Дети ветра

В лесах Грюнланда, в лето года 1204-го Аурвангу и Дарине поручили костер и хозяйственные заботы. Им, гному и сбежавшей из тюрьмы пикте, нечего было околачиваться возле первой группы солдат. А вот Йон, без рыжего парика, плаща и эффектной Мурки, вполне мог прикинуться простым странником и побеседовать с добровольцами. Лада же прекрасно слышала на расстоянии, а Горан сопровождал друзей на всякий случай. Так и вышло, что они остались у огня в компании Сигурда с Бабочкой, по-летнему ленивых птиц и заячьих тушек, загодя добытых Ладой. Аурванг чистил картошку, а Дарина, которая уже как-то свежевала кролика, изредка спрашивала у него совета. Это было хорошее, спокойное утро, и они впервые за много дней остались только вдвоем. Ни напуганных и злых райндорфцев, ни осиротевшего Аустри, никаких тревог за беременную Дагмару и за Кахала с его обходительной смертью за спиной. По крайней мере, сейчас — никаких тревог. Именно это и пугало Аурванга, потому что он остался один на один со своей глупой любовной драмой. А Дарина будто бы вовсе не замечала этого неловкого, явно затянувшегося молчания. Да и зачем бы ей? С жадностью любопытного и неутомимого ребенка она бросалась на все новое: сосредоточенно разделывала зайцев, мурлыкала под нос грюнландские песенки, накануне вечером вытягивала из весьма сдержанного Горана подробности о его степной родине, пытала Йона по поводу откровений Огненной Книги, перед сном шепталась о чем-то с Ладой... Дарина, которую он с инженерным терпением создавал зимой в тиши глухой деревушки, навсегда осталась в прошлом. Теперь эта умная, живая, отважная женщина создавала себя сама, и к чему ей угрюмый калека? — Аурванг, можно тебя? — Ты отлично справилась. Зажаришь целиком или пустишь на рагу? — спросил он, глядя только на голое красноватое мясо. — На рагу, наверное... Но я не о том. Что случилось? Что у нас с тобой случилось? Аурванг молча дочистил последнюю картошку. Вытер нож, здоровую руку, смахнул картофельный глазок, налипший на культю. Судя по плеску воды, Дарина в это время тщательно смывала кровь. А он все молчал. Перебирал в голове события, начиная с бегства из Райндорфа. Горан, который заступился за всех проституток разом. Янек, восхитивший Дарину в Циммервальде. Тюрьма там же, в Циммервальде, потом дерзкий побег, и все без него, без него... Стоп. Как она спросила? «У нас с тобой?» Робкий всхлип разбил тишину громче осадного орудия. Аурванг бросился на колени перед Дариной, которая маленькой несчастной птичкой сидела на бревне, сцепив на коленях пальцы. Тихие слезинки бежали по ее щекам — по его вине. — Прости... Прости, хорошая! — он мягко вытер эти слезы одной рукой. — Не плачь, пожалуйста, ну я дурак, я исправлюсь, обещаю... Не думай, не надо. — Не думать? Не ответишь? — Дарина шмыгнула носом. — А я так и не узнаю, что сделала не так. Опять ошибусь, и ты меня бросишь... Какой беспросветный, бестолковый идиот! Она же с той самой ночи чувствовала его настроение, его холодность, но молчала, не желая вредить общему делу. Ни взглядом, ни жестом не выдала своей тревоги. Лишь сейчас, в минуту передышки, спросила, всплакнула... Да что он, в самом деле, носится со своей тайной и никчемной гордостью как с писаной торбой! Прав был Горан. Пора доставать голову из задницы. Аурванг обнял любимую уже обеими руками. Погладил убранные в косу буйные кудри, тронул мягкую кожу на шее культей — Дарина не вздрогнула. Улыбнулась, потянулась к нему радостно — не обмануть, не очистить совести полуправдой. — Звездочка, я не солгал. Дело действительно не в тебе. Ты поступаешь очень хорошо и правильно. А я... стыдно признаться, но меня до сих пор пугают мои увечья. Ты говорила Дагмаре, какой у нее замечательный муж, а я слышал в этом, что я тебе противен. Ты строишь дружбу с Ладой, а мне кажется, что тебе больше не интересно общаться со мной. Ты