Синичка

      Я «очнулась» лишь спустя какое-то время. Открыла для себя, что единственная осталась стоять на танцполе, пока остальные расселись за стол и перешли на бурные обсуждения. Парни вели себя громче обычного, их слегка пошатывало и спасали от падения лишь стулья под ними. Большинство уже было подшафе. Удивительно, как родители этого не замечали. Либо же замечали, но в дань уважения такому знаменательному дню тактично строили из себя незрячих.       На прежних местах сидели мои друзья, но Ромы видно не было. Отлучился в уборную или ещё куда?       Под ложечкой засосало в предупреждении и я отправилась на его поиски, никого не оповестив. С Серёжей вышло неудобно, но мысли о нём достаточно быстро отошли на второй план. Первый, кто бы сомневался, занимал мой парень. Если ему было известно о намерениях Кузнецова ещё задолго до признания, немудрено, что Рома догадался и о содержании нашего разговора. И те жалкие пару сантиметров между нами во время танца… Я совсем не подумала, как это выглядело для Ромы и как с его стороны расценивалась наша «близость». Я позволила Серёже немного вольности, но дальше бы он не зашел. Он был очень обходителен и соблюдал нормы приличия. Впрочем, я бы не предоставила ему возможность своевольничать.       По всей школе искать Рому я не стала, отправившись сразу на улицу. Если там не обнаружится, тогда уж организую поиски внутри. Это займёт предостаточно времени, но мне не помешает для начала самой проветрить голову. Что-то подсказывало мне, что нам обоим есть, чем поделиться, и разговор предстоит содержательный.       Мне улыбнулась удача с первой же попытки: Рома и впрямь был на улице, сидел на парапете у школьных ворот. Став ближе, я учуяла дым и подтвердила свои догадки тлеющей сигаретой между его указательным и средним пальцами. Он сидел ко мне спиной, поэтому не заметил, как я подошла.       — Ром? — осторожно зову его, воздержавшись от нравоучений. Мне не нравилось, когда кто-то курил и тем самым гробил своё здоровье. Но если на остальных до лампочки, то до Ромы — нет. Я была уверена, что он давно этим не промышляет, но, судя по всему, Пятифан припас где-то заначку и скрыл это от меня.       Рома обернулся лениво, с некоторой неохотой, и затянулся повторно прямо на моих глазах. В груди что-то царапнуло, но и тут я промолчала. Пару минут назад сама поступила не лучше, не мне его учить. Хочется верить, что это одноразовая акция и он не практикует её на регулярной основе. В противном случае встает вопрос, какие ещё тайны Рома хранит от меня «во благо».       — Можем поговорить? — не настойчиво прошу и он приглашающим жестом указывает на место возле себя. Я было хотела возразить, что на мне платье и я не собираюсь карабкаться, но всё же приняла его предложение.       Предприняв пару попыток я сделала вывод, что самой мне не забраться. Просить Рому не пришлось, он проявил услужливость истинного джентельмена без подсказок. Зажав между зубов сигарету, спрыгнул на землю и, подстраховав меня за талию, помог взобраться. Заскочил обратно и продолжил втягивать в лёгкие никотиновый дым.       Первым заговаривать не спешил, — то ли сказать было нечего, то ли ждал, пока я начну оправдываться. Мне неизвестно, как много он видел и в какой момент ушёл, но это и неважно. Ничего скрывать я всё равно не планировала. Рома заслуживает знать правду, потому что она ничего не меняет.       — Ты знал? — задаю вопрос, который без предварительного контекста другой человек не понял бы. Если сейчас Рома ответит чётко и по делу, станет понятно, куда двигаться дальше и с чего начинать.       — О чувствах Кузнецова? Да, знал.       Я сдерживаюсь от тяжелого вздоха. Прохладный ветер наступившего вечера обдувал голые плечи, а я держала сомкнутые в замок руки на укрытых тканью коленях. Они подрагивали, и сложно сказать, от чего именно — ветра или смятения.       — Вы об этом говорили? — задаю следующий вопрос, лишь бы не оставаться в тишине надолго.       — Было дело, — немногословно делится Рома, снова прикладываясь к сигарете. Говорить ему не очень-то хотелось, но я не оставлю эту тему без обсуждения. Не хочу весь оставшийся вечер ходить как в воду опущенная, улыбаться и делать вид, что ничего не произошло, когда на душе скребут кошки. Наше совместное время провождение слишком дорого стоит, чтобы растрачивать его на глупые недомолвки.       — Ром, ты ведь понимаешь, что тот танец ничего не значил? — захожу с козырей, потому что неторопливая тактика здесь явно неуместна. — Я была вежливой с ним, потому что мы друзья.       — О да, я прекрасно видел эту «вежливость».       — Ром…       — Знаешь, чего я никак не могу понять? — он резко разворачивает корпус ко мне и теперь я в полной мере вижу раздражение: в его движениях, плотно сжатых губах и блестящих глазах. Я уже и забыла, что он пил вместе со всеми. — Тебя. Я, блять, не понимаю тебя, Аня.       В его словах было столько остроты, что кончики игл вонзались в глаза. Мне больно от того, что Рома говорит со мной в таком тоне, но в глубине души я понимала, что это от наплыва эмоций. Ему тоже обидно, просто выражает душевную боль Рома иначе. Она выливается в агрессию, которая не заходит дальше слов. Но режут эти слова как хорошо наточенный нож.       Подумать только, Рома злится на меня… И как только человек может одновременно любить и ненавидеть? Это уж больно громкий термин, но он впервые смотрел на меня с таким ожесточением. Теплота его взгляда слилась воедино с отчаянием.       — Сколько раз я выслушивал от тебя обвинения, что веду себя или делаю что-то не так? Вспомни ту же Свету. Сколько шуму было, когда я с ней просто поговорил, и, заметь, отшил сразу же, как только она показала свои намерения.       Рома умел признавать свои ошибки, но в данной ситуации считал себя полностью правым. А это значит, что живой и невредимой из этой ссоры мне не выбраться…       — Это другое, — я попыталась выгородить себя, уже зная, что обязательно проиграю. Моя правда против Роминой не имела шансов. Он умел вести дебаты и выходить из них победителем, явственно обозначая свою позицию. Наверное, как раз-таки уверенность набивала ему цену, заставляя оппонента почувствовать себя никчемным и заранее проигравшим. Эта сила задавит тебя своим башмаком, как мелкую букашку.       — Нет, мать его, не другое, — чуть ли не выплевывал каждое слово Рома. — Даже когда у тебя не было веских поводов сомневаться во мне я выслушивал, старался понять и что-то поменять. Делал всё, чтобы ты могла в полной мере довериться мне. По-твоему, это должно работать лишь в одну сторону?       — Я этого не говорила, — поджимаю губы, но меня озаряет идея, как смягчить положение вещей: — Что бы там не произошло, я пришла к тебе. Давай вернемся в зал, а, Ром? Второй медленный танец…       — Никакого второго танца, бляха, нет, — нервно усмехается Рома, глядя на меня так, будто его до глубины души поражает моя наивность. Заметив моё искреннее потрясение, он добивает меня подробностями: — Кузнецов тебя надурил, и сделал это весьма умело, раз ты повелась на эту херню.       — Я… Ром, я не знала, даже не догадывалась. Никогда бы не подумала, что Серёжа обманет…       — Потому что он весь такой из себя честный и благородный? — с болезненным сарказмом кривится Рома. Меня беспокоило, с какой стремительностью между нами рушатся стены, грозясь придавить обломками. Что не скажу — Рома везде найдёт роковой ответ, не давая встать на путь примирения. — Какая ирония: ты требуешь от меня даже не дышать в сторону других девушек, а сама обжимаешься у всех на глазах со своим «другом», — качает головой Рома, усмехаясь. Мне не нравилась эта ухмылка. Она не освещала всё вокруг, как это обычно бывало, а поглощала всё больше тьмы. — Ты так взъелась на Свету, которой я даже не касался, а я должен спокойно смотреть, как Кузнецов тебе чуть ли не в дёсна долбится?       — Ничего подобного не было, Рома! — я чуть не навернулась с парапета, подавшись вперед. Не знаю, что он увидел под градусом спиртного, но его версия чрезмерно отдалена от реальности. — Для меня его признание ничего не значило, и между нами ничего не произошло! Я не испытываю к Серёже никаких чувств, кроме дружеской привязанности. Я просто не хотела слишком резко его отталкивать, чтобы не ранить.       — Поэтому решила не отталкивать вовсе? — скептически приподнимает бровь Рома, вновь посмотрев на меня. Столько холода в его взгляде, адресованного мне, я ещё не видела. — Интересные у тебя методы. Наверное, и поцеловать бы дала, лишь-бы-не-обидеть несчастного Кузнецова?       Я прикусила язык. Смотрю на Рому и не узнаю в нём парня, в которого влюбилась четыре года назад и с которым не так давно мы начали встречаться. Конечно, споры и разногласия есть у всех, но почему мне никак не отделаться от мысли, что конкретно этот всё разрушающий конфликт сегодня поставит точку? Уж слишком категорично он протекал. Я опасалась, что нам так и не удастся прийти к компромиссу.       — Пожалуйста, не говори так, — дрожащим голосом прошу я. — Ты ведь знаешь, что это неправда.       — А я уже ни в чём не уверен, — пугающе отстраненно отвечает Рома. — Сегодня я кое-что понял: нет никакой гарантии преданности, сколько не надрывайся. Хоть в бараний рог скрутись, — бестолку. Мы скоро разъедемся, и неизвестно, когда встретимся в следующий раз. Я не хочу сидеть в нескольких тысяч километров от тебя и гадать, а не утешаешь ли ты сейчас очередного Дон Жуана с разбитым сердцем.       Звуки внешнего мира заглохли, я даже не слышала ритм бьющегося сердца — ни своего, ни Ромы. Оно остановилось, нет, провалилось в пятки, где царила всепоглощающая бездна. Наш разговор ни к чему толковому не вёл, и я уже упустила шанс это остановить. А был ли он изначально, учитывая, как враждебно настроен Рома? Адский механизм неистово крутил своими шестеренками, готовый перегореть. Я могла лишь неподвижно смотреть на Рому с затаившимся дыханием и ждать, пока он произнесет самые страшные слова…       — Вот вы где! — вместо этого слышим голос Полины. Мы оборачиваемся к бредущим в нашу сторону друзьям, которые ещё не успели прочесть что-либо по нашим лицам. — Мы вас обыскались, — ребята останавливаются у парапета и поочередно переводят взгляды с наших лиц, туда и обратно.       — Всё нормально? — пошатывает тонкое равновесие Антон, насторожившись. Выглядели мы с Ромой неважно: я — с глазами на мокром месте, он — безжизненно бледно.       — Да, порядок, — ровно отвечает Рома, добавив голосу безразличия. Щёлкнув пальцем, он отбросил докуренную сигарету на землю и спрыгнул с парапета. — Я возвращаюсь. Приходите, как надышитесь воздухом, — сунув руки в карманы брюк, Рома прошел мимо ребят и, не оборачиваясь, вернулся в школу.       Стоило ему скрыться из виду, как все разом посмотрели на меня. Мои губы дрожат, а первые слёзы вот-вот скатятся по щекам. Согнуться бы пополам и зарыдать от терпкого привкуса беспомощности. Я не могла поверить, что этот разговор вообще состоялся. Неужто Рома хотел со мной расстаться? Сказал бы он это, не подоспей друзья? Они спасли наши отношения, но надолго ли. Сейчас наша связь ощущаются уж больно призрачной, и какой в ней тогда смысл. Таймер, что отсчитывает неизбежное, запущен. Если не сегодня, то завтра или послезавтра Рома отважится. Он выглядел решительно.       Я не осознавала всю серьезность ситуации, пока не поговорила с Ромой. Стало так гадко от всего, как и от самой себя. Что же получается, я выступаю в роли предателя, изменщицы? Это ли пытался донести до меня Рома, думает ли он так на самом деле? Сыграл ли свою роль алкоголь, укоренившийся в организме?       Хотелось вырвать из себя все трубки, отвечающие за эмоции и чувства, потому что сейчас они причиняли слишком много боли. Хотелось сорвать с себя нарядное платье, которым я часами любовалась у зеркала, размазать к чертям праздничный макияж по лицу, над которым трудилась мама. Отмыться от всего, что я наслушалась.       — Та-а-ак, ясно, — протянул Марк и, пока никто не успел среагировать, оперативно раздал указания: — Полина, идёшь со мной. Антон, остаёшься здесь.       Возражений не последовало. Скооперировавшись, команда Вольтронов разделилась: Полина с Марком поспешили нагнать Рому, а Петров остался стоять на месте. Я смотрю на товарища и встречаюсь с его сострадающим взглядом. Это становится для меня зеленым светом и я срываюсь, позволив целому потоку слёз сорваться вниз водопадом.

