Спи со мной. Пробуждение

Обычно в романтических комедиях жена прячет любовника от ревнивого мужа на балконе, в шкафу, за занавеской или под кроватью. Однако независимо от выбранной локации, кончаются подобные затеи всегда сомнительно, поэтому любовным мелодрамам я предпочитаю триллеры. Какая же ирония, что прямо сейчас в роли незадачливого любовника, которому некуда деться, оказалась я сама! Лихорадочно оглядываюсь, прикидывая план действий. Эва вот-вот войдет в квартиру, поэтому у меня не больше десяти секунд, чтобы свести вероятность столкновения с ней к минимуму. Сначала я порываюсь придвинуть тумбочку обратно к стене, но быстро осознаю, что это меня не спасет: я не захлопнула входную дверь, а прикрыла, чтобы беспрепятственно выйти, поэтому Эва в любом случае поймет, что в доме кто-то был или… по-прежнему есть. Меня потряхивает, когда я представляю встречу с ней. Отвратительная ситуация. Хуже не придумаешь. Боже! Так, нельзя паниковать. Замести следы преступления не получится, но я могу спрятаться. Вот только где? Балкона в спальне нет, на окнах полупрозрачные портьеры, шкаф слишком далеко и не факт, что он под завязку не забит одеждой. Остается кровать. Тем более, что в процессе поиска кольца я успела убедиться — места под ней предостаточно. Бросаюсь под кровать и, уже лежа на полу, обнаруживаю у одной из ее ножек платок, которым прикрывала волосы. Наверное, выскользнул из кармана, пока я возилась с розетками. Проклятие! Сосредоточившись на платке, я не сразу замечаю, что цоканье шпилек стихло, и лишь когда перевожу взгляд на порог комнаты, вижу фиолетовые туфли Эвы. Страх сковывает грудь, мешая мыслить здраво, и я злюсь сама на себя. В конце концов, почему я так боюсь Эву? Она не монстр, а человек, пусть и не самый приятный. При худшем развитии событий мне грозит максимум драка или разборки с полицией, а если решусь применить полученную от отца силу, так и вовсе выйду сухой из воды, хоть и напугав при этом Эву до чертиков. Вдох-выдох. Давай, Ли, успокойся. В оглушающей тишине раздается звук снятого предохранителя. У нее пистолет?! Похоже, я в очередной раз недооценила сумасшедшую бывшую Зейна. А ведь я почти поверила, что выберусь без жертв из этой авантюры с ограблением. Эва медленно подходит к тумбочке и останавливается у откинутой крышки псевдо-розетки. Если она решит наклониться, чтобы рассмотреть пустой тайник поближе, то наткнется сначала на платок, а потом и на меня. Сжав в одной руке перстень, я ощущаю, как в другой, независимо от моего желания, загораются и гаснут искры. Ладони потеют от волнения, огненные вспышки пляшут на кончиках пальцев. Задерживаю дыхание, стараясь сконцентрироваться на чем-нибудь нейтральном. На чем-нибудь, что поможет избавиться от страха, усиливающего бегущее по венам пламя. Я не могу потерять над ним контроль. Пауза затягивается. Неизвестность грозит обернуться катастрофой, когда Эва наконец делает шаг вперед. Сердце стучит так, что я всерьез опасаюсь, что оно-то меня и выдаст, после чего я покину чудесную квартиру в Неаполе в черном мешке с пулей во лбу. А дальше тишину разрывает отчаянный вопль. Я вздрагиваю и закрываю глаза, словно стремясь отгородиться от клокочущей в нем ярости, боли и исступления. Эва кричит, как раненое животное, и я начинаю всерьез переживать, что кто-то из соседей вызовет полицию, но внезапно она замолкает. Легкий щелчок свидетельствует о том, что предохранитель вернулся на место, и я немного расслабляюсь, поняв, что Эва не собирается устраивать беспорядочную пальбу или сводить счеты с жизнью. Ее бьющие секунду назад по барабанным перепонкам вопли переходят в судорожные рыдания, и она падает на постель. Странно, но став случайным свидетелем ее истерики, я не испытываю злорадства