Спи со мной. Пробуждение

Персонажи популярных компьютерных квестов регулярно сталкиваются с задачами, которые могут показаться неразрешимыми обычным людям: разгадать в течение минуты музыкальную головоломку в городе-призраке, без подсказок попасть в находящуюся под контролем зомби закрытую зону, избежать атаки бешеных крыс в забетонированном подвале. Моя жизнь не оцифрована, а за спиной не стоит игрок с джойстиком, но в последнее время я постоянно оказываюсь в шкуре главного героя квеста, победа в котором зависит от успешно выполненных заданий. Прокачала способности, получив возможность управлять магией? Отлично, отправляйся в пустыню на поиски берберов. Нашла мудреца? Великолепно, раунд пройден, а пока твоя цель — вернуть джинну память. Справилась и с этим челленджем? Прекрасно, но не забудь про его кольцо. Оно у тебя? Замечательно, проложи в GPS-навигаторе маршрут до ближайшего оазиса и опусти перстень в его воды, но не спеши радоваться: игра окончится лишь тогда, когда ты от всего сердца обратишься к Богу. Что? Это невозможно, потому что ты веришь Дарвину, а не Библии? Вероятно, в сценарии баг, о котором не догадываются разработчики. На этом моменте я бы охотно перезагрузила историю, но, увы, такой опции нет. Как и готовой помочь с трудностями техподдержки. — Подумай об этом завтра, — предлагает Мохаммед, когда мы выходим от Амекрана. — Ты и «Унесенные ветром» смотрел? — Удивившись, я отвлекаюсь от дороги и спотыкаюсь в темноте. Мохаммед успевает подхватить меня под локоть до того, как я распластаюсь в песке: — Нет, просто тебе действительно необходимо отдохнуть. Он прав, но я не могу заставить себя забыть о словах Амекрана. Оазис… Филиал рая в пустыне, место, к которому стремятся караваны, чтобы утолить жажду и обрести пристанище в благодатной тени возникающего в миражах Эдема. Где его искать? Перспектива отправиться в новое путешествие ничуть не радует: духа авантюризма во мне недостаточно, чтобы, подобно бедуину, годами странствовать среди песков Сахары в компании вора из Марокко, пока Зейн ждет меня в грезах. — Хорошо. Но вряд ли я смогу уснуть быстро, зная, что следующий пункт назначения — оазис. Оазисы вообще существуют? — устало рассуждаю вслух, пытаясь смириться с мыслью, что возвращение Зейна в реальный мир опять откладывается. — Я была уверена, что они остались исключительно во вселенной «Принца Персии» или «Аладдина». — Ли, ты серьезно? Мы окружены оазисами. Фактически даже Мерзуга является оазисом, так как расположена у озера. Другой вопрос, что летом многие водоемы высыхают и для того, чтобы получить доступ к воде, пришлось бы ждать сезона дождей, но тебе повезло. Сейчас осень. — Мохаммед с любопытством глядит на меня в тусклом свете лампадки, и я вдруг чувствую себя донельзя глупо. — То есть, мы можем вернуться утром в Мерзугу и опустить перстень в местное озеро? Так просто? — недоверчиво уточняю я. Мохаммед кивает и насмешливо добавляет: — Если хочешь, можешь побродить по пустыне пару дней, прежде чем наткнешься на оазис, но я в этом не участвую. Усмехаюсь его наглости и, кутаясь в шарф, поднимаю голову к усыпанному мириадами звезд небу, какое можно увидеть только в пустыне. Забавно, но всего пара фраз вернула мне утраченный после разговора с Амекраном энтузиазм. Дышать сразу становится легче и, зевнув, я наконец отпускаю этот долгий день. Хватит подвигов на сегодня, необходимо абстрагироваться от проблем и выспаться. Обязательно докину Мохаммеду сотню долларов сверху в качестве бонуса за моральную поддержку, когда все закончится.

