Дети ветра

В деревне Йона Странствующий жрец глядел на четки в своих руках тяжело, скорбно. Как и полагается тому, кто только что поведал брату по ордену о смерти другого брата, смерти внезапной и недоброй. Однако Йону эта печаль показалась будто бы официальной. Пожалуй, доверия между ним и гостем должно хватить для вопроса: — Что люди говорят о гибели преподобного Йозефа? — Что-что... — странник понизил голос, а в дрогнувших пальцах нервно стукнули четки. — Говорят разное. Сам знаешь, не все его в родных краях жаловали. На похоронах вроде смурные стояли, бабы плакали-причитали, как положено. А вечерком, по хатам-то, многие разливали по кружкам у кого чем богато. Конечно, тихонько, чтобы староста не прознал. Ну, меня как раз в такое семейство на ночлег пустили. С ними балакал, за полночь соседи подтянулись. Что говорят... Одни сетуют, мол, как так, несчастный случай святого человека загубил. Еще вроде об убийстве подумывали, да не сошлось у них. Ну а другие, побольше половины деревни, шепчутся, что убило-то его само пламя. Пускай и кованое. С храма упало — будто с неба. — Будто с неба, — эхом отозвался Йон. Из окна жреческого дома виднелся его собственный храм. Высокую тяжелую башню отстроили за восемь лет до его рождения. За прошедшие годы крышу так и не опоясали кованым узором. Конечно, при желании даже обломок одряхлевшей кровли можно выдать за божью кару. Но кто и, главное, почему решился бы на подобное преступление? Совесть Йона и перед богами, и перед людьми была чиста. Несмотря на то, что сейчас он беседовал по душам с бывшим еретиком. Но ведь Огненная Книга учит прощать, верно? Йон мягко сжал мокрую от пота ладонь своего собеседника. Еще два года назад этот странник бросал вызов ордену, заявляя во всеуслышанье, что погрязшие в грехах жрецы не имеют права совершать обряды, а сегодня его пугала дружеская беседа один на один, пусть и несколько крамольная. И все-таки страх не запечатал его губ. — Дорогой брат, благодарю тебя за то, что поделился со мной этой горестной вестью. И за честность благодарю. Знаю, искренние твои слова дорогого стоят. Вскоре странник, аскетически отказавшись от обеда, покинул деревню. Йон проводил его до ворот, украшенных связками лука и пучками колосьев. Присел у обочины дороги и стал в такт мыслям обводить соломинкой отпечаток босой ноги своего знакомца. Сегодня к закату в деревне ждали праздника. Он был столь же древним, как обычай не разжигать огонь во время жатвы, и обитал в крестьянских селениях Грюнланда на столь же птичьих правах. Официально его не приветствовали, но и не запрещали. Да и зачем, по совести, запрещать радоваться зерну в житницах, солениям в погребах и бусам сушеных грибов да ягод, которые тешили глаз? Разумеется, немалая часть урожая пошла в счет оброка. Однако давеча прикинули, что на остатках переживут грядущую зиму, не утягивая поясов — и понеслось. Улыбка в ответ на улыбку, смех за смех, слово за слово, а там уже праздник надумали справить с размахом, как дедами завещано. Бабы с вечера поставили опару на пироги, а мужики ходили друг к другу в гости, пробуя, чей самогон вкуснее. Чтобы наверняка знать, который на общий стол ставить не стыдно. Правда, нынче утром Йон слышал, будто излишне усердных мужей самые суровые жены обласкали словами, какие не то что в храме — в кабаке высказать неловко. Однако тем и обошлось. Ни подбитые глаза, ни расцарапанные щеки не омрачали предпраздничных часов. Пуще всех ждали веселья дети. Младшие крутились под ногами у матерей, выясняя, чем начинят пироги, а заодно так и