Дети ветра

Реакция на это существование приобретает разные формы: вялость, агрессия, отвращение к себе и попытки самоубийства, дезориентация, самоунижение, депрессия, развивающиеся психозы, галлюцинации. У девушек, которые были освобождены и помещены в убежища, обнаруживаются все эти симптомы. Работники, занимающиеся реабилитацией, говорят, что девушки страдают от эмоциональной неустойчивости, они не верят в нормальные человеческие отношения и не в состоянии их поддерживать, не могут вновь приспособиться к миру вне публичного дома, познавать этот мир и адекватно развиваться. К. Бейлз

На востоке Ромалии, близ Черных Холмов, зимой года 1203-го За крепость шло настоящее сражение, и Дарина все никак не могла спуститься с крыльца, чтобы пойти за дровами. После долгих скитаний они с Аурвангом нашли временный приют в глухой ромалийской деревне у подножия Черных Холмов. Убогий дом на краю селения опустел несколько лет назад и был даром никому не нужен. И все же рачительный староста за спасибо его сдавать не собирался, однако содрал с постояльцев совершенно смешную плату. Неподалеку от этой развалюхи на берегу пруда местные исчадия ада, не достигшие отроческой солидности, построили снежную крепость. Ее защитники удачно возвели стены так, что с двух сторон их прикрывали огромные валуны, с третьей — лед, а с четвертой — малинник. Ягоды селяне, должно быть, собрали еще летом, листья пожухли осенью, а вот колючки назло нападающим продолжали царапать и зимой. Но малолетки не отступали. Скользили, падали, один чуть не провалился в прорубь, другой словил щекой увесистый снежный снаряд — и все-таки штурм продолжался. Дарина смотрела на красных от мороза, полуголодных в зимнюю пору, набивших синяки и расцарапавших лица, но все равно счастливых мальцов — и страшно, до бурлящего где-то под горлом гнева, завидовала им. Этой снежной бесшабашной радости. А ведь она, сколько себя помнила, терпеть не могла снег. По дороге через Грюнланд первые морозы жестоко терзали дурно одетых пленников. В Пиране было куда теплее, но мерзость мокрой ледяной кашицы она вспоминала с содроганием. Белые поля вокруг замка Габриэля нагоняли смертельную тоску. После побега Дарина возненавидела сугробы, которые затрудняли шаг, а с ними возненавидела вечный холод и волчий вой совсем рядом. Но вдруг в этой неказистой деревне она невероятно быстро полюбила пушистые хлопья, крыши в пухляке и ели в богатых шубах. Куда медленнее продвигалось дело с людьми. Первое опьянение свободой прошло очень быстро. Вместе с волнением за Сигурда и непривычной, жуткой ночевкой под открытым небом явился панический страх перед ужасами окружающего мира. Трудная дорога, пусть верхом на веселой Бабочке, пусть рядом с мохнатым надежным Сигурдом, на котором надежно восседал Аурванг, эта дорога сквозь недоедание и непогоду слишком живо напомнила ей плен. Дальше воспоминания обрывались. Дарина приходила на рынок и не могла вспомнить, как выбирают и покупают товары, о чем говорят и говорят ли вообще с продавцами, а цены даже после подробных объяснений Аурванга оставались для нее тайной за семью печатями. Заказ комнаты и обеда на постоялом дворе вгонял ее в ступор, но этому было хоть какое-то объяснение: в детстве Дарина ни разу не ночевала в чужих домах, а еду на ярмарках выбирала вместе с мамой. Но она точно знала, что когда-то, в прошлой свободной жизни, разговаривала с людьми. С родными, соседями, ремесленниками в городе. Знала — и не могла вспомнить, как и о чем. В итоге беседа с кузнецом о подкове для Бабочки, обмен пустяковыми фразами с трактирщиком или с любопытными людьми на базаре превращались для нее в пытку. Мучительный туман, который занимал в ее голове место воспоминаний, изматывал ее днем. А вечером в полудреме да ночью, проснувшись от шороха в лесу или от лая брехливого пса на постоялом дворе, Дарина едва ли не со слезами благодарности шептала имя Габриэля. Как