***

Солнце слепит, заставляет щуриться и искать защиту в тени, но на берегу небольшого озера негде укрыться от его лучей, и я невольно представляю, каково находиться здесь в июле, когда вода пересыхает, а дно сливается с пролегающей рядом каменистой черной пустыней. Собравшись с духом, достаю из кармана перстень. — Я пойду… Мохаммед в ответ желает мне удачи и отходит подальше, увлеченно изучая что-то в телефоне. Я и не подозревала, что он может быть таким деликатным. Видимо, когда дело касается сакральных ритуалов, верующий в нем побеждает пройдоху. Подхожу к воде, сжимая в руке кольцо. У меня нет четкой инструкции, как правильно омывать перстень джинна в водах оазиса, поэтому я действую по наитию: зажмурившись, вызываю в голове образ Зейна, его смех, падающие на лоб зеленые кудри, расплывающиеся в улыбке губы, широкие браслеты на запястьях. От волнения мысли разбегаются, и лицо Зейна вытесняет фигура старика-бербера, разъяренной Эвы, ждущей дома мамы, настраивающего гитару Яна… Всех, кого угодно, кроме мужчины, ради которого я прошла этот путь. Раздражаясь на себя все больше, решительно опускаюсь на колени. Вода касается костяшек, и я полностью погружаю руку в озеро, оставляя перстень лежать на ладони. Я думаю о том, что ужасно скучаю, что скоро мы встретимся и перестанем зависеть от звонка будильника, что финальный раунд близится к завершению. Проходит пять минут, а может, десять или полчаса. Назови мне кто-нибудь конкретную цифру — я бы не поставила ее под сомнение, настолько дезориентированной кажусь сама себе сейчас. Стрелка моих внутренних часов скачет по замкнутому кругу, подобно обезумевшему в плену магнитных полей компасу. Как выяснить, что ритуал сработал? Я испытаю что-то необычное, как в тот день, когда отец передал мне часть своей магии? И сколько нужно ждать? Прислушиваюсь к ощущениям и стараюсь понять, изменилось ли что-то во мне или вокруг, но ничего не чувствую. Если не принимать во внимание затекшую ногу. Открываю глаза, морщась от яркого света. Не знаю, сколько я просидела на корточках, но за это время никакого чуда не случилось. Впрочем, и ритуал не завершен. Следует обратиться к Богу «со всей любовью и верой». Сдерживаю нервный смех. Нет худшего наказания для неверующего, чем разговоры с Богом. Вдохнув полной грудью, негромко произношу: — Господи, извини за то, что не молилась тебе, потому что слишком рано узнала о том, что мир — весьма дерьмовое местечко… Нет. Точно не так. Я действительно верю в то, что сказала, но вряд ли Всевышний оценит мою честность. Оглядываюсь на Мохаммеда, который терпеливо ждет в стороне, по-прежнему не отрываясь от телефона. Пересматривает «Терминатора»? Черт, что вообще творится в моей голове, и почему я обращаюсь к черту?! Я безнадежна. Если никто, кроме меня, не способен вытащить Зейна из снов, то у него есть все шансы веселиться на воображаемом карнавале в Рио бесконечно. Признаться, не самая плохая перспектива по сравнению с миром, в котором существует мясное платье Леди Гаги. Помотав головой в расчете на то, что это поможет избавиться от лишних мыслей, заставляю себя сосредоточиться на том, ради чего я здесь, и вновь поднимаю глаза к небу. — Боже, я никогда ни о чем тебя не просила. Когда пропал отец, не мешала своими молитвами, лишь задавалась вопросами, чем моя семья заслужила это, в чем была наша вина, почему ты допустил это. — Немного помолчав, я продолжаю: — Я до сих пор уверена, что ты бы не обратил на меня внимания. Что значат слезы маленькой девочки, когда тысячи людей ежесекундно умирают в чудовищных страданиях, гибнут в авариях, от тяжелых болезней или от чужих рук? Разве могла я рассчитывать на помощь, когда кто-то в мире нуждается в ней намного больше, когда родители теряют детей, сходя с ума от боли, когда опухоли сжигают людей за считанные месяцы, как это произошло с девушкой, которую любил Ян, Оливией? Мое горе было ничем на фоне отчаяния, с которым живут другие. Вдалеке раздается птичий крик и, отвернувшись от обжигающего даже в ноябре солнца, я усмехаюсь: — Знаешь, Боже, иногда я почти ненавидела тебя. Создавая первого из первых по образу и подобию, мог ли ты предвидеть подобное? Скачущие блики отражаются от поверхности озера, как если бы тот, кто верит в меня больше, чем я в него, заметил меня посреди пустыни и дал знать, что наблюдает сверху. — Послушай, Боже, давай договоримся, — внезапно предлагаю я, глядя в пустоту, воображая в ней если не Бога, то его сына. — Ты поможешь мне, поможешь Зейну, а я сделаю все для того, чтобы принять тебя. Клянусь, я буду ходить в церковь. Я замолкаю в ожидании, будто всерьез рассчитывая, что после моего торжественного обещания небеса разверзнутся, и на меня снизойдет благословение. Ну или хотя бы немного спадет жара. Должна же быть реакция на то, что я впервые пробую молиться? Расстегиваю воротник куртки и на всякий случай добавляю: — Не каждое воскресенье, конечно, и вряд ли я буду заходить часто, но я точно куплю свечи и лично поставлю всем твоим святым. По воде идет рябь, но поверхность озера разглаживается, стоит ветру стихнуть. — Ну же, Боже! — В смятении бормочу я, осознавая, что ничего не происходит. — Неужели одна, пусть и заблудшая, но стремящаяся вернуться к тебе душа, не играет для небесной канцелярии никакой роли? Снова оглядываюсь на Мохаммеда и на этот раз натыкаюсь на его взгляд. Он поспешно утыкается в телефон, и мне становится ясно: я провалилась. Не те слова, не те обстоятельства, не тот оазис — я не представляю, что пошло не так, но Зейну не суждено обрести земное тело, возникнув из песков пустыни, в Мерзуге. Не здесь. Не в результате моих молитв. Встаю и, отряхнув джинсы, иду к машине. Когда я сажусь на водительское сидение и завожу мотор, Мохаммед протягивает мне бутылку воды. — Хочешь обсудить то, что произошло? — О чем ты? — Я с показным удивлением поднимаю бровь. — Бог всего лишь отказал мне в аудиенции.

