Спи со мной. Пробуждение

Мир кажется вылепленным из пластилина, сквозь который я с трудом пробираюсь, заново привыкая двигаться в реальности, а не во сне. Мир давит на виски и отдает в лоб тупой болью. Добро пожаловать в новый день, Ли! Не забудь пристегнуть ремни, или он размажет тебя вслед за ночью. С тяжелым вздохом включаю кофемашину, и она приветствует меня мерным гудением, будто подтверждая: если капучино недостаточно, поможет двойной эспрессо. Двойной эспрессо всегда помогает. Черт, даже умирая от первого похмелья в пятнадцать, я не чувствовала себя так дерьмово, как после пилотной попытки найти общий язык с потерявшим память Зейном. Неужели в таком состоянии мне суждено просыпаться каждое утро, пока я не вытащу его из небытия или… пока не откажусь от этой идеи? Тыква сверлит меня взглядом, в котором мне чудится немое осуждение, и я бросаю ей: — Спокойно. Я не собираюсь сдаваться так быстро. Она прищуривается, словно догадавшись, кого из нас двоих я пробую убедить на самом деле, и мне остается лишь позорно капитулировать в спальню с кружкой кофе в руках. Вернувшись в кровать, проверяю непрочитанные сообщения. «Привет, Ли! Ты присылала фото Эвы Берг с кинофестиваля? Может быть, письмо со ссылкой попало в спам?» Морщась от новой вспышки боли, озадаченно перечитываю вопрос редактора, не сразу осознавая, что именно она от меня хочет, а затем с досадой отставляю недопитый кофе в сторону. Точно! Я упоминала, что у меня есть возможность поснимать Эву, но благополучно забыла об этом, взбудораженная инцидентом с грабителем. Да и как бы это выглядело? «Эй, подруга, прости, что твой мужик ушел от тебя ко мне. В качестве компенсации предлагаю попозировать для фото. Гарантирую, контент получится зашибенный!». Я почти готова извиниться перед редактором и продолжить читать сообщения, но что-то меня останавливает. В очередной раз открываю профиль Эвы и задумчиво просматриваю записи в блоге. Реклама салона красоты, короткое видео из греческого ресторана, фото с насупившейся персидской кошкой, селфи с фруктовым смузи. Ничего заслуживающего внимания. Пролистываю ниже и нахожу пост, который Эва посвятила Зейну. «Все, что произошло — испытание, через которое мы должны пройти, чтобы вновь обрести друг друга. И если для этого потребуется быть сильной, сражаться за тебя, сражаться за нас, то я пойду на это». Есть ли вероятность, что от слов она перешла к активным действиям? На что Эва готова ради любви, что она подразумевает под сражением? Может ли кольцо Зейна быть у нее? Достаю из прикроватной тумбочки таблетку обезболивающего и, запив остатками кофе, потираю переносицу. Я либо параноик, либо доморощенный детектив, но проверить теорию точно стоит. «Привет! С флешки стерлась часть фотографий :( Но Эва была не против провести фотосессию в Осло. Я готова в качестве компенсации остаться без гонорара, но с журнала — оплата студии и согласование съемки. Что скажешь?» Когда таблетка приглушает боль, раздается звонок. — Да или нет? — выдаю я вместо приветствия. — Да, Ли, да! — как всегда куда-то торопясь, тараторит редактор. — Но сегодня у Эвы единственный свободный вечер, завтра она на неопределенное время улетает из страны. — Сегодня? — растерянно повторяю я, стараясь прикинуть, есть ли шанс оперативно найти свободную студию. В любом случае отступать поздно: не встречусь с Эвой — меня съедят мои же сомнения. — Хорошо. Напиши ее номер. Когда подберу место, скину адрес. Остается надеяться, что вечер пятницы большинство фотографов в Осло предпочитает проводить в баре, а не на работе. Спустя двадцать минут и четырнадцать звонков я понимаю, что ошиблась. Последний доступный для бронирования зал — лофт с черно-белым шахматным полом, потертыми стенами и десятками зеркал разного размера. Неплохо, но загвоздка в том, что под такие декорации с Эвой не согласованы ни образы, ни одежда, ни прическа. Странно, что она в принципе оказалась не против спонтанной съемки… Придется импровизировать. Чертыхаясь, одной рукой натягиваю джинсы, а второй прижимаю телефон к уху. — Мам, привет! Слушай, а ты не выкинула то желтое платье в стиле восьмидесятых с широким белым поясом? — Привет, детка. Нет, оно висит в шкафу. Собираешься на винтажную вечеринку? — По голосу слышно, что она улыбается. Наверняка в ее фантазиях я уже танцую ламбаду в компании фанатов ретро. — Если нужно, могу поискать что-нибудь еще. — К счастью, не собираюсь. Работа. — Справившись с пуговицей, беру куртку и ключи от мотоцикла. — Буду у тебя в четыре, если подберешь пару подобных вещей — обещаю со следующего гонорара отправить пятьсот крон в фонд спасения китов. Кошка мяукает, когда я выхожу из квартиры, и я на секунду оборачиваюсь к ней: — Ладно, Тыковка, ты права. Я тоже не уверена, что это хорошая идея, но сидеть сложа руки нельзя.