сладко спалось ей на сатиновых простынях в теплой комнате, наполненной ароматами лаванды и флёрдоранжа! Как легко было говорить с хозяином и его гостями! В замке она свободно поддерживала беседу о редких винах, ювелирном искусстве западной Ромалии, художественной ценности саорийской вязи и символике различных видов мрамора в лимерийской архитектуре. А теперь она не знала, как общаться с мамашей-наседкой о подрастающих чадах, с торговцем о ценах на пряности и с крестьянином о засухе, сгубившей больше половины урожая. Однажды с ней заговорили двое веселых, приветливых парней. Как отвязаться от них, Дарина не придумала, но и не переживала особо по этому поводу. Ничего мерзкого они от нее не хотели, так, чесали языками. И лишь когда болтуны ушли, она собралась было рассчитаться за покупку — и тут заметила, что кошелек с немаленькой суммой денег пропал! Но и трепотня простого люда, и даже гадкие воришки не шли ни в какое сравнение с детьми. Дети, с их непредсказуемым поведением и порой откровенной жестокостью, доводили Дарину до истерики регулярнее всех. По крайней мере, здесь, в глухой деревушке у подножия Черных Холмов. Они дразнили маленькую, странную, неловкую девушку, забрасывали ее снегом, а как-то раз пустили в нее камень из рогатки, оставивший на плече багровый след. Впрочем, после того случая стараниями Аурванга издевательства прекратились. А одиночество осталось. Как и ощущение собственной ущербности. В последнем главную роль сыграл сам Аурванг. Одной рукой он колол дрова куда быстрее, чем Дарина двумя складывала их в поленницу. Он таскал воду, чистил картошку, мыл полы. Заколотил дырявое, продуваемое легчайшим ветром окно и поправил косой, будто с перепоя, забор. Залатал печку и прохудившуюся крышу. Дарина за ним просто не успевала. Единственное, что у нее выходило лучше, так это управляться с иголкой и ниткой. Только искусная вышивка в этой глуши не находила себе покупателей, а по-другому зарабатывать деньги Дарина не умела. Убегая от эльфа, она припрятала в мешочек кое-какие драгоценности, но плохо закрепила его и потеряла неизвестно где. В итоге они выручили деньги лишь за ее богатое платье и пустяковое колье, бывшее на шее. Зато Аурванг мало того, что получил солидную сумму за уникальный бриллиант, подаренный Габриэлем, так еще и умудрялся находить мелкие инженерные заказы. Как раз сейчас он уехал на заработки в городок неподалеку и очень надеялся, что там его не поймают. Беглецы решили, что им, с их яркой и легко узнаваемой внешностью, лучше отсидеться где-нибудь в захолустье до весны, а потом двинуть вдоль Черных Холмов, прячась в лесу или же мелких поселениях, на север, в Сосенки. Дарина могла встретить там соплеменников, а вот Аурванг собирался к своим родичам, дабы помочь, в случае надобности, во время войны. Но, конечно, он и зимой не сидел, сложа руки, и отправил письма надежным знакомым, чтобы предупредить о готовящемся нападении. Дарина с ужасом думала о предстоящих двух, а если не повезет, то и трех неделях одиночества. Одна, в пустом доме, который, несмотря на все усилия Аурванга, все еще скрипел и требовал основательного ремонта. Маленькая беспомощная кукла, которая знает пять языков и не умеет найти общий язык с соседями. Нападающие пошли на приступ. Кажется, защитникам крепости остались считанные минуты. Дарина смазала рукавицей гневные слезы пополам с детскими соплями и пошла к поленнице. Не уследила. Дров хватало от силы до вечера. Аурванг оставил ей деньги и рассказал, к кому из мужиков без опаски можно было обратиться за помощью. Так что почти пустая поленница ее не пугала. Пугало другое: на каждому шагу, в самом пустяковом деле ей требовалась поддержка. Дарина осела на чурбак и разревелась. Опять. Как привычно! Она встала и побрела к дому, тщательно рассматривая носки своих сапог. Ничего, возьмет сейчас деньги, пойдет в соседям и ночью не подохнет от холода... Вдруг, в обход