***

Ароматный таджин. Стук марокканских барабанов. Мятный чай. Смешанный с английским, непохожий ни на один из знакомых мне языков, берберский. Наступающая прохлада. Музыка. Первые звезды. Отказ уезжать из Мерзуги: «Мне нужно время». Жалость на лице Мохаммеда. Полночь. Ледяной воздух, врезающийся в легкие миллионом иголок — как в Норвегии зимой. Пески вместо снегов. Точка входа. Палитра моих снов остается неизменной: заполняющий комнату мягкий розовый свет отражается от бьющихся за окном волн и падает на холст. Расплескавшиеся краски создают акварельный рисунок, пронзенные солнцем облака на котором теряются в мерцании рассыпанных среди ракушек кораллов. Картина, которая никогда не будет написана, никогда не появится в крупных музеях или частных галереях. Подхожу к двери, отделяющей меня от Зейна. В коде игры ошибка. Я выполнила квест, однако Зейн по-прежнему заключен в тюрьме своих фантазий. Опираюсь лбом о цветные витражи, жалея о том, что последнюю преграду нельзя уничтожить, разбив их на тысячи осколков. Мне хочется, чтобы между нами не осталось ни одного сна. В уголках глаз собираются слезы обиды, как у ребенка, которому на Рождество подарили учебники вместо конфет, но я запрещаю себе быть слабой. Не теперь, когда история почти закончена. Поворачиваю ручку и… оказываюсь в Мерзуге. В городе, построенном из грез и теней, в параллельном измерении, в чужом сне, точь-в-точь отражающем реальность. Я ощущаю запах марокканской еды, слышу отзвуки восточных мелодий, различаю те же созвездия, на которые глядела, засыпая. Жизнь, вывернутая наизнанку. Передо мной стоит шатер, зайдя в который, я замечаю напевающего что-то на арабском Зейна. — Хочешь чай? — почувствовав мое присутствие, не оборачиваясь, спрашивает он. Подхожу ближе и вижу, как, высоко подняв маленький чайник, он виртуозно разливает чай по миниатюрным узким стаканам и кладет в каждый листик мяты. Рядом курятся благовония, пропитанный белым мускусом и сандалом дым растворяется в темноте окутывающей пустыню ночи — не по-ноябрьски теплой, не по-осеннему уютной. Пожалуй, это единственное отличие от настоящей Мерзуги. — Не хочу. Ничего не хочу… — Обнимаю Зейна и утыкаюсь носом в его широкую спину. Прижавшись, вдыхаю аромат шафрана и когда, отставив чай, Зейн находит руками мои бедра, сердце пропускает удар. Все мои дороги ведут в его объятия: возвращаясь к нему, я возвращаюсь домой. — Расскажи мне. Провожу пальцами по его груди. В шатер врывается порыв ветра, и горячий песок оседает у наших босых ног. — Бербер сказал опустить кольцо в воды оазиса, а затем со всей верой и любовью попросить у Бога позволить тебе осознать себя. — Звучит просто, — посмеивается Зейн, плавным движением зажигая десятки расставленных вокруг нас разноцветных лампадок, — но, судя по тому, что мы обсуждаем это во сне, что-то пошло не так? Хмыкаю: он ведет себя настолько непринужденно, словно я делюсь с ним впечатлениями от просмотренной недавно комедии, а не информацией, от которой зависит и его, и моя жизнь. Что это — равнодушие или дзен, который он постиг за тысячи лет? — Я омыла твой перстень в озере в Мерзуге. Проблемы начались на этапе обращения к Богу, — признаюсь я, испытывая странную неловкость. — Не уверена, что подобрала правильные слова: вместо молитвы объяснила, почему не верю в него, указала на несправедливость и боль, в которой живут все на этой планете, и поклялась, что стану истинно верующей, если он даст тебе вернуться. Зейн поворачивается, не скрывая улыбки. — То есть, ты сначала обвинила Творца, а потом принялась торговаться с ним? — Он ласково гладит меня по щеке. — Моя девочка-джинн, ты неповторима. Я перехватываю его ладонь и прижимаю к губам. В рваном, лихорадочном жесте нет нежности — только отчаяние. — Ну же, помоги мне. Помоги нам. Что надо сделать? Если ты мусульманин, возможно, я должна обратиться к Аллаху? Или Мерзуга все же не является оазисом и нужно поискать другое место? Такое ведь может быть? Мои предположения нелепы, но я изо всех сил цепляюсь за ускользающую надежду. — Может, — не спорит со мной Зейн. — Однажды я сказал тебе, что ни разу не сталкивался с подобным. Кто знает, вдруг ты права, и стоит попробовать снова, не в Мерзуге? Зейн утешает меня, но сам не верит в то, что говорит. Я понимаю это, когда он отводит глаза за секунду до поцелуя.

