Спи со мной. Пробуждение

Чего боятся люди, от каких кошмаров в ужасе просыпаются по ночам? Падающих в шахту лифтов с оборванными тросами, выползающих из-под кровати отвратительных монстров, мерзко хихикающих в ухо клоунов-убийц, маньяков с мясницкими ножами, лезвия которых царапают кожу на шее, предрекая мучительную смерть? Смерть, которая приходит с капающей из уголков рта соленой теплой кровью, оставляющей на языке характерный металлический привкус… Обладая способностью контролировать сны, я не могу ответить на вопрос о жутких кошмарах самостоятельно — мне никогда не приходилось убегать от инопланетных тварей или звать на помощь, открывая рот в немом крике. Однако за пару часов на профильных форумах я нахожу достаточно информации о человеческих страхах, и клоуны-убийцы в этом списке — далеко не самое пугающее… Потягиваясь, иду на кухню за второй чашкой кофе, одновременно прикидывая, чем стоит напугать Эву, чтобы заставить отдать кольцо или хотя бы рассказать, где оно. Кофемашина замолкает, но я не сразу замечаю это, погрузившись в мысли о бывшей Зейна. Невзирая на то, как мы друг к другу относимся, идея устроить пытки во сне нисколько меня не прельщает. Был бы иной путь — воспользовалась бы им. «Асаф тоже не был садистом, — издевательски шепчет внутренний голос. — Он всего лишь сражался за тех, кого любил. В точности как ты». «Я не такая», — хочется возразить мне, но правда в том, что я собираюсь сделать ровно то, что сделал бы с моей мамой Асаф, если бы отец предусмотрительно не обезопасил ее от вторжения в сны. Хмурюсь. Все, что произошло и происходит, настолько невероятно, что я невольно чувствую себя персонажем из комикса — но не Чудо-женщиной, с которой как-то сравнил меня Зейн, а строящим коварные планы злодеем. Одним из тех, против кого она боролась. Тыква согласно мяукает, почти заставляя меня поверить в то, что умеет читать мысли. — И ты туда же! — Отмахиваюсь от кошки и возвращаюсь к компьютеру, с экрана которого на меня смотрит Эва: вызывающе поднявшая подбородок, сложившая ладони на зеленом бархате, тянущаяся к камере через отражения, поправляющая выбившуюся прядь волос, игриво трогающая белый воротничок. Слишком красивая во всех возможных ракурсах. Эва. Эва. Эва. Когда ее стало так много? А может, она всегда была рядом, незримо присутствуя в моей — в нашей с Зейном — жизни? Что, если он заинтересовался мной исключительно потому, что мы похожи? Потому, что я могла чуть больше — спать с ним не только в реальности, но и во сне? Что, если я с самого начала была ее повторением, улучшенной версией, калькой, сквозь которую просвечивает оригинал? Я охотно поддаюсь мрачным мыслям, из плена которых меня вырывает телефонный звонок. Он разрывает тишину и, вздрогнув от неожиданности, я толкаю локтем успевший остыть кофе. Тот проливается на мою белую футболку, не оставляя этому дню ни шанса. Выругавшись, бросаю взгляд на дисплей смартфона и на мгновение забываю о пятне, которое расплывается на ткани коричневой кляксой. Вот уж не ожидала, что мне позвонит Бьянка! С момента нашей последней встречи я практически не общалась ни с ней, ни с Яном, с головой погрузившись в изучение обрушившейся на меня силы, а затем — в захватившее Зейна небытие. — Bella! Как ты? Тебе удобно говорить? Покосившись на испачканную футболку, тихо вздыхаю, но тут же беру себя в руки: — И тебе привет, красотка. Все прекрасно! И да, я очень рада тебя слышать! После дежурного обмена любезностями Бьянка огорошивает меня второй раз: — Я звоню не просто так. Через неделю прилетаю на несколько дней в Осло и, если у тебя есть время, приглашаю выпить чего-нибудь. Память безжалостно переносит меня в то утро в Венеции, когда я, шатаясь, шла пьяная по улицам, не догадываясь, что вскоре мне предстоит отбиваться огненной магией от жаждущего украсть кольцо Зейна грабителя. — Отлично посидели в Италии, здорово было бы повторить! — С понятной лишь мне иронией соглашаюсь я, а в следующую секунду меня осеняет: — Погоди, а зачем ты приезжаешь в Осло? Неужели ради… — Нет-нет-нет! Ты не вытянешь из меня ни слова! Все при встрече! — Смеется Бьянка, и я понимаю, что права. Поцелуй с Яном получил продолжение. — Если я не умру раньше от любопытства, — дразню я ее, прежде чем попрощаться. Бьянка и Ян? Все-таки жизнь полна сюрпризов. Хорошо, что нам с ним удалось остаться друзьями. Удивляясь тому, какими судьбоносными могут быть случайные встречи, снимаю заляпанную футболку и кидаю в корзину для белья. Так на чем я остановилась? На неуместной саморефлексии и поиске подходящего кошмара для Эвы. Чудесно. Пожалуй, стоит всерьез обдумать вариант с лифтом — просто и универсально. Классика, от которой человек рискует проснуться заикой. Воображение услужливо подсовывает картинку: ничего не подозревающая Эва входит в кабину, выбирает этаж, нажимает на кнопку, потом раздается треск, лязг, и лифт с грохотом летит вниз под ее визгливые вопли… — Бред… — бормочу, натягивая чистую майку. Где в этом жутком сценарии попытка выяснить местонахождение перстня? Приходится признать: желание запугать Эву вызвано личной неприязнью, но это не отменяет того, что визит в ее сны может принести пользу.

