Спи со мной. Пробуждение

Когда ставишь на кон все, что у тебя есть, все, что боишься потерять, игра перестает быть игрой. Она превращается в дьявольское пари, главный приз в котором — шанс пронести свое сердце целым сквозь нелюбовь. У меня есть только ночь, чтобы заставить Зейна вспомнить, кем он был. Кем были мы, когда началась эта история. Восемь часов до рассвета, один сон на двоих — простая арифметика с единственным неизвестным. Я открываю глаза в Малаге. Мы снова здесь, как и вечность назад: потерянные и не желающие признавать это, прячущие страх перед завтрашним днем под тяжелыми темными облаками, которые вот-вот обрушат стену дождя на Коста-дель-Соль. Но теперь лишь от нас зависит, что будет после. «Я не хочу прощаться», — почти вырывается у меня, однако я сдерживаюсь и вместо этого говорю в пустоту: — Вино. Тогда мы пили вино. Зейн никак это не комментирует, но на широком поручне балкона, где совсем недавно не было ничего, я вдруг замечаю откупоренную бутылку красного и два бокала. Можно считать это жестом доброй воли? Наполняю бокал и подаю ему: — Не финикийское, конечно, но должно быть вкусно. — Что ты знаешь о Финикии? — наконец прерывает молчание Зейн. — Твоя жизнь ограничена столетием. Пожимаю плечами: — Однажды ты показал мне Пальмиру — город, в котором осознал себя. Ты называл его Тадмор. Из твоих рук я взяла кувшин со сладким виноградным вином, привезенным торговцами из Финикии. Это же… — Я указываю на бутылку: — Намного более терпкое. — Ты так хорошо помнишь вкус того вина? — спрашивает Зейн, и почему-то этот вопрос звучит намного интимнее первого. Возможно, потому, что я слышу в нем: «Ты так хорошо помнишь ту ночь?». И я отвечаю: — Да. Подразумевая: я помню каждый день, каждое мгновение с тобой. А затем делаю то, чего не ожидает никто из нас. Предлагаю ему: — Если не боишься, могу напомнить и тебе. Делаю небольшой глоток и, удерживая вино во рту, подхожу к Зейну так близко, что запах шафрана — его запах — смешивается с солью штормящего моря. Он напряжен, и сначала мне кажется, что вот-вот оттолкнет меня. Но Зейн не двигается, и я медленно целую его, позволяя вину со слабым привкусом чернослива и дикой смородины пролиться в приоткрытые губы. Горячее дыхание обжигает, близость пьянит сильнее алкоголя, а в следующую секунду Зейн сам углубляет поцелуй. Его язык требовательно проникает в мой рот, руки скользят по спине, прижимают к себе, лишают права передумать и отстраниться, и, возможно, впервые в жизни я рада отсутствию выбора. Я не знаю, почему Зейн не отталкивает меня. Может, из-за данного обещания, а может, потому, что ему действительно нравится происходящее. Однако его истинные мотивы не играют никакой роли, пока мы целуемся, разделяя послевкусие танина и спелой вишни, шалея то ли от вина, то ли от возбуждения. И когда начинается дождь, мы не отпускаем друг друга, разрешая себе гореть, не размыкая объятий, не прерывая поцелуя. Я чувствую, как холодные капли скользят по коже, просачиваются под одежду и вызывают нескромный порыв избавиться от нее вовсе, раздеться, остаться нагой, отдаться. Открываю дверь в номер отеля и веду за собой Зейна. Мы останавливаемся напротив кровати, как если бы оба помнили о том, как занимались на ней любовью, как отчаянно мечтали о том, что утро не наступит. — Смотри, — встав за спиной Зейна, тихо обращаюсь к нему я. — На этой постели ты просил меня не сдерживаться, хотел, чтобы я кричала в твоих руках, когда ты гладишь мою грудь, мои соски, когда, дразня, проникаешь в меня языком… Зейн вздрагивает, хотя я не касаюсь его, замерев тенью на расстоянии в несколько сантиметров. Нет больше правил, нет условностей, есть лишь мы — умирающие от любви. Умирающие без любви. Он пытается обернуться, но я жестом останавливаю его и, заставляя прислушиваться к шороху одежды, не спеша скидываю майку, расстегиваю и стягиваю джинсы. — Есть предположения, что было после? — шепчу я, и он рвано выдыхает, а я продолжаю, не давая возможности понять, хочет ли он узнать ответ: — Я подскажу. Ты ласкал меня пальцами. Вот так… Обхожу