***

— Поехали. — Я машу Мохаммеду и закидываю рюкзак в машину. — Возвращаемся в Марракеш? В его голосе звучит наигранная бодрость, которая бесследно исчезает, стоит мне отрицательно покачать головой: — В другой оазис. Менее популярный и туристический. — Вот это мне нравится! Вот это отличный выбор! — Искренне обрадовавшись, Мохаммед поднимает руку, чтобы я дала ему пять. Хлопаю его в ладонь, хоть и не разделяю позитивного настроя — проснувшись, никак не могу избавиться от навязчивого ощущения, что все бесполезно. Выехав из Мерзуги на вьющийся вдоль гор знакомый серпантин, я бросаю быстрые взгляды на долины, в которых периодически встречаются укрытые тяжелыми листьями финиковых пальм, кажущиеся бескрайними, оазисы. На фоне пустынных пейзажей Сахары они выглядят сложенным из зеленой бумаги оригами, которое забыли на песке дети. В конце концов я нахожу оазис, к которому удобно съехать с дороги, и осторожно поворачиваю руль в сторону низины. — У тебя обязательно получится! — Напутствует Мохаммед и неожиданно добавляет: — И если прошлое вернется, соединит сердца любовь… — Это из какого-то фильма? — Теперь фразу не узнаю я. — Это поэтический перевод Корана, — с укором поясняет Мохаммед и потягивается, пока я паркуюсь. — Не спеши, я буду ждать, сколько понадобится. С благодарностью киваю и, нащупав в кармане перстень Зейна, направляюсь к виднеющемуся среди пальм источнику. В окружающей тишине слышно лишь, как шелестят над головой листья и, расслабившись, я не спеша иду вперед. Следовало сразу ехать сюда, а не в многолюдную, по сравнению с этим местом, Мерзугу. Как и вчера, опускаюсь на колени у кромки воды и, прикрыв глаза, пытаюсь сконцентрироваться на образе Зейна. Погружаю ладонь с кольцом в ручей, и кожу моментально покрывают мурашки. Вечное дежавю, которое настигает меня раз за разом, накрывает резкой вспышкой. Все это уже было. Дублируется каждое движение, каждая мысль. Отличие в том, что мне известно наверняка: если ритуал не сработает и сейчас, то дело точно не в оазисе. — Аллах… — робко произношу я, не чувствуя себя вправе говорить с ним. Я ведь не мусульманка… Но разве это важно, если я прошу не о себе, а о том, кто верит по-настоящему? Однако меня не покидает тревога. Я будто вторгаюсь в чужой монастырь, не зная ни одной молитвы. — Аллах… — повторяю я, вспоминая подготовленную заранее речь, которую прокручивала в голове после встречи с Зейном. — Прости, если мои слова покажутся тебе чересчур дерзкими для той, кто никогда не переступала порог мечети, никогда не восхваляла твое имя, никогда не мечтала о паломничестве в Мекку. Вероятно, ты предпочел бы беседу с кем-то, кто годами прилежно совершал намаз и являлся истинно верующим… Не со мной. Но умолять тебя сегодня буду я. Облизнув пересохшие губы, я продолжаю: — Тот, кто был рожден в песках пустыни и потерян в небытие, тот, кто всегда помнит о тебе в глубине своего сердца, не человек, но джинн, осознавший себя по твоей воле — он нуждается в твоей помощи. — Чуть помедлив, я дополняю: — Есть правило, согласно которому обращаться к тебе должна я, а не он, но для тебя это и так не секрет. Поэтому, прошу, не отвергай меня, несмотря ни на что, вопреки всему. Что-то касается моих пальцев и, вздрогнув, я замечаю сквозь полуприкрытые ресницы сиреневый цветок с четырьмя большими, испещренными белыми прожилками лепестками. Словно очнувшись ото сна, я рассматриваю его, недоумевая, откуда он взялся. Это знак, что Аллах принял мою молитву? Аккуратно сжав цветок, я шепчу: — Вряд ли тебя