***

      Бяша оббежал почти всю школу, но лучшего друга так и не отыскал. Куда же этот Пятифан запропастился? Ни в одном из их потайных мест Бяша его не застал, а гипотезы о месторасположении Ромы постепенно иссякали. Способен ли человек взаправду провалиться сквозь землю? Марк уже был готов поверить и в это, не найдя более логичных объяснений мистическому феномену.       Кто бы мог подумать, что выпускной обернется чьей-то драмой. Максимум, чего ожидал Марк, так это блюющие на заднем дворе одноклассники или танцующие под градусом родаки. Каким бы плохим советчиком Марк не слыл, но друзей в беде не бросал. К тому же, не зря ведь он позвал с собой Морозову — у неё язык явно подвешен получше его. Таким образом из них получалась отличная команда: Марк помогает искать, а Полина проводит лечебный сеанс психотерапии.       Отчаявшись, Марк возвращается в холл, где его уже заждалась Полина. Она заламывала пальцы рук, меряя помещение шагами, и порхнула к нему с немой надеждой сразу же, как он спустился.       — Нашёл?       — Да хер там, как сквозь землю провалился, — на выдохе отвечает Марк, уперев руки в бока. Полина с досадой поджала нижнюю губу, активно ища выход из тупика. Она не хотела тратить такой важный день на ссоры и обиды, даже если они чужие. Рома с Аней их друзья, благополучие этих двоих не менее важно, поэтому Вольтроны обязаны хорошенько постараться и вернуть всё на круги своя, где всем хорошо.       — Надо продолжать, — не теряя энтузиазма, настаивает Полина. — Должно ведь быть место, которое мы ещё не проверили. Есть идеи?       Марк пораскинул мозгами, усердно вспоминая. Полина полагалась на него, да и Роме не помешает твердое плечо товарища в трудную минуту. Даже таким стальным ребятам, как он, иногда нужен кто-то рядом, чтобы элементарно выслушать и оказать поддержку.       Марк и предположить не мог, что так взбесило Пятифана, — этого парнишку трудно чем-то задеть, — но упрямо исключал мысли, что Аня намеренно ранила его. Он знал её почти так же хорошо, как Рому. Знал и о том, как долго Синичкина питала к нему бескорыстные чувства, при том не рассчитывая на взаимность. Разве такой доброй души человек мог сделать что-то во зло, да ещё и любимому человеку? Никак нет.       Заняли продуктивные раздумья совсем недолго, потому что уже минуту спустя Марк хлопнул ладонью о ладонь, прозрев. Аж весь засиял, тем самым заинтриговав Полину, что застыла и даже не дышала, боясь спугнуть озарение.       — Бля, ну точно ведь! Скрипка, за мной, — ничего не объясняя, Марк рванул вверх по лестнице, переступая сразу через две ступеньки своими длинными ногами. Морозова, подхватив подол вечернего платья, старалась поспевать за ним на непригодных для бега каблуках.       — Прекрати меня так называть! — возмущается Полина где-то за спиной, но с кличками они разберутся позже. Марк не отвлекался ни на что, словно иначе мог забыть о последнем потенциальном месте, где мог скрываться Пятифан. Там они ещё не искали, вера в happy end держится только на нём.       Путь держали в кладовку на последнем этаже, куда скидывали весь ненужный хлам: непригодную технику, изжившую себя атрибутику для физкультуры, швабры с вёдрами и прочее. Место для Ромы с Бяшей непопулярное, они, бывало, прятались там от дежурных, потому что кладовку никогда не запирали и мало кто додумается там рыскать. А Марк додумался.       Один раз завуч застукала их там за курением сигарет — сколько шуму тогда подняли! Дошло до того, что в школу вызвали родителей. «Это не только невежественное поведение, но и нарушение правил пожарной безопасности!», брызгала слюной завуч, пока директор молча кивал, выслушивая жалобы. Мужик он понимающий — сам ведь когда-то был подростком, — поэтому до исключения не дошло, ограничились предупреждением. Конечно, дома Рома и Марк получили по самое не хочу, но ситуация быстро забылась и простилась, хотя с того дня завуч глаз с них не спускала. Наверное, оттуда и взялось её предвзятое отношение. Она ждала от них любой пакости, и чуть что, так сразу Ринчинов и Пятифан виноваты!       С тех самых пор парни обходили это место десятой дорогой, дабы не давать завучу или кому-то ещё лишних поводов для подозрений. Если и баловались сигаретами, то уже на нейтральной территории, без лишних глаз и ушей. В тот раз их ведь Смирнова, будь она неладна, сдала. Им сказала, что могила, а сама упорхнула жаловаться первому встречному взрослому. Стукачкой была отпетой, но о мертвых, как известно, либо хорошо, либо ничего. Или там не так было… Вообщем, Смирнову лучше не поминать лихом. А то, глядишь, придёт её мстительный призрак и задушит во сне.       Марк никогда бы не подумал на кладовку, но подбираясь ближе услышал звон, будто кто-то пинал жестяное ведро. И оказался прав, попав в самое яблочко. Рома яростно измывался над предметом уборки, срывая на нём всю злость.       — Нашёлся, — победно промямлил Марк, остановившись в дверях. Рома, стоящий над раскачивающимся из стороны в сторону ведром, неприветливо поднял голову. До прихода друзей успел опрокинуть пару швабр и смахнуть с полок несколько потрепанных книг.       Полина нагнала Марка и, тяжело дыша от изнурительного марафона на каблуках, встала рядом. Осмотрела уровень повреждений содержимого кладовки и бесстрашно ступила внутрь. Рома уселся на какую-то коробку, а Полина воспользовалась сваленными в кучу книгами — сделала из них импровизированный стул и элегантно опустилась. Пятифан упорно избегал с ней зрительного контакта, а Морозова его не торопила, выделив время на то, чтобы собраться с мыслями не только ему, но и себе.       