или удовлетворения. Напротив, мне жаль Эву: она любит Зейна, и пусть ее любовь не похожа на мою, мне было бы так же невыносимо потерять его. Сжимаю кулаки. Мне и было невыносимо. — Ты меня слышишь? — всхлипывая, неожиданно спрашивает Эва, и по телу прокатывается горячая волна. К кому она обращается? Ко мне? К Зейну? Но все оказывается намного прозаичнее. — Алло? Рут? Она вломилась в мою квартиру… Кто-кто, эта дрянь, к которой ушел Зейн. Конечно, это была она! По обрывкам фраз несложно догадаться, что Эва разговаривает с подругой. Идеальный момент. Сантиметр за сантиметром тянусь к сиротливо лежащему на полу платку. Мускулы сводит от напряжения, в висках стучит. Осталось совсем чуть-чуть, всего одно движение… Есть! Осторожно подтаскиваю платок к себе и, убрав в карман, успокаиваюсь. Впрочем, ненадолго. — Не знаю, нет… Съемки перенесли, и я вернулась раньше, чем планировала. Нет, дверь была открыта. Не знаю. Нет, звонить в полицию бессмысленно. Это неважно. Рут, она забрала кольцо. А что, если она загадает желание первой? Задыхаясь от возмущения, кусаю губы. Эва считает, что для того, чтобы удержать Зейна, я буду действовать ее методами?! И скольким она уже успела растрепать о том, что встречалась с джинном, всем вокруг или только миллиону своих подписчиков? — Рут, ты понимаешь, что это означает? — восклицает она, и в стену летит ваза для цветов. Звук разбивающегося стекла не заглушает нарастающую панику в ее дрожащем голосе. — Ему плевать на меня! Она опять плачет, глотая слова и слезы, и я чувствую себя еще отвратительнее, хотя несколько минут назад была уверена, что дошла до предела. Отдышавшись, Эва глухо произносит: — Рут, это конец. Вероятно, ее в чем-то убеждают, потому что она долго молчит, а затем соглашается: — Ты права. Да, я приеду. Да. Скоро буду. Жди. Я замираю, боясь ликовать раньше времени — Эва может изменить решение и остаться дома. Как и когда в этом случае я смогу выбраться отсюда? Запрещая себе думать об этом, внимательно слежу за происходящим. Лишь когда Эва выходит, а звук цокающих шпилек растворяется в тишине, позволяю себе с облегчением выдохнуть, но выбираться из-под кровати не тороплюсь — прежде надо удостовериться, что Эва не собирается возвращаться. Лучше перестраховаться, чем схлопотать пулю. Проведя в своем не самом надежном укрытии дополнительную четверть часа, вылезаю наружу. Надеюсь, все самое плохое уже случилось. Разминаю затекшие мышцы, благодаря судьбу за то, что Эва не догадалась обыскать комнату, и размышляю о том, что люди совсем не ценят то, что имеют. Счастье в простых вещах: например, в том, чтобы выбраться живой из квартиры вооруженной модели-видеоблогера, чудом избежав выстрела в упор. Убедившись, что ничего не забыла, со второй попытки вскрываю замок скрепками и ловлю себя на мысли, что не имею никакого права осуждать Мохаммеда за его образ жизни. Может, вся эта ситуация была необходима для того, чтобы я осознала это? Выскальзываю в дверь и, аккуратно захлопнув ее за собой, спешу вниз по лестнице. У меня нет идей, как покинуть дом без ключей, не привлекая внимания, но одновременно со мной из лифта выходит большой усатый итальянец. Мужчина широко улыбается, открывает дверь и жестом приглашает пройти вперед. Охотно воспользовавшись его джентльменскими манерами, я едва не выпрыгиваю на крыльцо и жадно вдыхаю свежий воздух, подняв лицо к небу. Продолжая улыбаться, он обращается ко мне по-итальянски, но, вырвавшись на свободу, я даже не пытаюсь делать вид, что понимаю его. Поправив заранее надетые солнечные очки, шагаю на брусчатый проспект и машу незнакомцу на прощание: — Чао! Я бы покривила душой, если бы сказала, что не рада окончанию этих коротких, но во всех смыслах ошеломительных неаполитанских каникул.