норовили утянуть хоть кусочек сырого теста. Старшим страсть как хотелось попрыгать через костер и потанцевать. Сироты аж дышать забывали. Не верили, что наконец-то и они тоже получат свою капельку счастья. Агнешке добрые женщины подарили несколько цветных ленточек и нитку с глиняными бусинами. Лада привычно держалась в сторонке, но даже у нее глаза горели, а подаренное подругой рябиновое ожерелье сочно обвивало белую шейку. Но теперь над всем этим счастьем черной тучей нависла весть о смерти преподобного Йозефа. Жуткой, таинственной. По букве жреческого закона, да и просто по совести праздник нужно отменять. Конечно, ни одна душа, кроме самого Йона, об этой смерти ничего не знала. Однако солгать, когда твой брат по ордену погиб? Йон отбросил палочку, потер устало виски и прикрыл глаза, вызывая в памяти образ покойного. Брат... Года три назад виделись они на встрече служителей Пламени западных княжеств. Поспорили крепко. Да, тогда еще возможны были споры. Йозеф ратовал за усиление власти ордена, а Йон убеждал его, что они — лишь смиренные слуги богов и людей. Два года назад уже никто не спорил. Еретики несли чушь о том, что боги сотворили свет и души, а тьму и зло земного мира создали демоны. А следовательно, жрецы, которые замечены в грехах стяжательства и чревоугодия, поклоняются демонам, и служба их в храмах не имеет силы. Не ищи себе зависти, не бери себе радости В мире боли да горести, да замаранной святости, А служитель спит с демоном — Не ищи себе радости. Йон всем сердцем противился чудовищной идее о демонической сути прекрасного, пусть и полного скорби, земного мира. Но смотреть на костры, а до того видеть безумные глаза приговоренных... После второй или третьей казни Йозеф по-отечески утешал его, как более опытный и старший. Почти год миновал с той поры, когда Йон впервые узнал недоброе о своем брате. О том, как забирал он у крестьянина только что не последнюю рубаху. После самые разные люди подтверждали эти слухи. Не потому ли сейчас Йон не чувствовал ни боли, ни жалости? Ужасался тому, какая греховная муть наполнила его сердце и мысли, но лгать себе не привык. Да и в конце-то концов. Неужто холодно или жарко будет покойному, коли траур по нему объявят чуток позже? Мертвому все едино. А боги... Что ж, их стоило молить подле святого Пламени о совете. По дороге к храму на Йона налетели старшие девочки. — Преподобный, ведь Агнешке так хорошо? — спросила Лада, кивая на ленточки, вплетенные в косы ее подруги. — Дурехи! — ласково обругала их проходившая мимо женщина. — Ну разве к жрецам с такими вопросами пристают? — Ой! — хором вскрикнули Агнешка и Лада. Подмигнули друг дружке и нарисовали на своих мордашках глубочайшее раскаяние. Впрочем, надолго их не хватило. Хихикая, они поклонились жрецу и упорхнули куда-то. Ясные улыбки сирот отозвались в душе Йона щемящей нежностью. А во время молитвы в храме пришло и решение. Да неужто добродетельно лишать радости тех, кто с ранних лет хлебнул горя? Не могут быть боги так жестоки, чтобы из-за одного мертвого обделять стольких живых. В деревне Йона, вечером того же дня — Покухаю, покухаю! — грозилась простыня, из-под которой торчали зловещие длинные ветки. В сумерках да возле костра они вполне сходили за когтистые лапы нежити, и малышня поначалу аж попятилась под защиту взрослых. К Йону прижались Мила, Ягна и Владек. Виль тоже нырнул было под крылышко жреца, но вдруг замер. Упер кулачки в бока и спросил: — А ну, чудище, зачем тебе листик на пальце? — У-у-у! — подробно ответило чудище и скинуло простыню. Подведенные