***

Я едва успеваю настроить свет, когда дверь в студию открывается. Эва входит, не спеша осматривает помещение и наконец замечает меня. Напрягаюсь, не представляя, какой реакции ожидать. Обвинений в обмане? Истерики? Претензий? — Так и знала, что это ты. — Совершенно не удивившись, она ставит в угол сумки и зонт, снимает плащ и встряхивает копной безупречно завитых волос. От нее пахнет дождем и первыми морозами. — И приехала, несмотря на это? — не удержавшись, спрашиваю я. — Приехала только поэтому, — ничуть не смутившись, поправляет Эва. — Мы не договорили. Она направляется к панорамному окну, за которым не видно ничего, кроме редких огней бесконечной северной ночи. Настороженно слежу за тем, как Эва вглядывается в темноту за стеклом, а затем подходит к стоящему рядом зеркалу. Наши взгляды сталкиваются в отражении. — Где Зейн, Ли? Достаю запасные аккумуляторы, размышляя, стоит ли задавать встречный вопрос напрямую, и, решившись, иду ва-банк. — Сначала скажи, где кольцо? Эва неторопливо шагает к вешалке, изучает привезенную мной одежду и отвечает, даже не повернувшись: — У меня. Пораженно застываю с камерой в руках. Я рассчитывала, что она будет лгать, отрицать, игнорировать попытки выяснить, куда делся перстень, однако Эва повела себя куда более непредсказуемо. — Предлагаешь надеть мне это? — Демонстративно поменяв тему разговора, она брезгливо поднимает желтое платье. — Подобное было в моде лет сорок назад. Музейная реликвия с выпускного твоей мамы? Вот же язва! Интересно, как бы она отреагировала, подтверди я, что так оно и есть? Не теряя самообладания, подыгрываю, делая вид, что это обычная съемка, а Эва — обычная модель: — Кадры получатся отличные. Я вижу, как обыграть винтаж в современном пространстве. Можешь не переживать: независимо от наших отношений, я бы не стала рисковать профессиональной репутацией, проваливая фотосессию. — Ах, идеальная Ли Хансен! — Хлопает в ладоши Эва. — Все тебя хотят, все тебя любят! Самой не тошно? «Тошно мне было в туалете старшей школы, когда я нанюхалась амфетамина и провалялась пару часов в отключке», — так и подмывает меня выдать ей правду, о которой я предпочитаю не вспоминать. Правду, которая точно испортит атмосферу нашей сложной и злой игры. Вместо этого я киваю на второе платье: — Примерь это, если не нравится желтое. Должно подойти. Эва вскидывает брови: — Очередная вещичка из секонд-хенда? Уговариваю себя сохранять терпение и настойчиво повторяю: — Просто примерь. Поморщившись, Эва берет длинное темно-зеленое бархатное платье с белым воротничком и через минуту встает в нем перед камерой: — Я боялась, что будет хуже. Но все равно далеко от совершенства. — Можем начинать? — уточняю я и киваю на обитое бордовой кожей кресло. — Сядь напротив зеркал, спиной ко мне. Нахмурившись, она все же следует инструкции, и я ловлю в объектив отражения ее правильного, слегка надменного лица, пухлые губы, широко распахнутые серые глаза. Эва напоминает дорогую куклу, и мне никак не удается представить ее живой, потягивающейся после долгого сна на залитой солнцем постели, держащей корзину лимонов в руках, смеющейся за мгновение до того, как Зейн поцелует ее у капеллы Сан-Северо. Мне становится любопытно: встреться мы при других обстоятельствах, смогли бы подружиться? Словно поняв, о чем я думаю, Эва