***

Если бы сон имел материальную форму, то выглядел бы, как мексиканская пиньята: такой же непонятный и под завязку набитый всякой всячиной, только вместо сладостей и хлопушек — сокровенные мечты и страхи, а в качестве игрушек и орехов — мимолетные эмоции, осевшие в подсознании впечатления. Когда сновидец разбивает условную пиньяту, ее содержимое разлетается вокруг, как конфетти, и создает трехмерное пространство новой реальности. При этом от личности человека зависит, возникнут перед ним сказочные миры со скачущими по радуге единорогами, или же он очутится в кошмаре. Иногда я даже жалею, что не могу смотреть сны, как обычные люди, не знающие заранее, что им приснится на этот раз — в непредсказуемости иллюзий есть своя прелесть. Развивая аллегорию с пиньятой, можно предположить, что сны Эвы сотканы из ее интересов: дорогих вещей, творческих экспериментов, путешествий по разным странам, фуршетов со знаменитостями, свиданий с приятными мужчинами. Стоя напротив ведущей в ее сон двери, я готовлюсь войти в царство богемы и роскоши, но попадаю на чердак небольшого дома в пригороде, похожего на тот, в котором выросла я. На полу у круглого окна лежат пожелтевшие листья, в сыром воздухе смешались запахи дерева и розмарина. С любопытством оглядываюсь. Под потолком висит старая сломанная лампа, ряды длинных полок уставлены наряженными в балетные пачки и юбки с кринолином куклами с фарфоровыми лицами. В мягком вечернем свете они кажутся живыми, и мне становится не по себе от чувства, что их стеклянные глаза следят за мной, когда я отворачиваюсь. — Эва, кто разрешал тебе брать яблоко? — Раздается откуда-то снизу сердитый голос. Осторожно спускаюсь и, дойдя до кухни, вижу Эву. Одетая в длинную белую ночнушку, она стоит, опустив голову, перед хмурой женщиной, которая отчитывает ее, как нашкодившего ребенка. — Ты должна контролировать калории, чтобы не превратиться в жирную уродину. Потому что тогда ни один продюсер не обратит на тебя внимания, и ты растеряешь весь свой потенциал, будешь жить и работать, как посредственность! Ты этого хочешь? — ругает ее женщина. — А может быть, мне стоит рассказать о твоем поведении отцу? — Прости, мама, умоляю, прости! — Губы Эвы дрожат, она вот-вот расплачется. — Я больше не позволю себе этого. Умоляю, не говори папе! Молча наблюдаю за разворачивающейся сценой. Судя по всему, мне даже не нужно придумывать для Эвы кошмары — благодаря авторитарным родителям она отлично справляется с этим сама, возвращаясь по ночам в дни своего детства. — Избавь меня от своего присутствия, — цедит сквозь сжатые зубы ее мать. Взгляд Эвы скользит по мне, но не задерживается, когда она поспешно выходит в коридор. Я направляюсь за ней невидимой тенью, не вмешиваясь в происходящее. Добравшись до входа в детскую, она открывает дверь, прямо за которой простирается бескрайнее поле с подсолнухами. Там, за порогом, пахнет солнцем и сухой землей, и Эва ступает босиком на траву, подняв голову к небу. Солнечные лучи путаются в ее распущенных волосах, когда она раздвигает стебли и исчезает в высоких соцветиях. Иду следом и оказываюсь на усыпанной золотистыми лепестками поляне, в центре которой лежит Эва в объятиях Зейна. Одетый, как капитан школьной команды по американскому футболу, он ласково гладит ее по голове, и на секунду мне чудится, что это действительно он, что он осознал себя и — вернулся