Зейна и, оттянув резинку трусиков, кладу его руку между своих бедер. Я соблазняю его, как в тот, самый первый раз, когда пришла к нему в сон. И пусть за это время многое изменилось, мы изменились, но и тогда, и сейчас Зейн не знает, кто я. По-кошачьи прильнув к нему, зарываюсь носом в ямку над ключицей, не удержавшись, провожу языком по коже, которая тут же покрывается мурашками. Улыбаюсь, не поднимая головы. Даже если Зейн не помнит меня, то в эту конкретную минуту хочет, как хочет женщину мужчина: без сомнений, ненужной рефлексии, отравляющих душу метаний. Он касается меня, и с моих губ срывается стон — не только из-за этого простого действия, которое Зейн совершает практически инстинктивно, но и из-за того, как долго я его ждала. Заметив мою реакцию, он дает себе волю, и движения становятся смелее, бесцеремоннее, наглее. — Расскажи, что было потом, — хриплым голосом приказывает Зейн, не переставая ласкать меня, двигая внутри пальцами, приближая к оргазму так уверенно, что мне приходится вцепиться в его плечи, чтобы удержаться на ногах от накатывающего волнами наслаждения. — А потом я кончила, — едва слышно произношу я, и вся энергия, которая тонкими струйками электрических импульсов собиралась внизу живота с той секунды, как мы поцеловались на балконе, достигает кульминации и взрывается динамитом, спазмом прокатывается по телу — от мизинцев до кончиков ресниц. Не в состоянии контролировать удовольствие, я, дрожа, изгибаюсь в руках Зейна в точности, как тогда, и не сопротивляюсь, когда он, тяжело дыша мне в шею, относит меня на кровать. Ощущая головокружение и приятную пульсацию между ног, сажусь на край и ловлю внимательный взгляд Зейна. Я испытываю странное влечение к мужчине, который стал моей жизнью, к мужчине, который мне не знаком. Это похоже на свидание без обязательств с тем, кто разобьет тебе сердце. С тем, к кому ты, даже зная об этом, все равно придешь в номер отеля, чтобы глядеть вот так, снизу вверх, на возвышающуюся в полутьме высокую фигуру, ловить норовящие перерасти в пожар блики пламени в зрачках, тянуться к пуговицам рубашки и, плавясь от желания, бормотать вполголоса, расстегивая одну за одной: — Люблю, люблю, люблю, люблю… Я понятия не имею, вызывают ли мои слова хоть какой-то отклик, но не могу остановиться. Трогая напряженный живот Зейна, ведущую к паху дорожку курчавых волос, тянусь к пряжке ремня: — Будь со мной. Не оставляй меня. Мощнейший раскат грома сотрясает стекла, а наблюдающий за мной Зейн неожиданно улыбается, и мне внезапно кажется, что он снова со мной. Но я отгоняю от себя эти мысли — слишком это было бы хорошо. Слишком неправдоподобно. Высвобождаю его член и, почувствовав на нем мои влажные губы, Зейн запрокидывает кудрявую голову. Играя языком, подразнивая, посасывая, я не отрываю от него глаз, и когда он вновь смотрит на меня, вожделение окончательно сметает барьеры, ломает границы. Когда мне опять кажется, что я узнаю в нем его, Зейн отстраняется, проронив что-то на арабском, а затем наклоняется ко мне: — Я догадываюсь, что было дальше. Он нависает надо мной опасным, хищным зверем, и я понимаю, что от него не скрыться, не убежать — никуда, ни на одну из известных планет. Но я и не хочу. Все, что мне нужно, все, что помогает мне чувствовать себя живой — это тяжесть его тела, когда он опускается на меня, обхватывает мои запястья, прижимает к кровати. Подаюсь навстречу в исступленной жажде прорасти в него, заполнить собой каждую клеточку, забрать себе и навсегда присвоить его душу, чтобы быть уверенной: он не уйдет, когда сон закончится. Зейн грубо шлепает меня по ягодице, и я целую его — неистово, безудержно, покусывая пухлые губы, прижимаясь всем телом, раздвигая ноги и обхватывая ими его поясницу, жалея, что он держит мои руки, и я не могу притянуть его еще ближе. Единственное право, которое Зейн дает мне — право подчиниться, когда он, зарычав, подобно животному, входит в меня, заполняя полностью. Мы не занимаемся любовью — мы трахаемся по любви, поддавшись инстинктам, ведомые похотью, страстью, безотчетным