***

Лежать. Просто лежать вдвоем, укрываться теплым лоскутным одеялом, обнимать друг друга, будто наяву; наблюдать за падающим снегом, представлять завтрашний день, в котором просыпаемся мы оба — я отдала бы все за то, чтобы это оказалось правдой. Но мы спим. Я — в самолете, направляющемся в Марракеш, Зейн — в собственных иллюзиях. Здесь и сейчас, устав от декораций, я воссоздала свою квартиру в Осло, чтобы поверить хотя бы на мгновение: между нами все по-настоящему, мы — настоящие. — Она бы выстрелила? Пальцы, гладящие мою спину, застывают. — Полагаю, что да. Он не шутит, и от этого становится неуютно. Температура в комнате понижается на несколько градусов, и я натягиваю одеяло до подбородка в слабой попытке защититься от холода. Или от пули. — Мог бы и соврать. Я бы предпочла ложь во благо вместо того, чтобы ходить по улице, параноидально оглядываясь. Она вообще-то знает, где я живу. Я поворачиваюсь к Зейну, и, взяв меня за руку, он касается переплетения линий на моей ладони. Они вспыхивают мерцающим лазурным сиянием, которое усиливается от его близости. Становясь все ярче, оно выплескивается наружу ультрамарином, и тогда Зейн соединяет наши ладони, позволяя собственному огню разгореться под кожей и пробиться сквозь сетку капилляров — навстречу моему. Завороженно смотрю, как расплавленная медь смешивается с жидким кобальтом, и в расплескавшемся пурпурными волнами пламени возникают новые всполохи, в отблесках которых сгорают миры, рождаются вселенные. — Не бойся, — шепчет Зейн, подносит мою руку к губам, едва ощутимо целует запястье, и свет гаснет. — Почему? — спрашиваю я, все еще чувствуя теплое покалывание чужой магии. — Место, где Эва спрятала кольцо, было нашим маленьким глупым секретом, о котором не было известно ни одной живой душе. Выдав его тебе, я фактически предал Эву. Выбрал не ее. Если до этого она рассчитывала на что-то, то сегодня я разрушил ее последние иллюзии. Иншаллах, она больше никогда тебя не побеспокоит. Зейн улыбается, но я замечаю в его глазах грусть. — Ты жалеешь о том, что все закончилось? — Я жалею о том, что все закончилось так. Зейн, который говорит со мной сейчас, отличается от Зейна-трикстера, Зейна-комедианта, но он вдруг усмехается и все возвращается на круги своя: — Я предпочитаю доводить женщин до оргазма, а не до слез. — Ты неисправим. Я подыгрываю ему, но мне не до смеха. Память рисует усеянное подсолнухами поле, залитую ярким полуденным солнцем поляну и счастливую Эву в объятиях Зейна. «Я горжусь тобой, маленький воин». Память показывает мне белую ткань, рассыпанные на золотых лепестках светлые локоны, неозвученную клятву, невысказанное обещание, признание, которое она так и не услышала. «Я не уходил. Я всегда был рядом. Охранял твои сны, берег от кошмаров, когда ты засыпала». Мы с Эвой похожи больше, чем я думала — мне слишком хорошо известно, как больно терять того, без кого не мыслил жизни. На мгновение горло сжимает удушающий страх пережить это снова, и, поддавшись внезапному порыву, я прошу Зейна: — Не оставляй меня. Будь со мной. Мне это нужно. Откуда-то издалека доносится голос напоминающей о ремнях безопасности стюардессы. Я трудом удерживаюсь во сне, не желая прощаться, но мы заходим на посадку, и когда грезы сдаются под натиском реальности, Зейн медленно выдыхает мне в губы: — Ты по-прежнему не умеешь доверять. Но я и не жду этого, потому что мы связаны намного сильнее, чем ты можешь представить. Может быть, однажды… Его слова тонут в монотонном гуле, сливаются с бормотанием сидящих рядом пассажиров, и я просыпаюсь незадолго до того, как самолет приземляется в Марракеше.