к Эве. В это короткое мгновение боль ввинчивается в сердце, заставляя его биться в два раза быстрее, и мне стоит огромных усилий вспомнить, что это не Зейн, а лишь его образ, пустая проекция, игра воображения. Но мы явно думаем о нем одинаково, раз во сне Эвы он предстает выряженным, как фрик. Господи, у него и номер свой есть — шестьдесят девять. Ухмыляюсь пришедшей на ум глупой шутке, но мне резко становится не до смеха, когда Зейн неожиданно ласково обращается к Эве. — Ну что ты, не бойся, я с тобой, — шепчет он. Я слышу его так хорошо, словно Зейн стоит за спиной. — Помнишь, чему я тебя учил? Комедийный флер исчезает окончательно. Слишком серьезно то, о чем они говорят. Слишком для двоих. — Помню, — негромко отвечает Эва, и в ее мягком голосе я различаю нежность, которую не могла и представить в этой женщине. — Быть смелой и свободной, не сомневаться в себе, жить так, будто завтра не наступит никогда. Он притягивает ее к себе и целует в висок: — Ты отлично держишься. Я горжусь тобой, маленький воин. Любопытно, Зейн и вправду учил этому Эву, или его слова рождены ее фантазией? Зная Зейна, ставлю на первое, и чувствую себя уязвленной. Не из-за того, что он говорит. А из-за того, что он говорит это не мне. — Я люблю тебя. Почему ты ушел? — вдруг произносит, перебирая пальцами зеленые пряди его волос, Эва. Зейн смотрит на нее и в глубине его глаз читается что-то меньшее, чем любовь, но что-то большее, чем привязанность. — Я не уходил. Я всегда был рядом. Охранял твои сны, берег от кошмаров, когда ты засыпала. Ревность сжимает горло когтистой лапой. Разумом я понимаю, что признание Зейна ненастоящее, что Эва слышит во сне то, что мечтает услышать в реальности, но внутри вырастают предательские шипы — раздирающие душу до крови, пронзающие капилляры, разрывающие тело. — Я так скучала. — Эва прижимается к Зейну и обвивает его шею руками. Он притягивает ее ближе, сжимает бедра, задирает белую ткань ночнушки, и трепет между ними сменяется желанием, которое ощущается в воздухе разлившейся патокой, непреодолимым влечением. Зачарованно наблюдаю за сном Эвы не в силах отвести взгляд. Чересчур интимно. Настолько, что эта минута идеально подходит для того, чтобы все испортить. Я могла бы обрушить на них дождь из серной кислоты, организовав на поле с подсолнухами филиал Венеры на Земле, мола бы наслать на влюбленную парочку стаю медведей-мутантов, могла бы превратить Зейна в огромного таракана и заставить Эву застывать от ужаса каждый раз, когда она будет вспоминать этот сон — так же, как с содроганием вспоминаю свои кошмары я. Я могла бы, но… «Чего же ты ждешь?» — вкрадчиво интересуется все тот же внутренний голос, но мне нечего ему ответить. Любое вмешательство видится сродни преступлению, осквернению чего-то светлого. Чего-то, на что я не имею права покушаться. Быть здесь, во сне Эвы, все равно, что читать ее дневник. Я не должна ни ревновать, ни злорадствовать, потому что там, в реальном мире, Зейн выбрал меня. Единственное, что осталось ей после расставания — сны. Я обязана быть сильной, благородной и честной, но, черт возьми, как же это сложно, когда твой любимый мужчина целует другую! И я принимаю правильное, но неприятное решение. Кусая губы, боясь передумать, делаю шаг назад, чтобы меня не заметили. Эта ночь принадлежит Эве, мне же придется найти иной способ вернуть перстень Зейна.