стремлением овладеть друг другом, принимая как данность то, что теперь не расстаться без шрамов, без потребности брать и отдаваться, без воспоминаний о том, как вспыхивали молнии, когда он двигался во мне, целуя мои обнаженные плечи. Независимо от того, что помнил Зейн, то, что происходит между нами, ему не забыть. И пусть я проиграла пари и мне не выйти живой из этой любви, не найти Зейна во сне, не обрести наяву, я навсегда останусь в нем этой ночью, барабанящим в окна дождем, грозой на испанском побережье, самым честным из наваждений, самым откровенным из желаний. Лежа под ним, я ощущаю, как нарастает, стремясь к пику, взаимная одержимость, как Зейну хочется продлить эйфорию и как он сдается, не в силах сопротивляться оргазму. Его сердце учащенно бьется, а мое дробью отстукивает в такт, когда он кончает и входит в меня максимально глубоко, сжимает в объятиях, позволяя наконец обхватить руками широкую спину, прижаться животом к животу, слиться в единое целое. Шторм не утихает, но достигшее апогея безумие постепенно сходит на нет. Зейн перекатывается на спину и глядит в потолок. Я молчу, боясь нарушить подобие хрупкого равновесия и, повернувшись на бок, черчу кончиками пальцев узоры на его груди. Здесь и сейчас, в номере отеля, в этом последнем воспоминании, где мы были так преступно счастливы, я готова поверить, что солнце не взойдет, новый день не начнется, и мы навсегда останемся в этой комнате. Однако на задворках сознания ворочается напоминание о том, что скоро я проснусь и больше не увижу Зейна — как пообещала ему. Как поклялась себе. Шум дождя заглушает затягивающуюся паузу. Я не представляю, сколько осталось до пробуждения, но мы оба понимаем, что время вышло. Пора решаться. Пора принять поражение, гарантировать, что больше не побеспокою, навсегда покинуть его, оставить эту постель, в которой мы лежим вдвоем, чтобы в одиночестве очнуться в своей кровати. Вот, чего он ждет от меня, и, наверное, так было бы правильнее, но как же тяжело прощаться… Стараясь оттянуть неизбежное, зачем-то решаю поделиться с ним своими воспоминаниями: — Тогда в Малаге я согласилась уехать с тобой, и ты предложил мне выбрать любую точку земного шара. Я захотела в Россию. Достоевский, «Братья Карамазовы», загадочная русская душа и все такое… Забавно, но задай ты этот вопрос снова, и я, как и в тот раз, позвала бы тебя в Санкт-Петербург. — Там же холодно, — глухо бросает Зейн, закуривая неизвестно откуда взявшуюся сигарету. — Наверное, — рассеянно соглашаюсь я и вдруг замираю. — Что ты сказал? — Там же холодно, — послушно повторяет Зейн, затягиваясь. Повторяет ровно то, что и месяцы назад, когда мы были в этой комнате в реальности. — Может, все-таки Карибы, текила, горячие мексиканские девчонки? Резко сажусь, отдергивая руку. — Зейн… Ты… вспомнил? — Мне страшно поверить, что это может быть правдой: разбиваться больнее, набрав высоту. Нельзя, нельзя надеяться, но, вопреки всему, безнадежно влюбленное сердце колотится, выбивая бешеную чечетку, отскакивая от ребер. Усмехнувшись, Зейн протягивает мне сигарету: — Твой метод оказался весьма эффективным. Отказываюсь, не переставая следить за ним взглядом. То, что он говорит, не сочетается с тем, как он это делает, и у меня закрадываются сомнения. Что, если это просто глупая злая шутка? С этого, чужого Зейна, станется — даже после того, что между нами было. И я спрашиваю, уповая на то, что он не будет лгать: — Когда? Когда к тебе вернулась память? Зейн стряхивает пепел. — Я почувствовал что-то, когда ты захотела уйти и попросила помочь тебе проснуться. Сложно выразить. Иррациональный страх потерять что-то важное. Кого-то важного. Но по-настоящему я вспомнил тебя, когда ты кончила от моих пальцев. — Он щелчком отбрасывает истлевшую до фильтра сигарету, которая растворяется в воздухе, и добавляет: — Твоя энергия в это мгновение была похожа на прорвавшее плотину цунами, которому невозможно противиться, от которого нельзя скрыться. Единственное, что ты можешь, наблюдая за тем, как к тебе приближается стихия — принять ее, молясь о том, чтобы