собственных мыслей, Дарина резко остановилась возле сарайчика, в котором лежал всяческий хозяйственный хлам, в том числе топоры. Она распахнула дверь, примерилась сначала к одному инструменту, потом к другому — оба совершенно не подходили. — А любись оно все конем через черную лестницу! — фыркнула Дарина и пошла-таки в дом. Вышла она тепло одетая и с арбалетом. Выбрала в сарае топор более-менее по руке. Заглянула для храбрости к Бабочке, поцеловала ее в сердечко на лбу, проверила, хватит ли ей до вечера сена, и направилась в сторону леса. Увы, запоздало Дарина поняла, что самая удобная тропинка ведет мимо крепости, возле которой нападающие водили хоровод вокруг пленников. Свернуть ли, пойти другой дорогой? Но дети уже заметили ее, а значит, если она свернет, то продемонстрирует собственную слабость. Ну и что? Не первая и не последняя слабость глупенькой беспомощной куклы... Сама не зная, отчего, умирая от ужаса, Дарина вскинула голову и прошествовала мимо гадких мелких чудовищ. Не тронули, даже не обозвали! Неужели Аурванг настолько серьезно с ними поговорил? Или же это арбалет и топор не располагали к едким шуточкам? Лес обнял Дарину бархатной тишиной. Ни дуновения ветерка, ни вскрика птицы. Молоденькие елочки кокетливо кутались в горностаевые шубки. Иней превратил скучные голые ветки кустарника в роскошное кружево. Посреди этой пушистой белизны ярко алели какие-то ягоды. Аурванг, конечно, перечислял ей названия разных плодов и объяснял, что съедобно, а что — ядовито, но Дарина самостоятельно не рискнула проверять свои знания. Просто смотрела и смотрела на сочно-алые гроздья, чуть прикрытые снегом. Легкий мороз не тревожил, а только обострял все чувства. Дарина прислонилась к шершавому стволу дуплистого дерева и робко улыбнулась. Какая же сказка! По снегу стрелой пролетел пышный рыжий хвост, взмыл на елку и скрылся в припорошенных серебром ветвях. Где-то вдалеке застучал дятел. Спасибо Аурвангу, звуки и образы леса постепенно переставали быть пугающей неизвестностью. На тоненькое деревце, усыпанное гроздьями ягод, слетела птичка с яркой закатной грудкой. Дарина не помнила, как ее зовут, но все равно радовалась. До тех пор, пока не увидела в кустах серую шкуру. Волк. Страшный хищник из северных легенд оказался на поверку невысоким поджарым зверем, спокойным и вроде бы не слишком опасным. Вроде бы. Но что-то во всем его мирном, даже ленивом облике, во всей этой серой простоте напугало Дарину до полного оцепенения. Арбалет заряжать она и не думала. Во-первых, незачем было дразнить волка лишними движениями, во-вторых, не сумела бы: руки не слушались. Ее хватило только на то, чтобы не уронить топор, не заорать и не смотреть зверю в глаза. О последнем Аурванг предупреждал. Время тянулось бесконечно. Непривычные к тяжести руки начали предательски дрожать. Волк постоял-постоял, развернулся и потрусил прочь. Дарина медленно сползла вдоль ствола, отпустила, наконец, топор, и еще долго приходила в себя, обжигая пересохшие губы и язык снегом. Постепенно оторопь прошла, и пора было выбирать подходящее дерево. Дарина осмотрелась по сторонам, подошла к невысокой сосенке и на пробу осторожно ударила топором. Инструмент отскочил в сторону, чудом не зашибив ее ногу, и при этом не оставил на коре ни царапинки. Во второй раз она ударила в полную силу. Без толку! После, наверное, десятка-другого мучительных ударов дело сдвинулось с мертвой точки, но Дарина все равно проклинала себя на всех пяти языках. Ну на кой вот ее понесло в лес? Надо было заплатить кому-нибудь из мужиков! Но когда сосна, наконец, рухнула, Дарина упала на нее сверху пьяная от морозного воздуха и совершенно счастливая. Как в тумане доволокла она свою добычу до дома. Руки-ноги не слушались, желудок сводило от голода, плечи дико болели. А ведь еще колоть дрова... Дома Дарина отдышалась, пихнула себе в рот пару ложек отвратительной холодной каши, рассказала