сажей глаза живописно чернели надо ртом, полным плотно сидящих и совсем не острых зубов. — Баба Яра, баба Яра! — загалдели ребята, признавая самую древнюю в деревне и самую шебутную старуху. Владек дернул сестру за руку: — Это баба Яра, не бойся! Пойдем, посмотрим, из чего зубы! Ягна доверчиво улыбнулась брату и пошла за ним, как всегда чуть неловко переставляя ноги. Чудище подгребло к себе обеих сирот и позволило ощупать не только свой рот, но и свекольный нос, и лохмато заплетенные седые косы. А Йон, обнимая Милу, которая все еще мяла в кулачках его одеяние, на пару мгновений унесся в собственное детство. Его мама тоже ведь шутя пугала ребят зубами, вырезанными из репы или картошки. По-детски наивная, но по силе вполне взрослая рука потянула его за рукав. Агнешка. — Преподобный, попробуйте, ну пожалуйста, я сама испекла! — и девушка протянула душистый, ладный, хотя и чуть подгоревший сбоку пирожок. — Спасибо, Агнешка! Я поделюсь с Милой, ты не против? — Йон присел на корточки перед малышкой, отдал ей половинку, а из другой на его пальцы потекла... … кровь. Сколько же липкой, вязкой крови! Сколько пролилось ее из расколотой головы Йозефа... — Вкуфно! — сказала с набитым ртом Мила. Нет же, не кровь. Просто ягоды. Чтобы не обижать Агнешку, Йон, преодолевая тошноту, сжевал свою половину пирожка и залил поднесенным кем-то медом. Жрецам правила ордена пить не запрещали, возбранялось лишь надираться до положения риз. Нынче это ограничение спасло Йона. Без него он, пожалуй, ой как налег бы на хмельное. Днем, после встречи с похорошевшей Агнешкой и на удивление улыбчивой Ладой, после молитвы в храме он был уверен в правильности своего решение. Действительно? Или он просто старательно не замечал шепотков совести? Ведь не зря в самой обыкновенной ягодной начинке ему помстилась кровь. И с тех пор видение смерти преподобного Йозефа не отпускало Йона. Да чем он думал! Сегодня по всем законам, божеским и человеческим, должен быть траур. Конечно, он поступил так, как велело ему сердце... Сердце или гордыня? Или неверие в людей? Что бы то ни было, он не позволил селянам озарить свои души светом, скорбя о погибшем. Румяная Агнешка в третий раз прыгнула через костер за руку с молоденьким пастухом, а цветные ленточки в ее пшеничных косах, должно быть, стоили всех печальных церемоний Грюнланда. Только Йону отчаянно хотелось упиться вдрызг. — Эй, разойдись-ка! Лада прыгать будет! — звонко, совсем по-свойски крикнула Агнешка. Скорые на подначки да зубоскальство девчата и парни почтительно расступились перед пугливой сироткой. Лада, чуть подобрав подол старенького светлого платья, разбежалась и прыгнула через костер — будто вспорхнула! Молодежь дружно захлопала в ладоши. Кто-то заметил, что такая легкая и плясать будет славно. Бедная девушка, явно непривычная к всеобщему вниманию, побледнела еще больше, закрутила головой, расплескивая черными водами свои расплетенные косы. Но тут Ладу обступила ребятня и загалдела, как давеча: — Танцуй-танцуй-танцуй! Более-менее трезвые зрители образовали круг самостоятельно. Тех, кто выпадал из аккуратной линии на бровях, подровняла баба Яра. Молодой пастушок, выслушав просьбу Агнешки, заиграл на свирели простую и светлую до прозрачности мелодию. Так поют ручьи да скворцы по весне, так осенью плачет нежданно теплый, тихий дождик. Первые шаги Лады были осторожными, словно у пугливого зверька, который присматривался к новому месту. Но вот она расправила плечи, сложила руки, задумчиво подперев одной щеку, и поплыла по кругу мягко, плавно. Босые ножки с