улыбаешься Горану, а я вспоминаю, как он защитил перед райндорфцами твое прошлое у Габриэля и в «Грязных карлицах». Перед отъездом ты поцеловала Кахала в щеку, но я-то видел в мыслях своих ту ночь, когда ты с ним... — Когда я была шлюхой? — фыркнула Дарина. Ее губы цинично скривились, но в родных карих глазах еще теплилась доверчивая нежность. — Нет же! — Аурванг в сердцах врезал кулаком по дереву. — То есть да, ты была! Потому что я воевал с твоим народом, я обрек тебя на страдания! А теперь обрекаю на жизнь с собой, уродом, и не хочу тебя отпускать! Но стоило ей попросить — отпустил бы, не раздумывая. Он бы не сумел во второй раз лишить ее свободы. — Ну глупый, ну я же сама... Ты разве не видишь? — она снова улыбнулась искренне, а потом вдруг свела брови. — Наверное, не видишь. Из-за моих страхов. Аурванг, я ведь тоже боюсь. Показать тебе лишний раз, как я хочу... чего я хочу... Чтобы ты не подумал, что это, — Дарина глубоко вздохнула, — блядское. Кукольная красота слетела с Дарины еще зимой, но сейчас Аурванг подумал о том, что из прошлого жило внутри. Ее пухлые губы приоткрылись от естественного волнения, и от него же часто поднималась ее пышная грудь. Никакого насилия над собой. Но что если там, в этих губах и груди, дрожали выученные за годы рабства желания? — Это неважно, Дарина, — он крепко сжал ее плечо. — Честное слово. Ты мне нужна вся, целиком. — Такая тоже? — Дарина стекла к нему на колени, повалила его в траву и парой движений распустила шнуровку на его штанах. — Такая? — поцеловала в обожженную щеку, после — в здоровую. — Такая? — маленькая ручка с потрясающей силой смяла его живот под рубашкой. — И вот такая? — она склонилась к его твердому члену и посмотрела снизу вверх, шальная от желания и напуганная им. — Так... разве можно? Вообще-то со спущенными штанами и одной-единственной мыслью в пустой голове Аурванг был хреновым собеседником. Но ради Дарины... — Если верить Горану, то можно, — выдохнул он и приподнялся на локте, чтобы растрепать проклятые каштановые кудри. Громкий смех Дарины у основания своего несчастного члена он стойко воспринял как расплату за собственную дурость. В лесах Грюнланда, близ лагеря солдат-погорельцев В который раз Горан одернул себя. Не оборачиваться. Не ждать ехидных замечаний. Не спрашивать. Сейчас и невозможно было бы спросить, но они привыкли переговариваться глазами, прикосновениями рук. Иногда ему казалось, что они даже спорить умели жестами и взглядами. По крайней мере, до тех пор, пока не встречали лбами невидимую стену, и тогда всякие споры теряли смысл. Горан понимал, что два человека, за десять и девять лет привыкшие к одиночеству, не сразу сумеют открыться друг другу до конца. Кроме того, у Кахала были более чем серьезные причины держать свое сердце запертым на замок. Им обоим просто нужно было время. Но вдруг это время стало очень, очень конечным с тех пор, как пришел Рашид, и Горана взбесила проклятая стена. Он пуще прежнего возненавидел развеселые маски любовника, ведь за ними тихо корчилась от боли душа убийцы, который хотел справедливости, а зарезал в итоге прекрасного человека. Только вот прямо сейчас он был согласен на Кахала со всеми его масками, причудами, зубоскальством и невыносимым легкомыслием. И не потому даже, что боялся за него — нет, Рашид не давал повода сомневаться в своих словах. Горану просто не хватало зрения, одного на двоих. Что ж, остается смотреть самому. В лагере погорельцев из Райндорфа Горан видел и дурость, и склоки, но тут бардака было куда больше. Начиная, пожалуй, с еды. Конечно, в одних группах кашу и хлеб делили более-менее по-братски. Зато в других бросались в глазах как авторитетные мужики, так и затравленные заморыши. Когда ж затравить-то успели? Ведь совсем недавно выступили из Циммервальда. Потом он заметил пару громких, едва не перешедших в драку споров, и отчего-то