разворачивается, позволяя тяжелой ткани скользнуть по бедрам и на секунду обнажить резинку чулок: — Ли, что произошло с Зейном? Машинально отметив удачную позу, нажимаю на кнопку спуска. — Его нет в нашем мире, и я не знаю, вернется ли он. — Я могла бы уйти от ответа, но какой в этом смысл, если ставки сделаны, и мы общаемся открыто, без купюр. — Моя очередь. Как ты получила кольцо? Фыркнув, она откидывает непослушную прядь и соблазнительно выгибается, усиливая контраст между строгим, закрытым платьем и провокационной чувственностью на грани. — Тебе хорошо известно, что большинство проблем решаются с помощью денег. — Она протягивает пальцы к двойнику из зазеркалья, и я фокусируюсь на этом простом, но эффектном движении. Затвор щелкает. Эва запрокидывает голову, и светлые волосы рассыпаются по лопаткам. — Нашла того, кто за приятную сумму взялся достать перстень. От возмущения я чуть не роняю камеру. Сумасшедшая стерва! Как Зейн мог встречаться и жить с ней столько времени?! Разумеется, с ним она вела себя иначе, но натуру же невозможно скрывать вечно! Ярость вспыхивает внутри, покалывает ладони, просится наружу. Не замечая моей реакции, Эва вновь меняет тему: — Мне надоел образ пуританки. Хорошо, что я привезла кое-что с собой. Она вытаскивает из пакета струящееся белое платье из сатина. Отворачиваюсь, давая ей переодеться, и безуспешно пытаюсь успокоиться. — Застегнешь? Сжимаю кулаки. У нее хватает наглости просить меня об одолжении! — Конечно! — Улыбаясь так широко и неискренне, что болят щеки, встаю у нее за спиной и уже протягиваю руку к жемчужным пуговицам, когда Эва вдруг произносит: — Рано или поздно он вернется, и тогда я загадаю самое заветное из своих желаний… Ее слов оказывается достаточно, чтобы сдерживаемое пламя заискрилось на пальцах обжигающей лазурью. Осознавая, что поступаю зло и мелочно, едва ощутимо касаюсь ткани. Пусть потом мне будет стыдно, но прямо сейчас я наконец почувствую удовлетворение. Нити под моей рукой вспыхивают и тут же гаснут. На блестящей ткани расползается уродливая дыра с расплавленными краями. — Ох, какая незадача! Платье испорчено. Наверное, кто-то случайно его прожег! — не стараясь изображать сожаление, восклицаю я и обхожу ее, вставая напротив. Между нами ненадолго воцаряется тишина, в которой, кажется, возможно абсолютно все, и Эва нарушает ее первой. — Странно. Выезжая из дома два часа назад, я удостоверилась, что с ним все в порядке, — подозрительно спокойно говорит она. — Ну что ж, придется обойтись без него. И Эва сбрасывает платье, оставаясь совершенно обнаженной. Изумленно гляжу на нее, не в силах отвести глаз от розовых ареол сосков, мерцающего в пупке бриллианта, маленькой татуировки бабочки над лобком. Теперь понятно, чем она привлекла Зейна, и дело вовсе не в красоте, иначе бы он не выдержал с ней долго. Несмотря на внешнюю холодность, у Эвы полностью отсутствуют тормоза. — Продолжим съемку? Она встает среди зеркал, множа отражения, а я смотрю на нее не в силах поверить, что это не сон, не наваждение. Смотрю не как фотограф, а как женщина, испытывающая удушающую ревность, и осознание: если мы не закончим все это немедленно, Эва выйдет из студии, покрытая ожогами. — Пожалуй, на сегодня достаточно, — хрипло отрезаю я, проклиная одновременно и ее, и себя, и Зейна, из-за которого все это началось.