***

Отвечая архитектурным канонам минувших столетий, центр города складывается в причудливый лабиринт, ведущий к Джамаа-эль-Фна — главной площади, даже в несезон забитой туристами, уличными фокусниками, музыкантами и просто прохожими. Витающий в воздухе запах специй смешивается с подкрадывающейся вечерней прохладой, в которую сложно поверить, гуляя по улицам днем. Лениво смотрю по сторонам, сверяясь с часами на экране телефона: позвавший меня прогуляться по восточному базару Мохаммед опаздывает на полчаса. Я уже начинаю сомневаться в том, что поддаться на его уговоры и отправиться в пустыню утром, было хорошей идеей, когда он наконец подскакивает ко мне, заставляя вздрогнуть от неожиданности: — Привет, моя прелесть! Хмурюсь, поражаясь его наглости: — Это явно лишнее. — Это «Властелин колец»! — Обижается Мохаммед, и я тяжело вздыхаю. Не знаю, что меня напрягает больше: то, что мне помогает профессиональный вор, или то, что он увлекается фильмами про хоббитов. Впрочем, я моментально забываю об этом, стоит нам оказаться между рядов оживленного рынка. Как и во время съемок в Танжере, я окунаюсь в непередаваемую атмосферу этого своеобразного города в городе, невольно жалея, что рядом со мной шагает не Зейн. Я бы многое отдала за то, чтобы прогуляться с ним если не по Пальмире его прошлого, то хотя бы по Марракешу, по шумному, кричащему базару, прилавки которого уставлены антиквариатом, подносами с пахлавой, сувенирами, яркими тканями и специями. — Ты влюбишься в наши гранаты! — Мохаммед подскакивает к торговцу фруктами и следующие пять минут активно сбивает цену, причитая что-то и активно размахивая руками. Его энтузиазм остается для меня загадкой, ведь расплачиваться за гранаты все равно придется мне. Не вмешиваясь, расслабленно наблюдаю за женщинами в разноцветных платках, выбирающими аргановое масло и розовую воду у торговца из соседней лавки. Лишь когда Мохаммед заканчивает торговаться и с гордостью демонстрирует три крупных граната, я осознаю, насколько меня утомили перелет и эта спонтанная прогулка. Покинув рынок, мы садимся прямо на землю и облокачиваемся о стену рыжевато-красного дома, до странности совпадающего по цвету с карминовой кожурой граната. Мохаммед вытаскивает небольшой нож, аккуратно срезает верхушку плода, разрезает бордовую мякоть вдоль мембранных прожилок и протягивает мне половину. — Это твоя последняя поездка к берберам? Не спеша откусываю и прожевываю зерна, с удивлением отмечая, что вкус хоть и терпкий, но очень сладкий, с едва ощутимой кислинкой. — Уверена. Я у цели. — Ясно. — Кивает Мохаммед и протягивает мне взявшийся неизвестно откуда флакончик с розовой водой. — Тогда вот тебе подарок на память о Марокко. — Спасибо… — Растерянно разглядываю флакончик, когда меня осеняет: — Погоди, ты что, украл его? Ничуть не смутившись, Мохаммед пожимает плечами: — Собираешься читать мне нотации после того, как позвонила из Осло с просьбой научить вскрывать замки? — Это другое! — возмущенно вспыхиваю я, но тут же замолкаю. Кого я обманываю? Мохаммед прав: попрекаю его воровством, а сама еще недавно разгуливала по Неаполю с импровизированной отмычкой в кармане. — Извини. Ты прав, это не мое дело. Мир? — Мир! — Хмыкает Мохаммед и отдает мне второй гранат. — Привези маме, клянусь, вы в своей Норвегии никогда не пробовали ничего вкуснее!

***

Мы выезжаем в Мерзугу засветло, но мне удается выспаться. Невероятные марокканские пейзажи, на которые в прошлый раз я смотрела через призму смертельной усталости, сегодня предстают передо мной во всем великолепии: величественные Атласские горы перемежаются с широкими плато и нависают над крутым серпантином, вызывая перманентное желание запечатлеть их в кадре. Но я не тешу себя иллюзиями: путешественники, побывавшие здесь до меня, отсняли тысячи подобных фото. Поэтому, ограничившись парой сделанных на телефон снимков, отправляю их маме и продолжаю любоваться открывающимися видами, пока Мохаммед сосредоточенно поворачивает руль, не отводя взгляда от дороги. Киваю на его отстегнутый ремень безопасности: — Все по-прежнему в руках Аллаха? — Всегда. — Смеется Мохаммед. — Кстати, тебе бы тоже не помешало довериться его воле. — В следующей жизни. — Отмахиваюсь я, надеясь, что он не примется развивать тему религии и убеждать меня почитать Коран. Вопреки моим опасениям, Мохаммед лишь улыбается и переключает музыку. Когда мы добираемся до Мерзуги, солнце садится, и нам предлагают переночевать в деревне, но мне не терпится поговорить с Амекраном. Мохаммед не одобряет такую спешку, но не спорит со мной и послушно направляется к погонщикам верблюдов, однако я успеваю остановить его до того, как он не оставит