выжить, когда волна накроет тебя с головой. И я принял ее. Принял тебя, Ли. В носу свербит, но я упорно сдерживаюсь. — Почему ты не сообщил сразу? Зейн прищуривается, запуская ладонь в зеленые пряди: — Я собирался, но не успел, потому что ты была занята моей ширинкой. Кто я, чтобы портить такой момент?! Возможно, ему кажется, что это смешно, или таким образом он рассчитывает снять возникшее напряжение, но добивается противоположного эффекта. Я гляжу на Зейна, и натянутая струна с треском лопается. Время останавливается. Слезы застилают глаза, сердце, еще недавно готовое разорваться, сжимается до сплошного клубка нервов и покрывается трещинами — тронь, и разлетится на тысячи кусочков. Я пробую сохранить самообладание, но все же срываюсь: рыдаю навзрыд, размазывая слезы по щекам, ловя ртом воздух, не в силах совладать с эмоциями. — Ты все вспомнил, ты вспомнил меня, и ты… ты… Тебе не понять, через что мне пришлось пройти… А ты… Ты рассказываешь мне про цунами и про секс… Я стучу кулаками по его груди, громко реву, не думая о том, как выглядит моя истерика со стороны. Бесконечные недели ожидания выливаются в судорожные всхлипы: — Зейн, Зейн… Явно не ожидавший подобной реакции, Зейн прижимает меня к себе, зацеловывает виски, скулы, уголки губ, веки. — Ну чего ты, Ли, ну не надо, ну прости… — Он не дает мне вырваться, когда я пытаюсь отпихнуть его, и продолжает целовать, шепча: — Не плачь, моя девочка, я с тобой, все хорошо, слышишь, все хорошо… Убедившись, что мое дыхание выровнялось, а всхлипы стихли, он аккуратно отпускает меня. — Извини. Я должен был признаться в ту же минуту, когда вспомнил тебя. — Должен был. — Киваю, вытирая мокрые щеки тыльной стороной ладони. — Вообще-то по закону жанра тебе стоило выдать что-то вроде «это все ерунда, потому что мы наконец вместе» или «я прощаю тебя, иди ко мне», — с невинным выражением лица замечает Зейн. — Еще слово — и я за себя не ручаюсь, — предупреждаю, окончательно успокоившись, а затем, сдавшись, махаю рукой и на обиды, и на всю эту ситуацию, которая и впрямь не имеет значения: — Иди ко мне.

***

Я бы могла лежать, обнимая Зейна, прислушиваясь к монотонно идущему дождю, пока не закончится этот сон и миллионы других, которые будут после. Потому что больше не нужно спешить, бояться проснуться, бороться за любовь, за шанс быть рядом, изнывать, соскучившись по ласке, потому что единственное, что имеет смысл — смотреть на него, прижиматься, отвоевывать у небытия общее прошлое: вздох за вздохом, тепло, темно, томно, тягуче. — Каково это — годами пребывать там, где ничего нет? Зейн, посмеиваясь, тянется за очередной сигаретой, похожий не на мифического джинна, а на привыкшего курить после секса обычного мужчину. — Ты просишь объяснить необъяснимое, девочка-джинн… Но я попробую. — Он выдыхает дым и задумчиво глядит в потолок. — Быть за пределами реальности и сна — это как разглядывать свое отражение в зеркале, но не узнавать себя. Твой нос, твои брови, родинки на тех же местах, но все вместе — восковая маска, которая по ошибке приросла к тебе. И в этом же странном зеркале ты периодически видишь все, что когда-то проживал, места, в которых бывал, людей, которых любил. Он переводит взгляд на меня и с нежностью поправляет прядь моих волос. — Эти бессвязные образы имеют и не имеют к тебе отношения, как бы парадоксально это ни звучало. Они никуда не делись из твоей памяти, но ты воспринимаешь их исключительно как цветные картинки, миллиарды картинок, которые иногда появляются из пустоты, и ты можешь решить, стоит ли обращать на них внимание. Если же говорить о времени, то в небытии оно отсутствует. Тебе может показаться, что прошел час, а на деле пролетело десять лет. Но чаще всего ты вообще не думаешь ни о времени, ни об обрывках прожитой когда-то жизни, просто качаешься в пространстве, как в соленой воде, и ни на что не отвлекаешься, как если бы находился в материнской утробе или закрыл глаза в темной комнате. То, чем он делится со мной, трудно уложить в уме. Чересчур абстрактно. — Это похоже на смерть? Закашлявшись