***

В понедельник я создаю во сне трассу «Формулы-1» в Сильверстоуне и гоняю по ней на сверхчеловеческой скорости, заглушая рев мотоцикла битами техно. Во вторник я отправляюсь на омываемые теплыми бирюзовыми водами сказочные пляжи, но мне быстро наскучивает идеальный курорт, и подобие рая рушится под возникающими из песка древними городами инков и майя. Впрочем, скоро я устаю и от них, просыпаясь еще более разбитой, чем засыпала. В среду я вхожу в Венскую оперу под руку с Климтом. Могла бы и с Моцартом, но не устояла против идеи хотя бы недолго побыть музой человека, который написал «Поцелуй». В четверг я прыгаю на огромном батуте, доставая рукой до облаков, а когда мне становится тоскливо, создаю рядом Зейна, но обмануть себя не получается: это не он, это искусная подделка моего же ума. В пятницу я впервые прихожу в сон к мужчине за тем, за чем приходила всегда до знакомства с Зейном. Он соблазняет меня, раздевает, целует шею, соски, живот, но я не чувствую его прикосновений, словно кожа покрылась хрупким сияющим фарфором, и я превратилась в куклу — одну из тех, что были выставлены на полках во сне Эвы. Наутро я испытываю вину и даю себе обещание не повторять подобного. В субботу в Осло прилетает Бьянка. Закутанная в бордовый палантин из кашемира, она ждет меня у ратуши. Все в ее облике, от смуглой оливковой кожи до собранных в низкий хвост каштановых волос, контрастирует с серым осенним Осло. Это впечатление усиливается, когда Бьянка целует меня в щеки, и исходящий от нее сладкий аромат сандала и амбры смешивается с запахом первых морозов. — Я и не предполагала, что в Норвегии так холодно. — Она, смеясь, целует меня в щеки. — Вы, северяне, герои. Я бы не смогла жить в стране, где так мало солнца. — А я бы не смогла ни в какой другой, — шутливо парирую я и подхватываю ее под локоть. — Пойдем, угощу тебя самым вкусным глинтвейном в городе. Спустя полтора часа, два бокала горячего вина и бесконечное множество разговоров о кино, я, наконец, задаю мучающий меня вопрос: — Ты приехала к Яну? Бьянка хитро прищуривается, поигрывая палочкой корицы. — Может быть… — Лиса! — Глядя на опустевший бокал с глинтвейном, даю бармену знак повторить и опять обращаюсь к Бьянке: — Ну же, удиви меня! Тебе удалось растопить сердце Кая? Она мечтательно улыбается. — Ли, он такой… такой… spettacolare! — Она не сразу подбирает подходящее слово на английском, а найдя, радостно щелкает пальцами. — Потрясающий! Я вспоминаю, как увозила Яна от поклонниц, а он обнимал меня; как мы разговаривали до утра на набережной, не замечая предрассветной прохлады; как он кидал камешки в мое окно, изображая влюбленного американского старшеклассника; как целовал меня жадно и нежно через несколько часов, в первый — как в последний — раз. Все эти моменты проносятся в памяти за доли секунды, и я соглашаюсь: — Да, ты права. Он потрясающий. Я надеюсь, что она не прочитает на моем лице ничего из того, что я вложила в эту простую фразу, но, кажется, мои опасения беспочвенны: Бьянка слишком увлечена мыслями о Яне. — Я осознала, что он особенный, еще тогда, в отеле. Ли, он смотрел на меня так, как смотрит на женщину мужчина, предчувствуя, что она станет одновременно его спасением и его гибелью. — Бьянка замолкает, внезапно смутившись, а потом поднимает глаза на меня. — Да, звучит патетично, но мы, итальянцы, говорим то, что у нас на сердце… Ты понимаешь, что я имею в виду? — Понимаю, — успокаиваю ее я. То же самое я испытала, познакомившись с Зейном, но никогда бы не сформулировала это так четко и так емко. Бармен ставит перед нами два новых бокала с глинтвейном, и я делаю небольшой глоток, ощущая, как по телу разливается тепло с привкусом темных фруктов, сухой гвоздики, лимонной корки и кардамона. Буду ли я однажды счастлива так же абсолютно, как сидящая рядом Бьянка, или мне суждено вечно жить воспоминаниями, вчерашним днем, в котором наши с Зейном судьбы связаны нераздельно, неразрывно? Неужели у меня никогда не получится вернуть его? Да и нужно