Бабочке о том, каким же чудесным был рисовый пудинг с абрикосами у Габриэля, и вновь принялась за сосну. Нет, она ни разу не уронила на себя топор и не поранилась чушкой. Хотя могла бы. Но поленья выходили смешные, кривые и не с первого раза. Аккурат после выдающегося по своей неловкости удара она услышала омерзительный смех малолетних чудовищ. — Ой, гляньте-ка, Дарина топором машет! — Криворучка, криворучка! — А ручки-то из жопы! — А ну, валите отсюда, мелюзга! — рявкнула Дарина. После встречи с волком она внезапно перестала дрожать перед детьми. — Я, может, по хозяйству управляюсь не идеально, зато кое-что такое умею и знаю, что вам и не снилось! — Да что ты знаешь, дурочка? — рассмеялся самый старший в компании. — Небось, всю жизнь у дедушки на печке просидела, семечки лузгала, в потолок плевала! Дарина поняла, что дров с нее на сегодня достаточно, и присела на чурбак отдохнуть. Потерла руки, разгоняя запредельную усталость. Потом ответила: — А как же! Дедушка меня любил. Солнышком называл, игрушки мне мастерил. До тех пор, пока его грюнландцы из арбалета не уложили. — Врешь, — мелкий, но задиристый пацан, который стрелял в свое время в Дарину из рогатки, презрительно сплюнул. — Зачем бы мне? — пожала плечами Дарина. Вся злость на этого засранца ушла. Или просто не было сил злиться. — И никто его не защитил? Что ж у тебя за семья такая? — Почему сразу не защитил? Пока до деда добрались, брата срезали каким-то лезвием на длинной палке. Не знаю, как называется. А маму за волосы уволокли, я ее с тех пор не видела. — А батя? — спросили ее внезапно очень тихо. — Батю из похода убитого принесли, когда я поменьше вот тебя была, — тоже вполголоса ответила Дарина, кивнув на мелкого. — И моего. Я не помню только, мне мамка говорила, — с плохо сыгранным равнодушием сказал мальчишка со смачным свежим синяком в пол-щеки. Замолчали. Пацаны переглянулись, и старший, почесав затылок, предложил: — Может, тебе с остальной сосной помочь? — Спасибо, но лучше я сама завтра управлюсь. Надо ж учиться когда-нибудь, — улыбнулась Дарина, сама еще не веря в то, что произошло. — Ты это... — парень знаком показал ей, чтоб открыла калитку. — Твой гном топор держит, как ему одной рукой сподручнее. Давай покажу, как тебе за него браться надо. А младший засранец все топтался на месте, открывая и закрывая рот. Наконец, он тоже юркнул в приоткрытую калитку и дернул Дарину за рукав, едва не свалив с чурбака: — Слушай, а чего такого интересного ты знаешь, чего мы не знаем? На другой вечер возле снежной крепости разожгли костер. Вокруг него собрались местные исчадия ада и почти не перебивая, аж затаив дыхание слушали, как Дарина рассказывала им самые красивые из читанных ею легенд. О сокровищах гномов на севере, о ледяных великанах на востоке, о лабораториях колдунов на западе и о прекрасных соловых конях, что носились по далекой-далекой степи. Накануне она, кажется, переела снега или переработала на холоде. Горло сипело, мышцы ныли, хотелось нырнуть в теплую постель и проспать сутки. Но Дарина почему-то продолжала рассказывать. Аурванг возвращался в деревню с неплохим заработком, новой уздечкой для Сигурда, невесть к чему купленными леденцами и невеселой мыслью о том, что ему предстоит приводить в приличный вид запущенное Дариной хозяйство. Двор встретил его чистотой, сложенными в поленницу странно кривыми дровами (это кто ж из мужиков так схалтурил?) и фырканьем Бабочки. Стоило ему открыть дверь в дом, как он почуял вкуснейший запах мяса и услышал сердитое: — А, холера, что б тебя! Дарина швырнула в лохань с водой его рубашку, и брызги разлетелись во все стороны. Аурванг утер лицо и рассмеялся: — Вот как меня здесь встречают! — Ой, прости! — Дарина всплеснула руками, потом как-то суетливо обтерла их о передник, подошла к нему и замерла. Аурванг помог девушке, которая вряд ли научилась в замке Габриэля простым теплым жестам, и обнял ее. И