тонкими щиколотками едва касались утоптанной земли, бледное личико почти светилось — не живая девчушка, а дух бесплотный. Лишь нитка рябиновых бус, подаренных беднякам щедрой осенью, связывала Ладу с землей. Правой рукой она потянулась к темнеющему небу, а левой прихватила подол платья точь-в-точь, как это делали во время плясок все деревенские девчата. Прошлась, чуть притопывая, вокруг костра, как и положено. Только волосы ее, не желая ловить отблеск огня, оставались печально черными, а в чертах лица брезжила негасимая тоска. «Что же сотворили с тобой, моя хорошая, если даже в танце прошлое тебя не отпускает?» — подумал Йон и случайно перехватил взгляд Лады. Вздрогнул. Не чистая грусть привиделась ему в этой мгле, а колдовской морок. «Прекрасна... Боги, как же ты прекрасна!» Греховное тело предательски отреагировало на доверчивую пляску сироты. Отвращение к самому себе стало непереносимым, и Йон чудом продержался до того момента, когда приютские малыши начали капризничать от усталости. Старших девочек он оставил на празднике под защитой старосты и бабы Яры, младших уложил спать и вошел в свою личною комнату. Затворил дверь на задвижку, запер наглухо ставни, не зажег свечу — под стать мраку, что затопил его душу. Жрец, хранитель милосердного Пламени, слуга богов! И не пожалел загубленного собрата своего. Промолчал, не объявил траур. А ведь знал, что грехи по одному не ходят. Едва впустил первый, обманув себя якобы благими намерениями, и ему на хвост уже сел второй. Он, жрец, давший обет целомудрия... Он взял сироту в свой приют, пообещал заботиться о ней... И вместо этого — возжелал ее? Ее, которую наверняка избивали, насиловали! Ведь не зря же Лада шарахается, если к ней подходят ближе, чем на пять шагов. Даже Агнешку не подпускает. А он хочет ее... Хуже скота. Йон содрал с себя жреческое одеяние и осел на пол рядом с маленьким сундучком, который получил по наследству от предшественника. Прежде он не думал, что когда-нибудь воспользуется его содержимым. Нет, не из ложной гордыни. Он ведь искренне следовал заповедям огненной веры и своего ордена... так, как их понимал. Что ж, видно, сегодня пришел и его час. Где-то на площади, должно быть, вовсю играли, пели и водили хороводы селяне. Агнешка скромно держала за руку своего милого пастушка, Лада теребила рябиновые бусы и вполголоса подпевала женщинам, затянувшим жалостливую песню... Лада. А здесь, в жреческой комнате, было чернее, чем в ее печальных колдовских глазах. Плетка резко щелкнула, наказывая порочную плоть. Йон зажал рот ладонью, давясь криком, и скрючился на холодном полу. Расправил плечи и вновь хлестнул жесткой кожаной косицей. В городке Райндорфе До главной торговой толкучки Райндорфа было уже рукой подать, но Дагмара остановилась. Опустила мешок на землю, сладко потянулась и посмотрела на площадь. Повернуть ли направо и сделать крюк — или пройти напрямик, почитать приезжих? По осени к ним наведывалось не то чтобы много чужаков, но и не мало. Каждого не поймешь, но так, на всякий случай... Лучше прямо. Возле хмельной лавки травили байки местные с гостями. Судя по сальным ухмылочкам и кивкам в сторону стайки девчат, мужики на свой лад переиначили известную поговорку и при бабах говорили о бабах. А в лесу, вестимо — о лесе. Ну, почему бы и нет? — Эх, а мне бы какую ягодку поспелее... Рыженькую да смачную! — с пьяненькой лихостью воскликнул один из чужаков и причмокнул губами в сторону Дагмары. — Уж коли ты без косынки, так и незамужняя, ась? — Брось, ты не в ее вкусе. Ей седых да морщинистых на блюдечке