***

Обстоятельства против меня: перстень Зейна у воинственно настроенной Эвы, сам Зейн чуть было не стал новой причиной моих кошмаров, а я при этом должна сохранять твердость духа и не сдаваться. Проблема в том, что единственное, чего мне хочется — завыть посреди главной площади, подобно дикому зверю, не заботясь о том, какое впечатление это произведет на прохожих. Хочется выкричать усталость, беспомощность, безысходность — все то, что я тщательно игнорирую ночь за ночью, все то, от чего бегу днем. Дверь открывается, и я проваливаюсь в пустоту, в которой есть все и нет ничего. Отталкиваюсь от пролетающей мимо кометы размером с куриное яйцо, и продвигаюсь на пару метров вперед. Похоже, скоро я окончательно привыкну к невесомости… — Ты опять здесь. Поразительно. — Наклонившийся над бильярдным столом Зейн бьет кием по шару, подозрительно напоминающему Сатурн в миниатюре. — Как тебе удалось? — Что именно? Не сойти с ума или вернуться? — Настроения иронизировать нет, и я честно добавляю: — Мне приходилось бороться с кошмарами, и урок, который я извлекла, помог избежать повторной комы. — Похвально… — протягивает Зейн и точным ударом загоняет Сатурн в лунку. — С тобой забавнее, чем я думал. Чего ты хочешь? Он и впрямь не планирует устраивать второй раунд? Признаюсь, я надеялась на то, что мы обойдемся без фантасмагорий, хоть и готовилась к худшему. — Я хочу показать тебе… тебя. Нас. Наши общие воспоминания. Но не могу без твоей помощи. Моя сила в этом месте ограничена. — Хорошо, — соглашается Зейн. — Что, вот так просто? — пытаясь понять, в чем подвох, уточняю я. — Ну да. Это же то, за чем ты пришла. Он неожиданно материализуется рядом, всего в паре сантиметров от меня. Все еще такой, каким я его помню: насмешливо улыбающийся, пахнущий шафраном и пустыней. Сердцебиение учащается. Как объяснить себе, что для Зейна, который стоит напротив, я — никто? — Воссоздай в воображении конкретный момент. Максимально подробно, — говорит он. Требование ставит меня в тупик. Что надо представить, чтобы заставить Зейна вспомнить, заново прожить то, что было между нами, и стать собой? Первый сон во дворце? Первый поцелуй на рейве? Ночь в Колизее? Выбирать придется наугад. Приняв решение, зажмуриваюсь и мысленно переношусь в город контрастов, в оседающий на коже солнцем и морским ветром жаркий июль. Подхожу к двери ресторана и окунаюсь в гвалт голосов, итальянский вечер, который празднуют красным сухим с виноградников у подножия Везувия. Небытие откликается на образы из памяти, вытаскивает их на поверхность руками забывшего себя джинна, и я оказываюсь в Неаполе в то лето, когда все изменилось. Происходящее отличается от событий предыдущей ночи — сумбурной, хаотичной, наполненной отголосками миров, северным ветром, криками чаек над океаном, теплым бризом у Золотых Ворот. Однако именно сейчас, когда мы с Зейном попадаем в наше общее прошлое, которое так много значит для меня, и абсолютно ничего — для него, я уверена: мы там, где должны быть. — Невероятно, — вырывается у меня. Все настолько реалистично, как если бы кто-то записал жизнь на видео, а потом запустил проигрываться, нажав на «Play». Вот приветствующий друзей Олав, вот официант со свежей пиццей, а вот и нахмурившаяся Эва, с ревностью наблюдающая за… нашим с Зейном знакомством. Я и подумать не могла, как выглядела наша встреча со стороны, и лишь теперь понимаю, почему Эва сразу меня не взлюбила. Разве я на ее месте отреагировала бы иначе, став невольным свидетелем неестественно затянувшейся паузы, случайной любви, повисшего в воздухе немого вопроса: «Кто не выдержит первым?». Зейн из настоящего со скучающим видом откупоривает бутылку вина и салютует мне, делая глоток из горлышка: — И ради чего мы здесь? Чтобы поностальгировать? — Он хмыкает, качая головой. — Вы, люди, такие сентиментальные! Я не могу поверить, что ему действительно все равно, что мне не удалось пробудить в нем ни одну из тех эмоций, которые испытывала я, которые испытывали мы оба, когда были вместе. — Ты, правда, не чувствуешь того, что чувствовал тогда? — Сажусь напротив, с беспокойством глядя на Зейна, пока наши двойники обсуждают путешествия. Неужели я ошиблась и надо было перенести нас в другой момент? С чего я вообще взяла, что его тронет вечер в Неаполе? Потому, что его не могу забыть я? Рассердившись на саму себя, обращаюсь к Зейну: — Попробуем еще раз! Опять закрываю глаза, судорожно стараясь сосредоточиться на нашей встрече