Бяша свою часть выполнил — отыскал беглеца, — а самая сложная и ответственная часть оставалась на Полине. Марк, подперев раму двери плечом, скрестил руки на груди и ждал. Как бы сильно любопытство не распирало, а в душевном трёпе у него опыт скромный. Парни в принципе не привыкли изливать душу и говорить о проблемах. Девчонкам об этом известно куда больше, им как-то проще, что ли. «Не умеешь — не берись», сейчас Бяша придерживался этого принципа. Лучше доверить это дело профессионалу, чем усугубить и без того незавидную ситуацию.       — Хочешь поговорить? — осторожно спрашивает Полина, не заставляя, а предлагая. Марку и этого было достаточно, чтобы понять одно, — у неё есть все шансы разговорить нелюдимого Пятифана.       — Не о чем разговаривать, — нервно повел плечами Рома, отворачиваясь. Он замыкался, выставлял блок и не давал пробраться себе в голову. Даже если делается это во имя пользы.       — Мы хотим помочь, — ласково обращается Полина. — Ясно же, что у вас с Аней что-то произошло, и отлично видно, как тебя это гложет. Что бы там не стряслось — мы рядом. Не держи в себе, выговорись. Всё, что будет сказано в этой кладовке, тут и останется, обещаем, — голос Полины звучал мягко, почти убаюкивающе. С таким голосом в оперу надо, — вгонять зрителей в сладкий транс и своим пением забирать все тревоги, чтобы непосредственно на сцене растворить их в плывущей по залу музыке.       Рома посмотрел на Полину исподлобья, с нескрываемым сомнением обдумывая и взвешивая все «за» и «против». Он считал, что слезливые разговоры — последнее, в чём он нуждается, но надругательство над невиновным ведром не помогло. Легче не стало, скорее наоборот, ибо успокаивающего эффекта не последовало. Терапия избиения оказалась той ещё парашей.       Рома достаточно быстро сдался и отважился на рассказ. Сначала в общих чертах, но чем больше говорил об этом, тем сильнее накатывали все те эмоции, которые он испытал в моменте: потрясение, отчаяние, гнев, обиду. Уже к середине Рома принялся описывать всё в красках и яро жестикулировать руками.       Полина его не прерывала. В первую очередь ему нужно выпустить пар. Вся желчь выходила, как при интоксикации, и правильнее всего позволить Роме ослабить это давление, теснящееся внутри него. Ему это необходимо, пускай он в этом никогда не признается, настояв на том, что прекрасно бы справился без этого.       — …а я же не хочу быть тем парнем-тираном, который запрещает своей девушке подходить к другим пацанам даже на метр, но то, что сделала Аня, — пиздец чистой воды! — причитал Рома, не привередничая в резкости выражений. — В смысле, вы видели, что этот выблядок Кузнецов вытворял? Да не будь там свидетелей, на лопатки бы её повалил! Я не слепой, видел, как он на неё смотрит, — Рома пинает подкатившееся к ногам ведро и замолкает, сцепив руки в замок и опустив их себе на колени. Момент его разговорчивости истёк и теперь он не проронит ни слова.       Может жалеет, что позволил раскрыться кому-то, пусть даже друзьям, а может его тошнит от собственной ранимости. Да ещё ни одна девушка не вызывала в нём такую палитру эмоций, — ни одна! — даже Полина. Она ему нравилась, восхищала своей одаренностью, но это была обыкновенная детская влюбленность без прикрас. Возможно, с толикой романтизации, но это прошло, Рома вырос и многое переосмыслил.       Вот кого он по-настоящему любил и боялся потерять, так это Аню. Ей удалось разжечь в нём целый пожар одной маленькой искрой. Открыла ему второе дыхание и сама же его перекрыла. Вот такая у неё власть над безоружным Пятифаном.       Конечно Полина видела всё, о чём поведал Рома. Она не смогла должным образом насладиться танцем с Антоном, потому что выкручивала шею так, чтобы Аня с Серёжей попадали в поле зрения. Они с Антоном то и дело крутились, сражаясь за место в первых рядах, — оба хотели узнать, чем всё закончится и что происходит.       Аня была её подругой и единственной девушкой в компании — с ней они могли обсудить то, о чём не поговоришь с мальчишками. Полина большую часть времени была на стороне Синичкиной, но, если обратиться к благоразумию, в данной ситуации Аня явно оплошала. И всё же Полина не могла винить её во всех бедах, потому что и сама была не из святых. Взять хотя бы то, как долго она водила Рому за нос, подкармливая мнимой надеждой о том, что когда-то у них что-то получится, вместо того чтобы сразу сказать обо всём начистоту.       Зная Аню, Полина готова ручаться, что Рома просто не так всё понял. Трактовка его версии звучала неутешительно, но сама по себе Синичкина — девушка робкая, пусть и с проявляющимся время от времени характером. Наверняка признание Серёжи и такая резкая перемена в его поведении просто сбили её с толку, вот она и не успела предпринять экстренные меры. Либо же побоялась, растерялась, — да что угодно, но Аня не могла сделать это нарочно и с целью заставить Пятифана страдать! Не для того столько лет слюни на него пускала.       У всех есть грехи за душой, которым нет искупления, но которые, по крайней мере, можно осознать, исправить в конце концов. Полина жалела о том, как обращалась с Ромой раньше, и Аня сейчас тоже чувствует себя паршиво. Полина видела, как подруга смотрела на Пятифана ещё тогда, в средних классах, но никогда не спрашивала в лоб. В чём она уверена, так это в неизменных чувствах Ани. Эта ситуация — изуродованное недоразумение, с которым нужно срочно разобраться, пока оно не пустило ядовитые корни в плодородную почву.       — Я тебя прекрасно понимаю, правда. Аня поступила нехорошо и, я уверена, сильно об этом сожалеет, — начинает Полина, но этого было недостаточно, поэтому она не останавливалась и набирала обороты: — Я могу представить, что ты чувствовал, но, пожалуйста, не ставь на вас крест. Поговори с ней ещё раз, — когда остынешь и когда она успокоится. На свежую голову думается легче и у вас ещё найдется, что сказать, вот увидишь.       — Какой смысл говорить, говорить, и говорить? — ворчит Рома. Пока что советы Полины казались ему бесполезными и дурацкими. Он не говорил об этом напрямую, но ясно давал понять, что звучит она неубедительно. — Мы только и делаем, что разговариваем, и всегда виноват я: сделал не то, поспешил, не подумал, всё испортил. Аня не видит того, что делает, зато все вокруг у неё виноватые.       — Это не так, — мягко возражает Полина, не отступая. Она чувствовала, что теряет его, и если сейчас ей не удастся переубедить упертого Пятифана, то всё потеряно. — Я вижу, что ты устал от разговоров, потому что думаешь, будто они непродуктивны, но ещё я вижу, как вы друг к другу тянетесь. Любите несмотря ни на что и хотите быть вместе, пусть и переживаете непростые времена. Да ещё и этот отъезд, из-за которого вы долго не увидитесь…       Я хочу попросить тебя лишь об одном: попытайтесь ещё хотя бы раз. Возвращайся и скажи ей всё то, о чём сейчас говорил мне — без утаивания и замалчивания. Дай Ане понять, как ты себя чувствуешь. Не тебе в обиду будет сказано, но тебя в самом деле порой не поймешь. В плане проявления эмоций ты бываешь замкнутым и потому никогда нельзя сказать наверняка, что у тебя на уме.       Рома молчал. Полина не знала, что и думать, — получилось у неё или она потерпела крах. В кладовке повисло тяжелое молчание. Марк тоже стоял неподвижно, незаметно для себя самого вжимаясь пальцами в белую рубашку на руке.       Ответ пришел сам, когда Рома хлопнул себя по коленям и решительно поднялся. Этот жест обязывал исполнить просьбу Полины. Девушка прикусила губу, дабы не выдать произведенный фурор излишне радостной улыбкой. Она взглянула на Марка, что сдержанно улыбался, одним взглядом подтверждая её догадки: «Ты справилась».       Рома вышел из кладовки первым и вырвался вперёд. Марк с Полиной шли замыкающими. Напряжение никуда не подевалось, решающий бросок ещё впереди. Антон уже должен был переговорить с Аней, и пускай Полина с Марком не знали, о чём эти двое беседовали, лелеяли надежды, что Петрову удалось вразумить Синичкину.       От них больше ничего не зависело, всё решится после повторного разговора Ани и Ромы. Не испортят ли они всё то, до чего так долго и усердно шли, преодолевая извилистые пути?       Каким выпускной им запомнится: перерождением и началом чего-то усовершенствованного, либо же днём, когда два горящих любовью сердца навсегда охладели друг к другу?

***

      Глаза пекло от недавних слёз, а тушь размазалась. Антон успел сгонять обратно в зал, чтобы притащить мне салфетки. Про состояние выпускного платья я уже не думала, забравшись на парапет с ногами. Бесцельно таращилась в одну точку, сидя в позе йога.       Оперевшись локтем о колено, я подпирала рукой налитую свинцом голову. Антон сделал всё, что мог, чтобы помочь найти выход из, как мне казалось, безвыходной ситуации, и теперь просто сидел напротив. Меня настигла третья стадия — принятие, поэтому я нуждалась в обычной тишине. Никаким словам меня уже не утешить, это тяжелый случай.       Возвращаться к празднованию мне претило. Не хотелось абсолютно ничего, даже пойти домой и провалиться в забвенный сон до утра. Внутри бесчинствовала пустота. За короткий миг я потеряла всё, чем дорожила, а ничего другое уже не имело смысла. Меня не радовал ни факт поступления в университет, ни наличие рядом друзей в новом городе, — ни-че-го. Это казалось незначительным по сравнению с тем, что я чувствовала рядом с Ромой. И как только жизнь умудряется терять краски, когда сердце не заполнено любовью. Она не пропала, но сейчас скорее тяготила, чем окрыляла.       Эх, Серёжа, знал бы ты, какую веретену событий повлечет за собой твоё признание. Нет, винить его бессмысленно. Виновата была я, это стоит признать. Пожалуй, я и вправду позволила ему слишком много, раз уж даже не ревнивый Рома так взъелся. Он всегда терпимо относился к нашей с Серёжей дружбе, и это при всей его нелюбви к Кузнецову. Я издавна замечала их недружелюбное поглядывание в сторону друг друга. Если это Рома ещё мог принять, то не после того, что случилось сегодня. Я переступила черту. Мы с Серёжей её переступили, и если его совесть перед Ромой чиста, то никак не моя. Не он обещал Роме попробовать, и не он напевал ему красивые речи о безусловной любви.       — Возвращаются, — коротко, но информативно констатирует Антон. Я встрепенулась. Рома стремительно приближался, а за ним еле поспевали Марк с Полиной, держась на расстоянии.       Антон вовремя оценил ситуацию, спрыгнул с парапета и помог слезть мне. Пожелав удачи, прошел мимо Ромы, направляясь к остановившимся неподалёку друзьям. Видимо, какие-то плоды разговор с Ромой один на один всё же принес. Я-то думала, он не то что говорить, даже видеть меня после всего не захочет.       Судьба подарила мне второй шанс (спасибо друзьям за содействие), и я должна выжать из себя максимум, чтобы исправить ту разруху, в которую превратились наши отношения. Третьей такой возможности уже не представится.       Рома останавливается на приличном от меня расстоянии и я тоже не осмеливаюсь сделать шаг навстречу. Наверное, так будет лучше. Только бы слова достигли его, не потерявшись на полпути.       — Ты не против, если я начну? — спрашиваю, нервно теребя ткань своего платья. Рома всё ещё ведет себя отстраненно, но с прошлого раза явно остыл.       Пятифан махнул мне рукой снизу-вверх, давая своё согласие. Я вспоминаю всё то, что не успела сказать, разложила по полочкам в нужной последовательности и приступила:       — Думаю, для начала будет правильным извиниться. Извини, что повела себя так. Я не подумала, как моя «близость» с Серёжей будет выглядеть для тебя… и для него тоже. Но я не властна над чужими чувствами. Просто знай, — что бы не произошло там, на танцполе, у меня и в мыслях не было идти Серёже навстречу, ведь люблю я не его.       