немного расстроился из-за того, что пушистые кудри были убраны под косынку. — Чую баранину. Не поделишься, откуда такая роскошь? — он чуть отстранил от себя Дарину и с интересом всмотрелся в ее усталое, веселое, смущенное лицо. — Да я сэкономила деньги на дровах и по мелочи... Уж не знаю, хорошо ли вышло. Ты не злишься? — и большие карие глаза стали совсем огромными. — Не злюсь, конечно! А это откуда? — Аурванг взял Дарину за руку и тронул фиолетовый палец. — Молоток с гвоздя соскочил... Аурванг, все еще не веря собственным глазам, обошел дом. В котелке тушилось рагу. Табуретка и лавка больше не грозили сломаться от любого неосторожного движения. Деревянный пол был вычищен и выскоблен. Натертая до блеска посуда красовалась на полках, застеленных чистыми салфетками. На веревке сушились две его рубашки, отстиранные от пятен, на которые он сам давно махнул рукой. Третья рубашка лежала в воде в ожидании своей участи. Дарина улыбалась как живой человек, а не как драгоценная фарфоровая кукла. Но бледные щеки ее и залегшие под глазами тени не на шутку встревожили Аурванга. Ночью его разбудил шум за стеной. Будто бы стон... Он осторожно встал, подошел к двери, прислушался. Нет, вроде бы показалось. Или?.. — Дарина? Ответа не было. Но утром он все же спросил девушку, хорошо ли ей спалось. — Ничего, все в порядке. Дело житейское, — Дарина покраснела и отвела взгляд. Аурванг подумал, что она имела в виду обычное женское недомогание. В следующие две ночи все повторилось — беспокойные звуки, его вопросы, молчание, а наутро — виноватая улыбка Дарины. Аурванг дал себе слово серьезно поговорить с ней, если подобное не прекратиться до конца недели. Но долго ждать не пришлось. На четвертую ночь она постучала к нему сама. — Можно к тебе? — Ну разумеется, входи! — Аурванг сел на постели и жестом указал на свободное место. — Что у тебя случилось? — Кошмары... Я часто просыпаюсь из-за них, а потом не могу уснуть... Началось где-то через неделю после твоего отъезда... — лепетала Дарина, опустив голову. В ее голосе были самые ужасные, тихие-тихие слезы. — Почему? Ведь все же позади, а мне... Аурванг мягко, чтобы не спугнуть, притянул к себе маленький дрожащий комочек. Погладил по кудрям, прикрыл для уюта одеялом, припоминая, как успокаивал его самого Аустри. Ему после пожара тоже снились кошмары. — С тобой прежде случалось подобное? — Никогда. А теперь все так ярко, будто наяву, будто заново переживаю... Аурванг принялся укачивать уже в голос рыдавшую Дарину и шепотом повторял, повторял, повторял, что все в прошлом. Что она в безопасности. Дарина так и уснула, свернувшись калачиком у него под боком. Если бы Аурванг прежде не знал, что порой творит с людьми война, если бы сам не пережил мучительные недели после выздоровления от ожогов, он бы решил, что бедная девушка повредилась в рассудке. По вечерам она вроде бы спокойно засыпала рядом с ним, а потом посреди ночи вскрикивала, резко садилась — и глядела в темноту, словно жуткие сновидения казались ей подлинными. Потом Дарина призналась, что иногда ее и днем преследуют галлюцинации, только не зрительно различимые образы, а звуки. В невинном ржании Бабочки или Сигурда она слышала голоса чудовищ с огромными копытами, нетрезвый звон наковальни в местной кузне превращался в грохот клинков, тишина время от времени окликала ее мелодичным голос Габриэля. И так глупо хотелось вернуться... Но днем повседневные дела и душевное упрямство неизменно возвращали Дарину к реальности, а по ночам она, отойдя от кошмаров, снова засыпала, укрывшись волосами Аурванга. На востоке Ромалии, близ Черных Холмов, ранней весной года 1204-го В один из первых теплых дней, когда снег вроде бы еще лежит плотными сугробами, но воздух пахнет иначе, в деревне устроили проводы холодов. Напекли пирогов с капустой и грибами, пели песни, устраивали незамысловатые соревнования, частью откровенно грубые и добрые в