подумал, что вражду эти крестьяне заимели не сегодня и не вчера, а притащили ценной поклажей из своих деревень. То ли в лицах дело было, то ли в привычности жестов. Ну и, конечно, не обошлось без выпивки. В лагере райндорфцев хмельное берегли как обезболивающее, потому что запасы маковой настойки что Михеля, что Рашида иссякли очень быстро. Здесь же пили запросто, неразборчиво и безобразно, как по обычаю во многих деревнях надирались рекруты. Эти ребята в родных селениях погудеть не успели, а потому, похоже, догонялись прямо сейчас. Впрочем, вон те мужики пили не так, а по-черному, с горя. Их суровые, отчаявшиеся лица выдавали тоску по погибшим родным. Именно к этой группе присоединился какой-то жрец. О чем он говорил? Судя по сжавшимся кулакам бедняг, опять вещал о проклятых карлах, о мести. Были среди солдат и другие. Не одни лишь несчастные погорельцы шли в горы. Второй жрец беседовал с фанатичного вида горожанами. Горан чуток знал эту породу. Такие люди готовы порвать иноверцев и без всяких провокаций. Кроме того, к отряду прибились практично одетые, веселого вида молодчики, охочие то ли до приключений, то ли до грабежей. Еще, и еще, и еще, разные, издалека он не мог понять, зачем они идут на войну, что ищут для себя в этом опасном и кровавом деле. Но кое-что он знал наверняка. То, что накопил за десять лет странствий, то, что видел во время бунта на юге Ромалии. То же самое, что отлично знала читавшая души людей чародейка Дагмара и находила едва попавшая на волю Дарина. С чем отчасти соглашались Аурванг и Аустри. Измученный податями, насилием и несправедливостью народ не был по-детски невинным страстотерпцем. Он умел пить, драться, сдавать ближнего своего на костер, убивать из слепой мести. Да хоть без причины отбирать кусок у слабого и пинать его под всеобщий хохот, как в той вот подвыпившей компании. Нет, Горан не судил их, он вообще не привык судить. И все-таки... … все-таки аристократы Кахал и Янек, дочь королевского чиновника Лада и сумасшедший романтик Рашид очаровывались простолюдинами, верили в них, даже хотели подбить их на бунт. Почему? Оттого ли, что ни лешего не понимали в этом далеком от них народе — или, наоборот, влюбленными глазами видели слишком много? Так ведь и он, Горан, любил! Что уж говорить о самоотверженной Дагмаре. Да все они любили, и впрямь наивно, романтично, иначе бы не сунулись в эту авантюру. Ладно, негоже отвлекаться от наблюдений на дюже философские думки. В лагере покумекает. А пока... … пока вон, к жрецу, который вещал угрюмым от горя мужикам, прибежал барский слуга. Сунул ему в руку бутылку и умчался обратно. Судя по круглым от удивления лицам крестьян, жрец наливал им в кружки не брагу и даже не пиво, а вполне приличное вино. «Что, суки, расщедрились?» — прозвучал в голове Горана презрительный голос Кахала. Да, кстати, а что же «суки»? Совсем далеко, и не разглядеть. Рядом с ним бесшумно нарисовалась Лада. — Лошади в порядке, — сказала она. — Как тут? — Вроде ничего. Йон вон там слушает, я за жрецами смотрю. Кажется, говорят старое, но ты послушай, хорошо? — Хорошо. А ты куда? — На рыцарей погляжу. Ну а Йон представился странником наиболее трезвой и далекой от жрецов компании. Попросил дозволения отдохнуть немного у огня и послушать новости про войну с гномами. Скрепя сердце, соврал мужикам, что взамен помолится за них, когда придет в святые места. А дискуссия тут по трезвости разворачивалась прекрасная. — Ты что же, королю не веришь? Король зазря на войну не позовет. Говорят — гномы, значит — гномы. — Ты дурь-то свою из башки повыгоняй. Видал, чего они в деревнях вытворяють? Не видал. — А то ты видал! — Мне сестрин сосед сказывал. Вот прям на евойных глазах-то в храм полезли, сволочные карлы! — Ну, пущай он сам об том и расскажет. — Дык енто ж... Он на юг подался, шкуру свою спасать. — Тю! Трус. — А мы не трусы! Мы