть, хоть и был здесь гостем, и под дружное молчание Чонина и Феликса открыл по бутылке спиртного, а Феликсу всучил сок, который тот презрительно оглядел. — Ну, пацаны, хотите или нет, а придется вам обоим поделиться наболевшим. Только по-настоящему, нормально, а не отмазы придумывать, лишь бы все отстали. Достали вы меня уже — реально, задрался переживать, уже нервов не хватает никаких. Это было справедливо — или Феликс уже настолько сильно устал, что это показалось ему таковым. Он сам почти что все невзгоды переживал в одиночестве — и не привык грузить кого-то проблемами. Джисону рассказывал, но то происходило достаточно редко. А грузить подростковыми проблемами таких же подростков Феликс правда не хотел. Особенно теперь, когда между ним и Чонином все вскрылось. За прошедшие пару дней ими эта тема не поднималась — да никакая не поднималась, если уж на то пошло, потому что они не разговаривали. Чонин был озабочен состоянием Анны, а не выяснением отношений, к чему Феликс изначально готовился. Но теперь он вообще не знал, что говорить, как избежать разговора о том, где Хенджин и почему он, раз уж они мутят вдруг, не знает этого. — Из-за Хенджина немножко страдаю. Но это пройдет, — аккуратно начал издалека. Сынмин на этих словах напрягся — искоса глянул в сторону Чонина, но тот спокойно отпил немного сидра. — Чонин знает, не парься, — ответил Феликс на немой вопрос Кима. Вот только тут Чонин еле слышно хмыкнул: — Что, ты тоже знал?.. Я самый последний узнал, да? Сынмин, хотевший, вообще-то, все наладить, вдруг почувствовал, что все немножечко идет не по его плану. — Ладно, расслабься, — махнул рукой Ян. — Уже не важно. — Так… Почему ты страдаешь? — это Сынмин опять Феликса расспрашивал. Ну и что было говорить? Не при Сынмине же обсуждать, что Хенджин пропал. Да и как вообще обсуждать это, чтобы не спалить всех и вся. Феликс прокашлялся, делая вид, что горло першит, а на деле, оттягивая время: — Мы… Это… — Феликс не знал, какое слово подобрать — и ляпнул первое, пришедшее на ум. — Пауза. Мы взяли паузу в отношениях — и думаем, что делать дальше. — А… — Сынмин неуверенно почесал затылок. — Че-е?! — не выдержал Чонин и воскликнул. — Я, блин, даже не успел узнать про ваши шуры-муры, а вы уже разбежались?! — Мы не разбежались! — Они взяли паузу… Одновременно поправили его парни. — Чего он натворил? — Чонин откинулся на спинку дивана, отводя взгляд куда-то в сторону, видно было, что разговор его тоже смущает. — А чего сразу он? — возмутился иррационально Феликс, но Чонин как-то недобро сверкнул глазами, теперь прямо глядя на него. — Это обоюдное решение, ну… типа, оказалось, что отношения — это немножко сложнее, чем мы думали. — Да ты что? Отношения — это не просто трахаться, да? — фыркнул Чонин, но уже не зловеще. — Кто бы говорил… — вдруг вставил слово Сынмин, и на него тут же накинулись с диванными подушками с двух сторон. — Эй, эй, тихо, сейчас пролью… Все и вправду оказалось сложнее. Многократно сложнее, чем они предполагали. Жить в неведении, как Феликс, который ждал — изо дня в день, послушно, как долбаный Хатико, надеясь, что не повторит эту печальную судьбу. Жить в переживании, как Чонин, который хотел, но не знал, чем может помочь своим близким людям. Жить в сомнениях, как Сынмин, который искал ответы у космоса и карт, не найдя их в самом себе. — Ребят, я так-то болею, — возопил Феликс, когда его, ослабевшего, погребли под подушками — тут же вытащили. Отплевав свои же волосы, залезшие в рот, он откашлялся и предложил перейти после сидра на чай, чтобы реально не разболеться. Раскрошенное печенье пошло в ход, потом добрались и до клубничного джема в холодильнике, который внезапно с солеными чипсами зашел на ура. Напившись горячего и завернувшись в одеяло, Феликс тихо засопел прямо на полу у дивана, уложив голову на колени Сынмина, который и сам, носом клюнув последний раз, тоже задремал. Чонин тихонько встал, чтобы немножко прибраться перед утренним приходом старших. Пока споласкивал кружки, телефон завибрировал в кармане. Кристофер: «Извини, пожалуйста» Кристофер: «Я знаю, что ты устал от этого» Кристофер: «Я тоже устал» Кристофер: «Я очень хочу проводить с тобой больше, чем пару часов в неделю» Кристофер: «Но сейчас я правда занят» Кристофер: «Я на финишной прямой» Кристофер: «Надеюсь» Кристофер: «И я очень хочу, чтобы ты меня поддержал, Йени» Кристофер: «Я очень сильно тебя люблю» Кристофер: «Пожалуйста, не держи на меня зла» Кристофер: «Это моя работа» Чонин потер глаза — защипало. Кристофер: «Очень и очень сильно люблю тебя, Чонин. Все будет хорошо. Дай мне время. Я обещаю, я тебя не подведу» Кристофер: «Ложись спать, не трать силы. Я приду завтра после шести. Я останусь дома, я обещаю. Я постараюсь больше не задерживаться так надолго. Спокойной. Люблю тебя» Чонин, кивнув, словно Крис мог его видеть, отпечатал в ответ. Чонин: «и я тебя. очень сильно» И, сунув телефон обратно, лицо ладонями потер — старался не разреветься. Сквозь щели пальцев увидел стоявшего в дверях Феликса, лохматого, нахмуренного, в белом одеяльном коконе. Чонин глухо посмеялся — до чего же они дураки. Вся злость куда-то испарилась — и Чонин с трудом обхватил укутанного Феликса в объятия — тот носом шмыгнул, то ли растрогался, то ли сопли начались. — Извини, — глухо донесся голос Феликса. — Я должен был сказать раньше. — Ты ничего не был мне должен. — Но мог бы. — Мог бы. — Потому и извини… Так по-взрослому — и осознание это пришло в момент. Чонин сжал его сильнее, прежде чем отпустить. — Я знаю, что ты тоже переживаешь за него. Все будет хорошо, — Феликс, наверное, и сам не особо себе верил — голос дрогнул. Но Чонин, пожав плечами, ничего не ответил, доверившись Ли. — Все будет хорошо — и мы все соберемся, чтобы сыграть в волейбол на пляже. Ты, Сынмин, Джисон… Оливия, Ханна, Крис, Хенджин, Минхо, Дебби… Даже Марка возьмем, ладно уж… — Чонин фыркнул. — Все соберемся и поиграем. И все нормально будет. И даже не вспомним о том, что что-то было плохо. — Все как у людей, — на выдохе произнес Ян.