этой грубости. В самом деле, чего злиться, когда над тобой, упавшим со столба в грязь, ржут все соседи? Ведь скоро они посмеются над следующим лихачом, который вздумает полуголым полезть наверх и снять с верхушки столба грошовый приз. После заката с криками, которые равняли жителей развитой Ромалии с дикими пиктами, селяне сожгли чучело зимы и с чувством выполненного долга пошли в кабак. Аурванг помог Дарине испечь пирог, потащил ее орать вместе со всеми вокруг костра, а теперь столь же неумолимо повел на пьянку. Впрочем, особо настаивать не пришлось. У Дарины сложились вполне дружеские отношения со старшей ребятней и несколькими взрослыми женщинами, и потому она зашагала в кабак почти уверенно, завидев в толпе своих приятельниц. Сам Аурванг тоже был вполне пристойным участником посиделок, по крайней мере, для мужиков. Его уважали за умение работать не только головой, но и руками, точнее, рукой и культей. Правда, обоих сторонилась молодежь. Некоторые девушки завидовали сказочной красоте Дарины, а парни недоумевали, что такая ладная молодуха делает рядом с обожженным уродцем. Подвыпившие гуляки обсуждали странную пару довольно громко и не всегда выбирая выражения. — Сдался девке этот хмырь? С ее-то титьками могла бы ебыря посправней найти. — Ох, гном страшенный! Я б ему ни за какие шиши не дала! Дарина вспыхнула и стиснула в руках кружку с медовухой. Аурванг хмыкнул и махнул рукой, мол, не обращай внимания. Далеко не в первый раз он слышал и наблюдал реакцию людей на свою внешность. Тогда он не застал брата дома. Соседи сказали, что ушел на охоту и вернется через день-другой. Аурванг рассчитывал покинуть Сосенки на следующее утро, поскольку подвернулся очень интересный, ради разнообразия мирный и срочный заказ. Но уехать, не повидав Аустри, он не мог. Прикинул, что при удачном раскладе у него есть в запасе до трех дней, пристроил Сигурда на конюшне дома и отправился перекусить в трактир. Долгая трудная дорога не особо располагала к самостоятельной готовке. В трактире между столами ловко шныряла то с мисками, то с выпивкой новенькая девушка. Она чуть не опрокинула на себя жаркое, когда подавала его Аурвангу и неосторожно взглянула ему в лицо. После, пробегая мимо, она старательно отводила глаза. У окна две молодые гномки, либо приезжие, либо недавно поселившиеся в Сосенках, шушукались и посматривали на него, чуть кривя пухлые яркие губки. Остальные посетители давно привыкли к Аурвангу и не обращали никакого внимания на его ожоги да искалеченную руку. Сам он в общем-то спокойно принял свое увечье. У него была интересная работа, и, разъезжая по разным городам и странам, он с жадностью изучал достижения инженерной мысли. Но все-таки Аурванг появился на свет не из камня. И презрительные, испуганные, настороженные взгляды задевали его, хоть и не ранили всерьез. — Аурванг! — знакомый низкий голос прозвучал совсем рядом. То был Горан, добрый приятель и талантливый коллега Аустри. До сего дня трижды встречались они в Сосенках. Первый раз он запомнил смутно, как сквозь темную густую пелену. Были поминки отца Аурванга и Аустри. Братья рано лишились матери и за долгие годы если не смирились, то как-то свыклись с этой потерей. А вот безутешный вдовец, крепко любивший жену, все свое сердце отдал сыновьям. Ребенком Аурванг немного завидовал другим детям, которым вдоволь перепадало женских ласковых слов. Но добрые слова отца, пусть редкие, были по-настоящему золотыми, а цена его поступкам стала видна по мере взросления обоих братьев. Соседи удивлялись, как это у рудокопа старший сын стал кузнецом, а младший вовсе покинул родное селение и занимался таинственными военными делами. Но куда сильнее поразило их то, что Аурванг, более-менее подлечив опаленную шкуру в родном доме, вновь уехал — и старик не удержал его! Позже Аустри шепотом рассказывал, что кое-кто звал их отца равнодушным. Они же сами считали его самым любящим