от неожиданности, Зейн отбрасывает сигарету, и она исчезает в воздухе, как и предыдущая. — Я ни разу не умирал, поэтому не могу в полной мере удовлетворить твое любопытство, киска. — А как ты ощущал мое присутствие? — продолжаю я закидывать его вопросами. — Поверь мне, ты не хочешь знать. — Хмыкает Зейн. Я хмурюсь и, почувствовав, как изменилось мое настроение, Зейн вздыхает: — Каждый твой визит в условную темную комнату был равносилен нашествию стада слонов с бубнами и фейерверками. — Оу. — Смутившись, потираю переносицу. Теперь понятно, почему он так стремился избавиться от моей компании. — Не предполагала, что тебе было настолько неприятно. — Это не было неприятно, — поправляет Зейн. — Скорее, необычно. Будто кто-то вскрывает каменный панцирь, в котором ты отдыхаешь от мира, а вслед за ним и твою душу, по ниточке вытаскивая из нее то, чего ты не мог и предположить в себе. Но да, весь этот не самый плохой процесс все равно сопровождался звуками бубна и топающими под вспышками салюта слонами… — Эй! — Шутливо пихаю его локтем в бок. — Ты хотела правды! — невозмутимо напоминает Зейн. — Я хотела тебя, — дразню его я, — и хочу до сих пор… Он подминает меня под себя, целует, и я вновь теряюсь в хмельном пылу, лихорадочной потребности быть рядом, касаться, сжимать, покусывать, зализывать, растворяться в чистом влечении, в запахе кожи, в низком голосе, резонирующем с моими стонами. Соблазн забыть обо всем так велик, что мне почти удается проигнорировать подтачивающую изнутри червоточину. Но Зейн по-прежнему заперт в междумирье, и я прерываю поцелуй, проклиная обстоятельства: — Твой перстень… Он у Эвы. Зейн удивленно поднимает бровь и, смирившись с тем, что момент близости упущен по моей же инициативе, я рассказываю ему обо всем, что произошло после битвы с Асафом в гроте: про долгие месяцы в одиночестве, про попытки пробиться к нему в сознание, про блики в рубине, про Венецию, про магию, которую передал мне отец, про путешествие в пустыню и про встречу с Эвой. Когда я наконец замолкаю, Зейн с любопытством уточняет: — Она была полностью обнажена в фотостудии? Ты не преувеличиваешь? Поверить не могу! Он мог спросить что угодно, но больше всего заинтересовался выходкой Эвы?! Не скрывая раздражения, отстраняюсь от Зейна. — Тебя серьезно волнует именно это? Да, она была абсолютно голая, я даже смогла разглядеть татуировку бабочки над лобком. — Нет, это, разумеется, не самое важное, и мне не терпится полюбоваться огненными вихрями в твоем исполнении, но все же… Какова чертовка! — с восхищением восклицает Зейн. Изучающе смотрю на него, наклонив голову: — Я правильно понимаю, что прямо сейчас, будучи в постели со мной, ты нахваливаешь свою стервозную бывшую? — Не ревнуй, киска. Я с теплом вспоминаю всех своих женщин, потому что каждая из них делала меня счастливым. Но я люблю тебя, Ли. — Он гладит мое бедро, словно лаская вытатуированную на нем русалку. — С Эвой никогда не было скучно, однако наши с ней отношения были обречены с тех пор, как я встретил тебя. — Жаль, что она так не считает, — огрызаюсь я. Мне не нравится слышать о бывших Зейна, хоть я и признаю его правоту: отзывайся он о них с ненавистью, я бы негодовала больше. Человеку не стоит предавать прошлое, в котором он был счастлив. Единственное, чего бы мне хотелось — не оказаться в итоге в списке бывших по соседству с Эвой. — Ли, давай решать насущные проблемы. Тратить энергию на негативные эмоции неконструктивно. — Мягко возвращает меня к теме разговора Зейн. — Отличная идея. — Не спорю я. — Допустим, мне удастся забрать у Эвы кольцо. Что дальше? Бербер не оставил на этот случай никаких инструкций, потому что был уверен, что вернуть тебе память невозможно. Что необходимо для того, чтобы ты воплотился в реальности? Зейн хмыкает, не скрывая скептицизма: — Я бы с радостью поделился с тобой этой информацией, но никогда раньше мне не доводилось терять данное Аллахом тело в результате стычки с тысячелетним психопатом. — И, немного подумав, добавляет: — Боюсь, девочка-джинн, тебе придется вернуться в пустыню.