карлам покажем, как нас палить и храмы святые грабить! — Если карлы палили и грабили. А ну как тот мужик на площади правду балакал? Не зря ж он с собой гномов-то приволок. — Ой, не зря. Твою башку бестолковую морочить, вот зачем приволок! — Уж такую бестолковую? Осенью нас аж до последней нитки обобрали. Вон, еще подать какую-то новую... за каждого покойника плати теперь. Ей-ей, не врал тот мужик, все тянуть из нас и тянуть... Теперича воевать тянуть... — А у нас еще кусок леса господским объявили... По грибы-то, по ягоды вроде ходим, а мясца добыть — не моги. — Князья дуркуют. А король, може, и не знает того. — Конечно, не знает. Делов у него побольше, чем в твоем хозяйстве! Разве ж за всем углядишь? — Леса, говоришь? А в Клыках-то лесов хватает. Вот и поохотимся! — Коли раньше карлы нас не постреляют... В бытность свою жрецом Йон слыхал подобные разговоры — и не раз. В деревне ему доверяли, не стеснялись при нем «сумневаться» в каких-либо действиях господ. Впрочем, касалось это, как и теперь, господ, что поближе. В короля и верховного жреца крестьяне свято верили, величали их заступниками и кормильцами. Сам Йон, простой жрец, одно время тоже верил в справедливость далеких владык, но после истории с еретиками стал задумываться: неужели там, в Йотунштадте, не заметили дыма, когда воины ордена спалили население целого города? Неужели посчитали, что эта чудовищная казнь имеет хоть какое-то отношение к милосердию? Впрочем, деревенским он об этих крамольных мыслях не рассказывал. История Лады основательно перетряхнула его душу. Потому что одно дело, когда ты оплакиваешь в тишине пустого храма где-то там сгоревших еретиков, и совсем другое, когда осознаешь: твою любимую женщину убили ради спокойного правления новой династии. Знают они там все в верхах. Отлично знают. И что Йону с этим, годится ли молчать, как прежде? Меж тем один из мужиков мудро подпер кулаком щеку и сказал: — А что князья? Привыкли мы к ним. Веры с ними одной. А ну как гномы нами править будут? Карлы эти нечестивые... — Страшно! Уж лучше как-нибудь... Сами поляжем, а до наших деревень гадов не допустим! Йон изобразил искреннюю озабоченность и спросил: — Разве ж все гады? Вон, по вашим словам, карлы на площади что сказывали-то. Им самим не сладко пришлось. — Ой ли? Может, перепились, пожар устроили, а нынче виноватых ищут! — И для этого аж в Циммервальд притащились? — покачал головой самый недоверчивый в компании. — А ну тихо! Преподобный к нам идет. Рядом с бывшим собратом по ордену Йону нечего было делать. Он поблагодарил мужиков за то, что пустили его к костру, еще раз пообещал помолиться за них и скрылся в лесу. Горан продолжал наблюдать. Профессиональные воины были столь же различны меж собой, как и добровольцы из простолюдинов. Вероятно, не все они относились к знати. Компания из наемников и мелких либо разорившихся рыцарей выглядела не шибко блестящей, зато веселой и добротной. Горан даже издалека оценил их оружие и доспехи. Кроме того, вояки хоть и развлекались вином и картами, но не забывали поддерживать себя в форме. Двое как раз сошлись в кулачном бою. В стороне от них, возле походного шатра, расположились совсем другие рыцари. Горан плохо знал эту породу. Конечно, видел их и не раз, в том числе в своей кузне, да что на душе у них творилось, чем жили, о чем думали — не чуял. Однако они неизменно производили особое впечатление: достойными жестами, толковыми суждениями по части оружия, нередко — грамотной речью. Впрочем, Горан давно не поддавался на эту внешнюю красоту. А, пообщавшись с Кахалом, понял, что не зря. «С теми, у которых надел поменьше и морда попроще, мне лично как-то спокойнее. Ясно, чего ждать от них, даже если ничего хорошего. А вот благородные манеры и вежливые улыбки... Как же они бесят, Горан! Понимаешь, друг с другом они бывают разными. Все эти слащавые баллады о