родителем на свете. Смерть его ударила по братьям со страшной силой. Ночью после поминок, когда все разошлись, они вместе с Ханаром и Гораном сидели за столом и молча пили по-черному. Следующая встреча, на удивление, вышла совсем иной, веселой и бесшабашной: праздновали один из любимейших праздников горного народа — мидсоммар. А поскольку в Сосенках проживало еще несколько народов, которые тоже весьма жаловали день летнего солнцестояния, то буйная гулянка захватывала и соседние дни. Покуда все традиционные песни не были спеты и все важные безобразия не были сотворены. Аурванг запомнил, что Горан познакомил сосенских с очередной игрой на грани приличий, которая имела в своем составе хоровод, всеобщее целование и частичное раздевание. А в третий раз Аустри, Аурванг и Горан с неделю отдыхали безо всякого повода. Охотились, удили рыбу, парились в бане, спорили до хрипоты за жбаном-другим эля. Ханар ворчал, что друг бросил на него кузницу, но на самом деле все понимал и только радовался. Не каждый месяц к Аустри надолго приезжали брат и старый приятель. Нынче Аурванг несказанно обрадовался Горану. Они оба добровольно стали бродягами, и с ним можно было спокойно поговорить, не выслушивая от сердечных соседей очередное «вернулся б ты домой да женился». Набив как следует пузо горячим, они покинули трактир, чтобы продолжить беседу уже дома и повалять на просторном ковре из овечьих шкур вымотанные дорогой кости. С чего вдруг постепенно заговорили о женщинах, Аурванг не понял. Ведь ни капли хмельного в рот не брали! Впрочем, а с кем еще поделиться тем, что на душе? Аурванг был по натуре скрытным. Трудно сходился с другими, непомерно высокие требования предъявлял к дружбе. Брат бы выслушал, но к чему Аустри лишние заботы? И без того из-за младшего нажил себе лишнюю седину. А вот с Гораном почесать языками о прекрасном поле было не грех, благо Аурванг полностью ему доверял. Другим ничего не скажет. Жалостью не обидит. Вежливости ради не соврет. — Ну смешные соседи, а? — сказал он, с удовольствием вытягиваясь на овчине. — Оставайся, говорят, жену тебе найдем. Жену... Ты б видел, как те гномочки в трактире меня созерцали.... А ведь они еще добрые. Бывало кое-что похуже косых взглядов и поджатых губ. — Ты еще не встретил ту, которой и в самом деле нужен, — возразил Горан. — А буду ли кому нужен с такой рожей? Отвращение — штука сильная. Цени, не цени то, что внутри, а что женщина с собой сделает, коли противно ей даже смотреть? Да любому противно... — Не любому. Мне, к примеру, не противно. Вон, разговариваем с тобой весь вечер, и что-то я не собираюсь никуда сбегать. — Да. Но... не о том я. — Понимаю. Широкая ладонь легла ему на грудь весомо, даже властно. Густая борода Горана коснулась изуродованной щеки там, где волосы почти не росли. Аурванг уже прикидывал, как бы повежливее послать Горана куда подальше, потому что подачки от мужика он не жаждал совершенно точно. Но тут губы прижались к его ожогу — и он забыл одним махом и о гордости, и о том, что его всю жизнь интересовали исключительно женщины. Рукопожатия, дружеские хлопки по плечам и даже секс были у него после пожара. Но изувеченную огнем кожу целовал один Аустри. Тепло, спокойно, по-братски. Редко, но в этом Аурванг мог винить лишь себя. Горан же целовал, просто целовал его в щеку так, что вставало не только мужское естество, а все тело разом. Наутро Аустри застал их в одной постели. Вернул глаза со лба на законное место, подобрал отвисшую челюсть и расхохотался. Он ценил незамысловатый деревенский юмор, а потому Аурванг и Горан наслушались от него за завтраком похабных шуточек, центром которых неизменно была задница. Когда Горан вышел на улицу, Аустри очень серьезно посмотрел на брата. — На одну ночь? — спросил он. Аурванг кивнул. — Ну что ж... Теперь ты знаешь, что не противен. Верь ему. Кто-то заиграл на свирели. Ему нескладно, зато глубоко, от души ответили