Рома внимательно меня слушал, но продолжал сохранять партизанское молчание, а по его лицу, как и всегда, невозможно прочесть ни строчки, бегущие в закрытых мыслях. Если эти слова и убедили его, то не полностью, и он умело прятал это за непроницаемой маской. К счастью, у меня припасены козыри в рукаве.       — Я была неправа. Во многом. И та ситуация со Светой… Тогда я не призналась в этом напрямую, но да, мои подозрения были оскорбительны и необоснованны. Ты никогда не давал мне веских поводов для сомнений, но эта ревность живёт у меня в голове. Порой ничего не могу с ней поделать, но, конечно, это никак не повод сомневаться в тебе…       Я не сразу додумалась, что поступок Серёжи неприемлем для занятой девушки и ему не следовало этого делать, а мне — поддаваться. Из-за того, что мы долгое время считались друзьями, я решила, что такая тактильность вполне естественна — всё-таки мы тоже когда-то были просто друзьями и это всё у нас было, — но теперь понимаю, что девушке в отношениях не следовало спускать это признавшемуся ей парню с рук. Я бы никогда не позволила Серёже большего, а в тот момент просто растерялась. Разумеется, и это оправдание так себе, но просто поверь, что я бы никогда не променяла тебя на Серёжу или кого-то ещё… Не об этом я мечтала.       Я внезапно замолкаю. Исповедь окончена, а из-за молчания Ромы надежда постепенно ускользает. И снова это каменное лицо — ни один мускул не дрогнул за всю мою проповедь. Как прикажете понять, что у этого парня на уме? Мне стоит продолжать, или я уже сказала достаточно? Может, Рома слушал меня лишь из вежливости, а на деле уже давным-давно всё для себя решил?       — Я правда хотел попробовать, — теперь уже заговаривает Рома. На секунду от этого становится легче, но содержание меня совсем не тешит, и сердце снова наливается тяжестью. — Но мне кажется, что у нас плохо выходит — то ли я недостаточно хорош, то ли плохо стараюсь, то ли мы не подходим друг другу в качестве партнеров. Я не знаю ответа и не хочу это заканчивать, если ты вдруг об этом подумала, но меня не покидает мысль, что Кузнецов на моём месте справился бы лучше.       — Что ты такое говоришь?.. Разумеется, это неправда!       — Пожалуйста, Аня, дай мне закончить, — пока ещё терпеливо просит Рома, и я слушаюсь. До конца душераздирающей тирады я его не перебиваю. — Он сделал для тебя многое, и я об этом знаю. Он был рядом, поддерживал и давал советы. А где был я, когда ты нуждалась в опоре? Где угодно, но не с тобой.       Я не хочу винить тебя в крахе наших отношений, но чувствую, что ты поступаешь так, как поступаешь, потому что тебе чего-то не хватает — того, что я не могу дать. Я пытался понять, что же это, испробовал всё, но так и не пришел к ответу. Поэтому ты скажи мне, Аня, — что ещё я могу для тебя сделать?       Знаю, что мы оба вроде как сошлись на не озвученной договоренности не приближаться, но я устала держать дистанцию, словно мы чужие, потому оказалась прямо напротив своего ещё пока что парня. Я думала, что уже выплакала все слёзы, но вот они снова стучатся в двери. Пока что я их не впускаю, но кто знает, на сколько меня хватит.       — Это из-за меня у тебя появились такие мысли? — я видела, что Рома сомневается в ответе, и решила, что это не столь важно. — Мне очень, очень жаль. Безумно. Не знаю, что всё-таки сподвигло тебя так думать, но, очевидно, в этом есть и моя вина. Знаешь, я ведь думала о том же: достаточно ли проявляю внимания, не веду ли себя слишком холодно как для той, кто была тайно влюблена в тебя так долго, а может, и вовсе слишком назойливая. Боялась, что рано или поздно ты от этого устанешь и бросишь меня. И… — я посмотрела Роме за спину, где стояли наши друзья. Полина с плохо скрываемым волнением следила за переговорами, пусть ничего и не слышала. — Признаюсь, ещё не до конца свыклась с мыслью, что кое-кого больше нет в твоём сердце. Каждый раз появлялись опасения, что ты ведешь двойную игру, и где-то глубоко внутри ещё теплится надежда о вашем продолжении. Но я знаю, что этого никогда не произойдет. Я тебе верю, Рома, и ты мне верь, — в сердце есть место лишь для тебя одного, что бы ты там себе не надумал. Навсегда и навеки.       Я сжимала руки Ромы, пока мои дрожали, но он всё никак не спешил удостоить меня даже коротким ответом, пока…       — Я хочу верить, и верю, — я уже было хотела выдохнуть в облегчении, но Рома меня ошарашил: — Но хочу кое-что предложить. Мне кажется, это разумное решение для нас обоих.       — Да? — я была согласна на что угодно, если это положит конец бессмысленным спорам, пропитанных туманностью.       — Дадим друг другу время. Нам стоит переспать с этой мыслью и уже позже решить, что всё-таки делать. Сейчас же давай насладимся выпускным.       Не знаю, сколько я молчала, прежде чем спросить:       — Рома, ты ведь не думаешь расстаться?..       — Мне бы этого не хотелось, — ледяной тон Ромы не вязался с его «истинными» намерениями. Так бы подумал любой, кто плохо его знает, но не я. Мне известно, как это у него происходит, и тем не менее я будто смотрела на незнакомого мне человека. Уже не знала, что думать и чему верить. — Но я был бы рад, если согласишься на это условие. В голове так много мыслей, что пары минут не хватит, чтобы во всём разобраться. К тому же не хочу, чтобы выпускной запомнился нам так.       Я была разбита. Мы не помирились, как мне хотелось. Вернее, не так: помирились с одним жирным «но». Я понимала, что это никакое не условие, а отсрочка до момента, когда Рома предложит разойтись. Лучше времени не найти — как раз незадолго до дня, когда мы разбежимся в разных направлениях: я в Москву, а он на фронт.       