чести и слове — херня полная. И дамам своим разлюбезным изменяют, и друг против друга интриги плетут, но это все... хоть по каким-то законам. Чтобы убить неугодного тебе ровню, надо вызвать его на поединок со всеми правилами или подлить яд в вино. С женой тоже соблюдают некие приличия, потому что, пока рыцарь в походе, кто смотрит за его землей и приумножает его богатства? Правильно, законная супруга. Но с простолюдинами... Сколько их, покалеченных мужиков, изнасилованных девчонок... Формально голубая кровь не может без суда убивать крестьян. А думаешь, многих привлекают к ответственности за бессудные расправы? Держи карман шире». Горан слушал истерически веселый голос любовника, что звучал у него в голове, наблюдал за степенной, полной гармонии беседой троих рыцарей у шатра, вспоминал убитых горем крестьян, которых спаивал жрец, видел образы мертвых деревень и смутно улавливал и привычное, и будто бы новое чувство. Этот новый гнев рождался не из конкретной несправедливости. Он стучал в голове большим, страшным, уродливым словом: война. И нет, то была не грядущая война в Волчьих Клыках. В лесах Грюнланда Из четырех лошадей не спала только Мышка. Звезда дремала стоя, а Сигурд с Бабочкой так и вовсе лежали да посапывали. Дарина, раздраженная из-за первого дня недомоганий, предоставила мужчинам хозяйство, а сама отдыхала, развалившись на теплом боку своей Бабочки. Вскоре явилась Лада. Сегодня они заглянули на огонек ко второй группе солдат. Йон успел что-то объяснить, Аурванг произвел на мужиков неизгладимое впечатление, а потом им пришлось быстро делать ноги. Только Лада затаилась, чтобы подождать да вызнать, насколько эффективной была эта вылазка. Судя по непроницаемым физиономиям Аурванга и Горана и задумчивому лицу Йона — так себе. — Все плохо? — спросила у нее Дарина. — Нет, не плохо. Но и не блестяще. Вроде бы парочка добровольцев подумывает повернуть домой, а остальные... Кто что говорит. Но на делах это вряд ли скажется, — Лада села рядом с ней, невесомо обняла за талию. — Как ты себя чувствуешь? — Малость хреново. Похоже, зря плескалась в том холодном ручье. Да сиди ты! Ребята мне уже каких-то рашидовских трав заварили, отпускает. Лада поиграла немного хвостом Бабочки, потом взялась за локоны подруги. Дарина довольно зажмурила глаза. В борделе и у Габриэля она не знала женской нежности. Разве что служанка в замке хорошо к ней относилась, да только сама Дарина не умела тогда ценить это внимание. После, в глухой ромалийской деревушке, она научилась... нет, не дружить со своими соседками, но хотя бы находить общий язык. Как она с такой легкостью доверилась Ладе? Первые прикосновения в Подгорном, когда Дарина обняла ее за Бено, были совсем неловкими, но вот Лада вернулась из Сосенок, и они уже спорили, запросто держась за руки. Ну как, спорили. Дарина шипела и брызгала слюнями, Лада чего-то мямлила себе под нос. — О чем задумалась? — чуть насмешливо спросила Лада. — О том, что вы с Рашидом гениальны. От твоих рук проходит голова, а от его трав — что пониже. — А что ты думаешь о наших двух вылазках к солдатам? Я имею в виду... Они идут воевать с гномами, но недовольны-то не только ими. Бабочка глубоко вздохнула и пошевелилась, явно желая встать. Дарина нехотя поднялась вслед за Ладой. — Пройдемся? Ноги затекли... Куда ты клонишь, может быть, скажешь прямо? — Скажу. Послушай, я двадцать два года постоянно жила среди людей — и в то же время не жила. Я видела много дурного, много несправедливости, но это все проходило сквозь меня, всерьез не задевая. Пожалуй, я сочувствовала простым людям, которые горбили спину от рассвета до заката за гроши и остатки урожая, но мои руки не знали этого труда, моя спина не чувствовала этой боли. Когда я осела в приюте Йона, я волей-неволей начала смотреть на людей его глазами, а его глаза очень внимательны. Потом были