волнует любовь неверной, но позволь тому, кто чтил тебя тысячи лет, вернуться в этот мир, чтобы славить тебя и дальше. Он заслужил это, его душа чиста. Замолчав, я со странным спокойствием встаю с колен. Поглаживая кончиками пальцев тонкие лепестки, жду, сама не понимая, чего: дождя, песчаной бури, материализующейся из воздуха фигуры… прикосновения Зейна? Но реальность не дрожит и не сотрясается, впуская в свои границы вечную душу, оазис не меняется, и только сиреневый цветок напоминает о том, что мгновение назад мир был иным. Я жду, однако вскоре в непоколебимую уверенность, что я все сделала правильно, закрадываются сомнения. Не желая верить в то, что ничего не вышло, я вспоминаю, как Зейн отвел глаза, и вновь растерянно гляжу на цветок: он же не мог возникнуть из ниоткуда? Не бывает таких совпадений. Меня нельзя назвать верующей, но когда говоришь с Богом, даже чей-то вздох может стать знаком, что ты услышан. Я рассуждаю о цветке, который принес ветер, не допуская и мысли о том, что он станет началом долгого пути к познанию того, кого я отрицала. Я думаю о знамениях, еще не догадываясь, что буду неделями искать их вокруг, спрашивая о Боге старого муллу в центральной мечети Марракеша, лютеранского священника, отпускающего грехи тем, кто нуждается в прощении, проповедующих в церквях с высокими шпилями католиков, путешествующего буддиста из Таиланда, который пригласит меня помедитировать вместе. В эту секунду я не могу и представить, сколько часов проведу с седыми монахами и юными послушниками, религиозными фанатиками и адептами разных сект, преклонившими колени у алтаря прихожанами и набожными женщинами в церковных лавках. Стремясь понять, кто тот Бог, что ведет их к свету, я прочитаю десятки книг, от Евангелия до Апдайка, прослушаю сотни лекций от разных гуру, но так и не найду истину, способную зажечь в моем сердце любовь к Создателю. Стоя посреди оазиса, отсчитывая пустые, наполненные сухим ветром минуты, я не могу и вообразить, какие противоречивые ответы найду у тех, кто считает себя достойными детьми Бога, кто распахнет передо мной двери, взывая к потерянной душе. В этот момент я не предполагаю, что Бог, способный вернуть Зейна, зазвучит через песнопения и проповеди, сквозь голоса тех, кто идет за ним и рассказывает о нем. «Бог — Абсолют, творец бытия, мера, значение и закон». «Бог — демиург, разрушающий созданные им же миры». «Бог — это добро. Бог — это любовь». «Бог есть все и ничего». «Бог любит безусловно». «Богу нужны жертвы». «Бог — един». «Бог — Троица». «Бог — личность». «Бог — безличен». «Бог — Иегова». «Бог — Аллах». «Бог — Шива». «Бога нет». «Бог есть». В это растянувшееся в пространстве и времени мгновение я не в состоянии предсказать будущее, которое неизбежно наступит, нагонит меня, стоит мне принять настоящее. Настоящее, в котором я застыла в ожидании того, что не произойдет. Настоящее, в котором я сдаюсь и возвращаюсь ни с чем. Видя мое лицо, Мохаммед не задает вопросов и молча заводит мотор, а когда мы выезжаем на дорогу, я рассеянно демонстрирую ему цветок: — Удивительно, не правда ли, найти распустившийся цветок в пустыне? Мохаммед небрежно пожимает плечами: — Я плохо разбираюсь в местной флоре, но, если не путаю, после дождя они иногда встречаются в песках. Так что вряд ли цветок можно назвать чудом, если ты об этом. Я не отвечаю, и он кидает на меня внимательный взгляд: — Прости, если разочаровал тебя. — Не бери в голову. — Отмахиваюсь я и, смяв цветок в кулаке, выкидываю его из машины.

Game over.