Я была не в том положении, чтобы отказываться и требовать немедленного примирения. Мне не верилось, что всё зашло так далеко и обрело такие серьёзные последствия. Вечер начинался сказочно, а как закончился? Полным фиаско.       Я неуверенно киваю, принимая наш согласованный пакт, и только тогда Рома машет друзьям, оповещая их о том, что мы закончили. Они подбежали к нам, замерев в предвкушении. Рома немногословно поделился, что мы вроде как всё обсудили и сошлись на компромиссе. О нашей «сделке» предусмотрительно умолчал. Я видела, что друзья отнеслись к нашей «правде» с недоверием, но допытываться не стали — боялись всё испортить. Я с трудом могла смотреть им в глаза, в особенности Роме, а он, в свою очередь, необычайно спокоен. Это ранило даже сильнее, чем ультиматум, перед которым он меня поставил.       — Мы вот для чего приходили, — переключившись на нейтральную тему, заговаривает Бяша. — Как насчет наведаться к нашей капсуле времени?       — Хотите сбежать с выпускного? — с сомнением интересуется Рома, пока я не в состоянии вымолвить и слова. До сих пор не до конца осознаю, на что подписалась.       — Совсем ненадолго, — уверяет Антон.       Отказываться, кто бы сомневался, не стали. Воодушевленные, мы выдвинулись в путь. Я плелась позади всех, пребывая в трансе, пока моего предплечья не коснулись ласковые пальцы. Это был Рома. Я ожидала, что до конца дня и далее он со мной не заговорит, но Пятифан умел удивлять. В его глазах пропала та ранящая жестокость и появилась уже знакомая мне мягкость.       — Не забивай себе голову тем, что я сказал, — говорит Рома своим приятным голосом. — Мы обязательно разберемся со всем, но чуть позже, а сейчас давай отправимся искать проблемы себе на голову, — он протягивает мне ладонь в приглашении и даже слабо улыбается. — Ты ведь их любишь?       Глаза снова заслезились. Поведение Ромы уж больно походило на прощание — последний добрый жест, который я могу от него ждать, и он как будто сам это знает. Кое в чём он всё-таки прав: страдать в свой единственный выпускной никому не захочется. И так навалилось достаточно, чтобы портить настроение ещё и навязчивыми мыслями. Самокопанием я могу заняться в любой другой день.       Я улыбаюсь ему, борясь с подкравшимися слезами, но руку подаю. Покрепче сжав мои пальцы, Рома потянул меня за собой, бегом нагоняя вырвавшихся вперёд друзей.

***

      В промозглой избушке (на курьих ножках, как сказали бы многие) стоит нерушимая гробовая тишина. Лишь настенные часы, переведенные на летнюю пору, напоминают о жительнице этого дома. Тамара Григорьевна известна в посёлке, как местная сумасшедшая. Детвора создала из неё деревенскую легенду, обозначив людоедкой и ведьмой. Может внешне она и подходила под описание, но за душой у неё только один грех, которому нет искупления и который останется с ней до последнего вздоха. И это отнюдь не пристрастие к черной магии или обглоданные косточки непослушных детишек.       В редкие деньки Тамаре составляла компанию такая же пропащая душа. В этом они с Талалаевым схожи — оба жалеют о том, чего не сделали и что могли сделать. Им оставалось только это — изводиться мыслями о том, что могло измениться и тем самым тянуть за тонкие ниточки, вспарывать и распускать себя, подобно ковру. Это ноша, которая тащится за ними, как хвост за зверем.       Талалаев время от времени наведывался к Тамаре. Они скорбели по усопшим и подкармливали себя чувством вины вместе. Становилось чуточку легче. Талалаев жалел о том, что не уберёг единственную дочь, у которой был только он, Тамара — о младшей сестре.       Они единственные не бежали от правды, смело заглядывая той в лицо. Боялись ли они Хозяина леса? Нет, это неправильное определение для того, что они испытывали. Это была чистейшая ненависть, прямо как вода из родника. Талалаев упивался жаждой мести. Если бы он только знал, где находится берлога Хозяина леса, то уже давно пошёл туда с топором, а при отсутствии выбора — с голыми руками. Но лесная тварь хорошо пряталась, ничем не выдавая своё местоположение.       А может, и не пряталась вовсе? Появлялась из ниоткуда и пропадала в то же «никуда», некую страну Чудес в её извращенной версии. Как заморозки, — они приходят и украшают всё вокруг своими рисунками, но стоит солнышку припечь, — выцветают, не оставляя после себя никаких видимых следов, словно их и не было.       У Тамары, в силу возраста, уже не осталось сил для ненависти. Её дряблое тело держалось лишь на сильном чувстве вины. Оно как разрушало её, так и поддерживало жизнь. Родители Тамары не сошли с ума лишь благодаря тому, что второй ребёнок остался жив и невредим. Так они думали, пока Тамара мучилась от кошмаров в постели их совместной с сестрой комнаты, соседняя кровать которой уже никогда не прогнется под весом маленькой девочки, как капля воды похожей на неё. Тамара больше не слышала детский смех, не заплетала младшенькой косы, которые та обожала — всегда норовила вплести в них что-то новое, когда ленточки надоедали. Полевые цветы она любила с тем же пристрастием, что и новые прически. Без устали просила Тамару создавать новые безумные композиции с использованием настоящих растений.       — Они же всё равно рано или поздно умрут, так пускай сохнут в волосах такой красавицы, как я!       У младшей сестры Тамары с самооценкой явно всё было в порядке, и это при такой невинной внешности. Тамара готова поспорить, что повзрослевшая сестрёнка разбила бы не одно мужское сердце, но итоги спора уже никогда не будут известны. Её больше нет.       