на окарине. Радостно заорала жалейка. В ход пошли скалки, миски, ложки, кто-то принес пральник и добавил в общий котел деревянного перелива. А дальше по полу застучали самые трезвые и, наоборот, самые уверенные в себе ноги. Вдруг Дарина одним махом допила медовуху, вскочила и потащила Аурванга танцевать. Деревенские ахнули и расступились, образуя круг. Музыканты от удивления заиграли более-менее слаженно. Что ж... В Сосенках плясали часто, много и от души, и Аурвангу ничего не стоило припомнить обычаи родной деревни. Уперев руки в бока, он лихо отстучал ритм на месте, тряхнул своей роскошной черной гривой и столь же четко, ритмично, благо, принял на грудь не много, пошел навстречу Дарине. Та же, судя по всему, мигом сообразила, что эльфийской легкости тут не оценят, и повторяла на месте движения ног своего партнера, а руки раскинула, диковато, резко имитируя взмахи крыльев. Во время войны Аурванг однажды наблюдал за принудительным танцем пленных пиктов и видел нечто похожее. К счастью, сегодня Дарина плясала, совершенно свободная от плена своего хозяина и предрассудков деревенских. Ее пушистые каштановые локоны разметались по окрепшим за зиму плечам, щеки разрумянились от медовухи, а в глазах с вызовом сверкали шальные звездочки. Они сблизились, едва соприкасаясь правыми руками, и пошли по кругу, будто весенние коты перед схваткой. Но вместо жестокой драки сжали друг друга за плечи, затопали на месте — так танцевали старые боевые товарищи. Однако надолго Аурванга не хватило — слишком жарким под его ладонями стало женское тело, слишком счастливыми — огромные карие глаза, доверчивые, как у ручного или маленького животного. Он обнял Дарину за талию, завертел ее, закружил — и с последним кряком жалейки сумел приподнять ее здоровой рукой и культей. Кабак загудел от одобрительного крика и хлопков. Нет, все же в деревне относились к ним неплохо, а что судачили... Где не судачат? Но весь кабак, со всеми его добрыми или злоязычными посетителями, внезапно исчез. Маленькие женские ладошки обхватили его лицо, погладили густую бороду с одной стороны — и обожженную кожу с другой. Дарина горячо поцеловала его в губы, а потом почти невесомо, нежно повела своими мягкими губами по его изуродованной щеке. Аурвангу достало силы воли, чтобы обнять Дарину в ответ, а внутри себя он замер, что истукан, и тихо сходил с ума от нежданной ласки. Они вышли на улицу далеко за полночь и побрели к дому, чуть пошатываясь от хмеля и счастливой усталости. И сохранить бы это драгоценное молчание, не тревожить. Но Аурванг просто обязан был сказать. — Послушай, Дарина, — он взял ее за руку и остановил. — Послушай... Я благодарен тебе. Знатно ты уела любителей посудачить о чужих увечьях. Но... Не стоило ради этого через силу делать то, что тебе неприятно. В теплых карих глазах вспыхнуло удивление: — Но мне вовсе не было неприятно! Я... — Дарина робко улыбнулась и с той же доверчивостью зверька посмотрела на Аурванга: — Я поступила так потому, что хотела... — и она подалась вперед, приоткрыв губы. — Постой! — он осторожно и все же настойчиво отодвинул Дарину от себя. — Не надо. Я просто первый, кто за долгие годы отнесся к тебе не как к вещи. Да, я вытащил тебя из рабства, рассказал немного о мире за пределами твоей клетки. Но прошу тебя, не путай признательность и привязанность с чем-то большим... Маленькая пушистая звездочка погасла. Дарина с привычным цинизмом сощурила глаза и кивнула: — Как я могла надеяться. Я же ничего не стою. Бывшая шлюха, беспомощная игрушка. В прошлом одно сплошное дерьмо. В настоящем какая-то несуразица. Мне еще только предстоит кем-то стать и заслужить право хотя бы на уважение. — Дарина, хорошая, ну что ты! Я совершенно не это... — Замолчи, очень тебя прошу. Идем лучше домой. Устала я... Ночью Дарина по-прежнему спала у него под боком. Третью ночь без единого намека на кошмары. А утром их разбудил перезвон капели.