ли, учитывая, что с Эвой его связывает намного больше? Под ложечкой ноет, когда я вспоминаю поле с подсолнухами и голос Зейна, называющего ее маленьким воином. Боже, у них даже были эти дурацкие и милые прозвища, которые придумывают парочки!.. Стараюсь скрыть расстройство за показным весельем и чокаюсь с Бьянкой, не переставая размышлять о том, что я дочь ифрита, но я не всесильна. Как бы я ни хотела, нельзя помочь тому, кто отвергает помощь. Возможно, лучше сдаться и смириться с этой простой истиной, однако эгоистичное стремление вновь обрести того, с кем была счастлива, не позволяет сделать это. Вино не только согревает, но и расслабляет. Не желая оставаться наедине с терзающими меня сомнениями, спрашиваю Бьянку: — А что, если бы между тобой и Яном встали непреодолимые обстоятельства, мешающие быть вместе? Она пожимает плечами. — Я не была в подобных ситуациях, но не отказалась бы от мужчины, которого люблю и который любит меня. — И Бьянка решительно добавляет: — Единственное по-настоящему непреодолимое обстоятельство — смерть. Мы ненадолго замолкаем, задумавшись каждая о своем, а затем Бьянка сжимает мои пальцы: — Мне пора, Ли. Я была очень рада тебя увидеть. Вряд ли смогу еще раз встретиться до отъезда, но я всегда жду тебя в Риме. — Спасибо. — Я обнимаю ее с искренней благодарностью за этот вечер и за эти слова, за то, что она напомнила мне о главном: пока человек жив — надежда есть. И то, что в моем случае речь идет о джинне, совершенно не важно. Проводив Бьянку до такси, не спеша иду домой. Я не тороплюсь возвращаться, потому что, добравшись до постели, буду вынуждена встать перед опостылевшей дилеммой — продолжать избегать Зейна или найти силы бороться за него… с ним же. На улицах непривычно тихо, и у меня возникает странное ощущение, что город задержал дыхание в ожидании решения, которое я приму. Но мы оба знаем, что выбор уже сделан. Разница в том, что сегодня я планирую попробовать то, что боялась раньше. Перед лицом забвения, как и смерти, терять нечего. Вхожу в квартиру, скидываю куртку, насыпаю корм кошке, умываюсь, забираюсь в кровать. Пора. Очнувшись в точке входа, подхожу к двери, поворачиваю ручку и проваливаюсь в небытие. Снова. — Я был уверен, что ты не придешь. Вокруг танцуют созвездия, рождаются во взрывах и исчезают галактики, образуются черные дыры и останавливается время — все процессы мироздания беззвучно крутятся в шестеренках подвластного одному Зейну механизма, пока Зейн, отвернувшись от меня, молча парит в открытом космосе. Ждет объяснений? Собравшись с духом, произношу, машинально поймав пролетающую мимо звезду размером с искру: — У меня есть предложение. — Какое? — интересуется он, по-прежнему не глядя на меня. Разыскав опору, отталкиваюсь от миниатюрной планеты, подозрительно похожей на Землю, и оказываюсь совсем рядом с Зейном. — Помоги мне перенести нас в мое воспоминание. Я хочу показать тебе кое-что. Зейн хмыкает, посылая в космическое пространство вереницу ярких вспышек, и меня посещает мысль, что так умирают планеты. — Мы проходили это. Зачем мне соглашаться на повторный эксперимент? Я ожидала этого вопроса, поэтому сейчас, набравшись смелости, твердо отвечаю ему: — Если позволишь мне этой ночью сделать все, что я хочу, а после прикажешь уйти — клянусь, я больше не буду тебя беспокоить, забуду дорогу сюда, приму то, что ты предпочитаешь проводить вечность в одиночестве. Закончив, осознаю, что дала это обещание не только ему, но и самой себе, и замираю, молясь, чтобы он не спорил, чтобы дал мне сделать то, о чем я прошу. Тишина между нами вязнет в вакууме и мне начинает казаться, что Зейн вот-вот выбросит меня в реальность, но внезапно он поворачивается. В черных точках зрачков я различаю всполохи огня, когда он приближается ко мне, сокращая расстояние до пары сантиметров: — Меня устраивает этот договор. Я облегченно киваю и зажмуриваюсь, возвращаясь мыслями в тот вечер, когда мы перешли последнюю черту. Тьму за веками разрезает молния. А затем начинается гроза.