подавай! — осклабился незадачливый ее ухажер и красноречиво повесил кисть аккурат у своего причинного места. Дагмара лениво перекинула увесистый мешок на другое плечо и спокойно ответила: — Каждой поре — своя радость. Молодых забористая медовуха не берет, а опытные старики малюток с того света вытаскивают. Бывший ухажер злобно зыркнул на нее, пошел красными пятнами, но пыла у него поубавилось. Хорошо знал, паршивец, кто его племянника у костлявой отвоевал. Местные, понявшие, о чем речь, завели вполне приличные куплеты, а приезжие покосились на нее уважительно. Однако Дагмару успела взять досада. Наскоро заглянула она в души этих чужаков, махнула рукой на других, круто развернулась и ушла прочь с площади. Подальше от пересудов толпы, кружным, зато тихим путем — к домику своего друга, старого лекаря Михеля. В сенях ядрено, сильнее обычного, пахло травами. Одного половичка, что лежал здесь еще утром, не было, а пол в паре мест явно протирали. Похоже, кого-то вывернуло тут наизнанку, и кисловатый запах рвоты чуть пробивался сквозь полынную горечь и пряный дух укропа. Дагмара оставила мешок с корой калины в углу, толкнула дверь и очутилась в жарко натопленной комнате. Михель в последние полгода начал помаленьку поддаваться возрасту и частенько мерз. — Милая, да ты как чуяла! Вода закипает! — Михель бодро потер ладони и зашаркал в сторону печки. А ведь крепок еще и ясен умом, несмотря на седины... Дагмара украдкой вздохнула. Нелегко наблюдать, как стареет тот, с кем недолго, но памятно делила она постель. Впрочем, ко времени ли печалиться? — Скажи, а шибко почистило твоего больного? Михель заварил травы, сел на лавку возле стола и неодобрительно покачал головой. — Маловато будет. Может, когда получше проблевался бы, так и пить бы бросил. А то — не помирает, и уж по глазам вижу: обратно выпивка на уме. Ну, не всем бледная девица с гребнем охоту к хмельному перебивает. Оба рассмеялись, припоминая красочный и сбивчивый рассказ купца. Правда, Михель скоренько посерьезнел. — Ты, небось, через площадь не шла, коли новостей не слыхала? — Нет, — не моргнув глазом, соврала Дагмара. Не след сейчас на дурные сплетни отвлекаться. — Набрала калины да сразу к тебе. А что такое? — Трактирщика сын вчера после завтрака ушел в лес по грибы и до сих пор не вернулся. А потопал он прямехонько в ельник, в каком резня-то была. Не послушал родителей... Отвечал, мол, жрец провел обряд на том месте, значит, и бояться нечего. — Ох, головушка мякинная! Как пить дать, на рыжики позарился... И что говорят? — Жрец талдычит, что волки. Трактирщик с женой кивают, но, сама понимаешь, — Михель пожал плечами и разлил по кружкам травы. — Волки! Тут охотники на порося волков приманить не могли. А на человека серые, значит, у самого города посреди бела дня вышли? Если только бешеный нарисовался, и то... — Дагмара отпила из своей кружки. — Завтра днем пойду туда. Михель протянул руку и мягко погладил ее по щеке. — Настойки, мази — все, как обычно? — В мешочки мне с собой зверобой положи. С прошлого раза выдохся. А, и еще иголки прокалить не забудь. — Думаешь, покойнички встретят тебя совсем неласково? — Поглядим. Я в ельник близко наведывалась, двух седмиц не прошло, и все тихо было. Воздух чистый-чистый, ни злобы, ни гнильцы. Думала — миновала нас напасть. А вот ведь... В дверь постучали. — Войди, коли ты с добром! — кликнул незваного гостя Михель. Негромко стукнули сапоги, вытираемые о половичок, и вскоре перед ними предстал сухощавый, чуть сгорбленный мужчина лет сорока пяти в порядком запыленной