Тамара и Талалаев, когда тот приходил погостить в привычном молчании, сидели в выделенной для этого комнате, с кресло-качалкой для Тамары и обычным для него. Окна выходили во двор, где ежедневно сновали люди. Они следили за тем, как жители посёлка живут своей обыденной рутиной и не ведают ни о чём.       Легко существовать в этом мире, когда тебе неизвестно всё его гнильё и кишащие в землях этого проклятого места черви. Каждый сам выбрал свой путь: кому-то по душе жить в слепоте, а кто-то взвалил на свои плечи непосильный для одного человека груз. Но Тамара и Талалаев смиренно тащили его, кое-как подпирая под бок, чтобы облегчить общее бремя. Это было их наказанием, плата за совершенные ошибки.       Днём погода радовала щедрым солнцем, несущим перемены, — благоприятные ли? — а к вечеру на горизонте простирался невиданной красоты розово-огненный закат. Для каждого эти перемены разные, а кто-то о них ещё не осведомлён. Они всё поймут, когда придёт время.       Тамара и Талалаев разместились на своих почётных местах, глядя в окно, как в телевизор. Мимо дома с задорным смехом бегут выпускники этого года, которых старушка и мужчина прекрасно знали. Легендарная пятёрка — команда Вольтронов, как они себя величали.       Подростки бежали то наперегонки, то равнялись и держались вместе, отправляясь на поиски приключений своим полным составом. Девушки компании брались за руки, силясь обогнать парнишек, которые, судя по всему, давали им фору и следили за тем, чтобы те не отставали.       Тамара смотрела в окно почаще Талалаева, который после смерти Сени вёл жизнь затворника, и следила за тем, как ребятня взрослеет. Временами становилась непроизвольным очевидцем колоссальных переломов в переплетенных красной нитью историях. Повидавшая многое на своём веку, она уже знала развязку и ответы на их вопросы, но не вмешивалась. Всё должно прийти к естественному финалу, даже если ожидание угнетает.       — Она не та, — произвольно сообщает Талалаев, отпивая горячий напиток из сервиза. Цепким взглядом он провожает резвящихся ребятишек, что минуют дом чудной старушки. — Вы ошиблись, когда доверились ей, Тамара Григорьевна.       — Не говорите мне, что не считаете её другой, — улыбается Тамара, словно перед ней ребёнок, а не взрослый мужчина, которому нужно разъяснять элементарные вещи.       — Сначала мне тоже так показалось, — сознаётся Талалаев, — но она уезжает. Она окончила школу и больше тут не задержится. Сбегает, как остальные, — уже сквозь зубы процедил Талалаев, запивая разочарование чаем.       Он понимал, что не имеет права требовать что-либо от ребёнка, а уж тем более тех свершений, на которые сам не способен, но слова Тамары Григорьевны имели для него внушительный вес. Когда она весьма убедительно заявила, что Аня Синичкина — та, кого они так долго ждали, Талалаев восполнился надеждой, что близятся светлые времена. Он уже и не думал застать момент, когда история с Чёрным гаражом останется не более, чем воспоминанием, а имя Хозяина леса не будет крутиться на языке и когда-то превратится в детскую страшилку, вроде Бабайки.       Сначала Талалаев отнёсся к новости скептически — как школьница, ребёнок, может повлиять на ход событий? Но и отрицать того, что девочка отличалась от коренных жителей посёлка Талалаев не мог. Она принимала правду за чистую монету, не искала оправданий поистине необъяснимым вещам, слушала. Аня Синичкина хотела и пыталась добиться правды, которую все вокруг от неё скрывали. Талалаев не мог игнорировать её рвение, достойное всех оваций. Наконец появился кто-то ещё, кто не воротит носом от вполне себе реальных ужасов посёлка, как капризный ребёнок от тарелки с цветной капустой.       И что же, все возложенные на хрупкие девичьи плечи надежды пошли насмарку? Аня Синичкина окончила одиннадцатый класс, сдала экзамены и, если верить слухам, на днях отправится доучиваться в столицу, но уже как студентка. К такому Талалаев не был готов, зато Тамара Григорьевна приняла новость кротко. Это ведь она пророчила в Синичкиной спасение, она вознесла её, как особенную. И что теперь? Всё оказалось пустым трёпом? Та самая «невероятная» Аня Синичкина скоро не будет жить в посёлке или иметь с ним что-то общее.       — Сбегает, как остальные… — Тамара в задумчивости возвращает Талалаеву его же реплику, не отрываясь от окна. — Девочка не сбегает, дорогой мой друг, а лишь покидает нас на неопределенный срок, чтобы и дальше получать образование.       — Какая разница, как это назвать? — раздражается Талалаев, звякнув чашкой о блюдце и чуть не расплескав содержимое за края. — Она уезжает, скоро её здесь не будет, а это значит, что и помочь нам некому. Она оказалась самой обычной, повторюсь, Вы просчитались.       — Уезжает, — кивает Тамара, соглашаясь с непоседливым гостем. — Но ненадолго, — она поворачивает голову к собеседнику, недоуменно уставившегося на неё. — Она вернётся, вот увидите. Она обязательно вернётся.       Талалаев было хотел что-то ответить, но воздержался от резких замечаний. Почему он вообще решил довериться старухе? Может, местные не врали на её счёт и она в самом деле тронулась умом. О причинах они, естественно, не ведают, но это и неважно. С горем каждый справляется по-разному, а кто-то не справляется ни на йоту. Возможно, Тамара Григорьевна как раз тот случай.       Талалаев мотнул головой и устроился в кресле поудобнее, нахохлившись, как снегирь на ветке. Нет, не сумасшедшая. О нём тоже много чего говорят, но Талалаев убежден в чистоте своего рассудка. Его затуманивает одно только горе, но другим этого не понять. Кажется, ему ничего не остается, кроме как довериться этой «сумасшедшей» в очередной раз.       Поезжай, Синичкина, но не забудь про долг, который дан за тебя перед Богом. Спаси эту беспросветную глушь и не позволь ей безвозвратно погрузиться во мрак. На тебя возлагают грандиозные надежды. Постарайся их оправдать.