в Риме, качающем танцпол техно, неоновых лучах, сброшенных масках. Нет, не то. Лучше вернуться в ночь на палубе, когда водка обжигала меньше поцелуев, когда ничего не было важнее нас двоих: готовых идти к краю бездны, держась за руки. Ну же, следует сконцентрироваться на том, как все было. Черт! Наверное, я чересчур взволнована, поэтому у Зейна не выходит прочесть мои воспоминания. Но ведь в прошлый раз ему достаточно было намека, чтобы построить вокруг целую вселенную! Когда я снова смотрю на Зейна, он окидывает меня равнодушным взглядом: — Расслабься. В этом нет необходимости. — Почему?! — Голос срывается в звенящем отчаянии. — Уверена, это сработает! Зейн саркастично ухмыляется: — Ты думала, что, показав все это, сделаешь меня тем, кого во мне видишь? Мечтала, что я возьму тебя на руки и унесу в закат, где мы будем счастливы до конца дней? Чего ты ожидала? В груди разрастается дыра. Именно на это я рассчитывала с поправкой на закат, но Зейн не услышит от меня признания в том, какой глупой и наивной я оказалась. Смешно, но я искренне верила: увидев нас вдвоем, Зейн преодолеет небытие и обретет себя. Поэтому сейчас мне до такой степени паршиво, что если бы существовал тест для желающих вскрыться, по его результатам я бы набрала сто баллов из десяти. — Ожидала, что ты хотя бы не будешь вести себя, как мудак, — огрызаюсь, потирая виски. — Послушай. — Зейн скрещивает пальцы. Звуки меркнут, время останавливается. — Ты не только вторгаешься ко мне раз за разом, но и осмеливаешься предъявлять претензии. Мир вокруг теряет краски, подрагивает и приобретает плотность в картонной черно-белой 3D-модели. Зейн из прошлого замирает с картой Таро в руках. Вскакиваю и касаюсь его, надеясь, что мое тепло оживит проекцию, но пластмассовый манекен не двигается. — Тебе стоит поблагодарить меня за то, что ты до сих пор разговариваешь со мной, а не лежишь в одном из своих кошмаров, привязанная к кушетке в ожидании лоботомии, — с высокомерной улыбкой произносит Зейн из настоящего. Горло сдавливает от обиды, гнева и несправедливости. Он нащупал во мне самое болезненное, самое страшное, и ударил — наотмашь, прицельно, наверняка. За что? Дремлющее внутри пламя перекатывается по позвонкам, собирается в солнечном сплетении, пульсирует в венке на шее. Если бы могла, я бы выплеснула огненный ультрамарин в пустоту, создав собственную вселенную, заставив Зейна играть по предложенным мной правилам, как уже сделала однажды во сне, спрыгнув с нью-йоркского небоскреба. Но мне хорошо известно, что любая вспышка энергии в этом безжизненном космосе превращается в короткий, не способный ни на что повлиять хлопок. Собрав в кулак волю, сдержанно киваю: — Ты прав. Спасибо тебе за это. И… прошу, помоги мне проснуться. — Ты хочешь уйти? — Удивляется Зейн. — Ты так стремилась попасть сюда, а теперь просишь отпустить тебя? Изучающе разглядываю его, будто вижу впервые. Впрочем, в каком-то смысле так оно и есть. Я незнакома с этим, другим Зейном. Я могла бы рассказать ему о том, каким он был для меня и до чего невыносимо говорить с ним из-за сдавливающей грудь тоски. Я могла бы объяснить, какую боль причиняет каждое слово, когда сердце застроено кладбищем воспоминаний. Я могла бы поделиться тем, каково существовать с разъедающим страхом сомнений в своих силах, в своей любви. Я могла бы быть с ним откровенной — такой, какой не была ни разу. Я могла бы, но этот Зейн никогда меня не поймет. Нужно найти иной способ. — Да, — твердо отвечаю я, — я хочу уйти. Недоумение на его лице сменяется прежней усмешкой, когда он касается моей щеки и задерживает на ней ладонь: — Будь по-твоему. Я медленно переворачиваюсь в постели и откидываю одеяло, по-прежнему чувствуя тепло руки на коже. Какое мягкое пробуждение… Возможно, потому, что этой ночью я проснулась по своей воле. С соседней подушки на меня сонно смотрит зевающая Тыква. На дисплее телефона высвечиваются цифры: 4:37. Подхожу к окну, за которым спит погруженный в осень город. Время еще есть. Провожу пальцем по стеклу, вспомнив, как совсем недавно в фотостудии так же стояла Эва. Эва… Интересно, в тот момент она тоже думала о Зейне? Может быть, если у меня пока не получается помочь ему осознать себя, стоит переключиться на кольцо, которое украла Эва? Все равно без него мои усилия бесполезны… Ситуация осложняется лишь тем, что сегодня она улетает из Осло. Замираю, улыбнувшись внезапной мысли. Но никто ведь не запрещает мне навестить ее во сне?