мне выбора: — Не трогай животных, я не готова провести полтора часа в мучениях! — Ты уверена? — разочарованно уточняет уже приглядевший себе дромадера Мохаммед. — На сто процентов! — твердо отвечаю я, вспоминая жуткое седло без стремян и свою отбитую задницу. — Ты упоминал квадроциклы, на них и поедем. Мохаммед открывает рот, чтобы возобновить торг за право поехать на верблюде, но я опережаю его, используя самый доходчивый аргумент. Вспомнив, как эффектно Зейн заставлял огонь вспыхнуть по щелчку пальцев, я повторяю его трюк, наслаждаясь реакцией понявшего намек Мохаммеда. Интересно, у меня было такое же лицо, когда Зейн провернул это впервые? Скоро Мерзуга остается за спиной. Не переставая радоваться тому, что мне удалось настоять на своем, выжимаю газ в направлении дюн. Пусть рев мотора и отвлекает, не позволяя магии пустыни околдовать меня, как тогда, на закате, зато на место прибудем раньше. На секунду зажмуриваюсь, пытаясь поймать ощущение скорости. Квадроцикл — это, конечно, не Harley, но и не верблюд. Колеса взрезают песчаные насыпи, и я чувствую знакомый драйв — тот, что бьет в висках, когда стрелка спидометра зашкаливает вместе с пульсом. Когда мы достигаем высоких дюн Эрга Шебби, мне даже становится жаль, что мы доехали так быстро, но пробирающийся под куртку колючий ветер возвращает меня в реальность: ноябрьские ночи в Сахаре скованы невидимым льдом приближающейся зимы, в которой не бывает снега, а небо не раскрашивают всполохи северного сияния, но они наполнены таким же холодом. Несмотря на то, что мы приехали по делу, а не ради развлечения, Амекран опять отказывается приглашать нас к себе до ужина. Бербербка с татуировкой на подбородке, которую я заметила в прошлый приезд, теперь не взбивает масло, а готовит похлебку, одновременно проверяя лежащие на глиняной печи лепешки. И это, пожалуй, единственное отличие от нашего предыдущего визита, потому что дальше на столе появляется та же плошка с медом и тот же мятный чай. Набравшись терпения, разделяю предложенный ужин с хозяевами, и когда тарелки пустеют, Мохаммед наконец дает знак, что нам пора. В доме Амекрана царит полумрак, сквозь который я не сразу различаю фигуру старика. Его голос сухо шелестит из глубины комнаты, и Мохаммед переводит: — Приветствую тебя, дочь ифрита. Зачем ты вернулась? — Мне удалось вернуть джинну память. Что необходимо для того, чтобы он обрел тело? — произношу я и ловлю себя на мысли, что не могу доказать сказанное. Что, если бербер не поверит и прогонит меня? Он ведь был уверен, что это невозможно… Выслушав Мохаммеда, Амекран протягивает ко мне трясущуюся жилистую руку: — Дай мне перстень. Объяснив, чего он хочет, Мохаммед подталкивает меня к старику, но я нерешительно мнусь у входа — после того, что устроила Эва, мне не хочется расставаться с кольцом ни на минуту, однако я знаю, что не могу сказать «нет». Только не этому человеку. Не здесь. Не тогда, когда я почти вытащила Зейна из небытия, куда он попал, защищая меня. И я все же иду к Амекрану, чувствуя тяжелый и внимательный взгляд, которым он окидывает меня из-под морщинистых век. Стараясь не показывать волнения, кладу перстень в его ладонь. Приглушенный свет лампадки отражается в рубине, заставляя янтарное пламя скользить по изломанным граням камня. Амекран с благоговением рассматривает кольцо. Я молча жду, когда он обратит на меня внимание, и вскоре он возвращает перстень: — Благодарю тебя, Лейла, дочь ифрита. Ты подарила моему сердцу покой. Я не думал, что доживу до того дня, когда увижу чудо, но джинн действительно в нашем мире, отделенный от реальности снами и грезами. Я сжимаю кольцо в кулаке, малодушно испытывая облегчение от того, что оно снова у меня. Мохаммед продолжает шепотом передавать слова Амекрана, чтобы не нарушить таинства момента: — Что касается воплощения джинна, то тебе предстоит найти оазис, рождающий жизнь в раскаленных песках обезвоженной пустыни. В песках, изматывающих заплутавших путников. В песках, несущих смерть тем, кто верит миражам. Опусти перстень в воды оазиса и позволь им вдохнуть в камень жизнь. Амекран замолкает и, дослушав Мохаммеда, я удивленно гляжу на него: — Достаточно смочить кольцо водой из оазиса, чтобы Зейн вернулся? Мохаммед переводит мой вопрос старику, и тот отрицательно качает головой, а затем поясняет: — Этого мало. Нужно обратиться к Богу, которого ты носишь в сердце, к Богу, создавшему нас и ставшему нам отцом. Обратиться со всей любовью и верой. И если на то будет его воля, если он позволит джинну осознать себя вновь, то джинн обретет тело. — Со всей любовью и верой? — вырывается у меня, и я в отчаянии поднимаю глаза к потолку: — Но я не верю в Бога!