одежде. Лицо его казалось молодым, янтарные глаза оживленно поблескивали. Но в темных волосах, собранных в хвост, уже виднелись широкие серебряные пряди, а лоб прорезали глубокие морщины. — Пришел с добром — и добра прошу, — гость отвесил учтивый поклон. — Мне говорили, что здесь я найду лекаря Михеля. — Я самый и есть, — поклонился Михель. — А ты кто такой будешь? Да ты проходи, проходи. Ты верхом-то? Нашел, куда лошадку свою пристроить? Вот и ладно. Садись, травами тебя напоим, отдохнешь с дороги. Пей и рассказывай. Дагмара хотела было встать, чтобы найти еще посуду, но вовремя вспомнила, каким вспыльчивым становится ее друг, если напоминать ему о его возрасте. Поэтому хозяйственные хлопоты она оставила Михелю, а сама занялась тем, что и должно обереге: заглянула в душу гостя. А тот, отхлебнув из кружку, поднесенной хозяином дома, ответил на первый вопрос: — Меня зовут Янеком. В славном городе Райндорфе ищу я скромный уголок и работу. Разбираюсь понемногу в разных науках. Однако вам, думается, актуально будет знать, что я немного понимаю медицину. Практиковал, правда, в последний раз много лет назад и не слишком долго. Впрочем, уверен, под руководством опытного лекаря кое-что вспомню. Да и вам, смею верить, мои университетские знания пригодятся. — Какие-какие? — в два голоса переспросили Михель и Дагмара. — Университет. Главная школа в Йотунштадте, — виновато улыбнулся приезжий. Дагмара всплеснула руками: — Так ты столичный ученый? — Как сказать... В том числе. Моя основная специальность — история. Впрочем, о других дисциплинах я не забывал. Но наукой занимался постольку поскольку, так как почти все силы отдавал службе дипломата и советника. Теперь от государственных дел меня отстранили, а университет по ряду причин мне не подходит. Вот я и путешествую в поисках нового места в жизни, — объяснил Янек. Виновато улыбнулся: — Нет-нет, не переживайте! Я здесь совершенно легально, и мое появление в городе не грозит его жителям неприятностями. Друзья переглянулись. Дагмара едва заметно качнула головой, и Михель перевел взгляд на гостя: — Ну, коли ты в наших краях новое место найти хочешь, то придется тебе, мил человек, по-нашенски разговаривать. А то ведь мы, почитай, половину того, что ты сказал, не поняли. Янек улыбнулся еще покаяннее. — Простите. Привык я к столице. Бывал и в Саори послом, и в Ромалии, и даже в Лимерию заглядывал. А вот в родных городках да деревнях подолгу задерживаться не доводилось. Обещаю усвоить ваш язык и ваши обычаи, коли я вам нужен. — Оставайся, — важно кивнул Михель, пряча в седых усах улыбку. Вот пройдоха! — Без крова путника не бросим. У меня как нарочно комнатка одна пустует. И тебе крыша над головой, и мне веселее. А какой из тебя лекарь, мы опосля на деле полюбуемся. — Благодарю от всей души, — Янек прижал руку к груди и вновь поклонился хозяину. Повернулся к Дагмаре: — Позволено ли мне будет спросить, а тебя как зовут? Она прыснула. — Чудно говоришь. Дагмара я. Вышивальщица местная. Вскоре Михель проводил своего нового постояльца в отведенную комнату, показал, где можно умыться с дороги, и оставил его одного. Вернулся и спросил у подруги: — Ну, что ты в нем почуяла? — Чистый он. Честный. Нету в нем злого умысла. Можешь со спокойной душой у себя оставлять. Думаю, и правда в работе тебе поможет, такой зря пыль в глаза пускать не будет, — ответила Дагмара. Прикрыла глаза, вспоминая, что нашла в сердце Янека, и добавила: — Одно только. Добрый он человек, а в душе черно, будто выгорело там все. Пусто у него внутри, и нет никакой надежды.