Подгорное, Сосенки, злые и обездоленные люди в Циммервальде, — Лада остановилась напротив нее и сказала, сосредоточенно глядя ей в глаза: — Дарина, я согласна с тем, что мы отговариваем их идти в Клыки. Но теперь еще больше уверена в том, что этого мало. Люди, повторюсь, недовольны не только гномами, они находят обиды здесь, на своей земле. У них есть все основания для бунта, просто им никто не объяснил, что драться нужно здесь, а не там. — Почему ты говоришь об этом мне, а не своему Йону? Не Горану и Аурвангу, которые знакомы с крестьянами куда лучше меня? Лада с нежностью посмотрела через ее плечо. Конечно же, на Йона. — Я им еще скажу. Но дело в том, что Йон и Горан слишком добры, а твой Аурванг слишком благороден и честен. Не в обиду тебе, Дарина: мы с тобой в этой компании меньше прочих обременены моралью. Подумай о том, что я тебе сказала, когда мы столкнемся с третьей группой солдат. — Подумаю. В Йотунштадте Смутьяны были, есть и будут до конца времен. И на каждого из них найдется управа, будь то тюрьма, кнут, виселица, костер и прочие, более изощренные меры наказания. Над чем еще тут думать-то? Баронесса Айзенбургская стала первым советником короля, потому что привыкла думать. Конечно же, когда она планировала провокации, она понимала: болтуны найдутся. Трое, четверо или даже дюжина. Военные операции и политические решения критикуют всегда, а часто еще и очерняют. Так было, так есть, она это переживет. Но кое-что ей очень не нравилось в нынешнем положении дел. В самой надежной тюрьме Йотунштадта содержали уже три десятка интернированных. Почти все они ничего не знали друг о друге, между ними не обнаружили каких-либо тайных связей, однако они сходно мыслили. О провокациях говорили не только в Циммервальде. Кое-что люди слышали от бедняги Юргена, до того, как он выбросился из окна. Кое-что донес до них какой-то маг, который объявился недалеко от столицы и потом пропал. Несколько бывших еретиков опять подняли головы, хоть и отправились вскоре на костер. Так вот, все они, кроме Юргена, выражали недовольство не просто провокациями, отдельными жрецами, рыцарями, сборщиками податей или новыми законами. Они ставили под сомнение право власти быть властью. — В городе уже поговаривают о том, что смутьянов несправедливо бросили в тюрьму, — заметил один из приближенных к первому советнику. — Может быть, объявить их врагами короля, веры и страны? Пусть люди возненавидят их! Маргарита в последний раз мысленно обратилась к результату своих долгих размышлений и ответила: — Ни в коем случае. Давайте порассуждаем вместе. Если у нашего короля и нашей святой веры так много врагов, то что подумает народ? — Но... Простите, но мы ведь всегда так говорим. — Не во время войны. И не в то время, когда нам приходится иметь дело еще и со своевольными князьями. Сейчас в глазах народа власть короля и ордена должна быть незыблемой, не подлежащей сомнению. — Да... Конечно... Вы как всегда мудры, баронесса. — Благодарю, мой друг, — Маргарита мягко улыбнулась. — Для меня важна поддержка моих ближайших помощников. Но давайте вернемся к нашим заключенным. Нам необходимо внушить людям, что они все — обычные преступники, ничем не похожие друг на друга. Найдите в их прошлом и настоящем изъяны, причем совершенно разные. Мы живем в непростое для страны время, поэтому не можем позволить... скажем, вероятным ворам, мошенникам... или даже сумасшедшим тревожить покой простого люда. — А как быть с еретиками? — По-разному. Наверняка одни торгуют поддельными реликвиями, другие зарабатывают на сомнительных книгах или травах. — А Циммервальд? — Здесь все предельно ясно. Убит воин ордена, разве нужны иные доказательства того, что там поработали преступники? Все они — самые обычные нарушители закона и ничем не отличаются от тех разбойников, которых развешивают вдоль дорог, и тех убийц, которым отрубают головы.