Спи со мной. Пробуждение

— А-а-а! Мой визг тонет в потоке влажного воздуха, когда вагонетка с нарисованным сбоку Микки-Маусом совершает крутой вираж и мчится вниз под углом девяносто градусов. В последний момент перед тем, как врезаться в землю, она резко поворачивает вправо и с задорным лязгом продолжает движение по проложенной по Амазонке рельсовой дороге. Мутно-желтые брызги крупнейшей в мире реки летят в лицо одновременно с выпрыгивающим из воды розовым дельфином, и я пытаюсь пригнуться, чтобы избежать столкновения, пока сидящий рядом Зейн старательно перекрикивает шум нарушающей все законы гравитации адской машины: — Как тебе русские горки в сердце бразильской сельвы?! Чистый адреналин! Завидев стаю кровожадно распахнувших пасти пираний, я с опаской отодвигаюсь от края. — Я думала, что под романтическим свиданием подразумевается что-то… менее экстремальное. — Что-то менее экстремальное ждет тебя в реальной жизни! — Фыркает Зейн, игнорируя клацающих челюстями в нескольких сантиметрах от него кайманов. — Выйдешь замуж за какого-нибудь образцового норвежца, родишь ему десяток красивых светловолосых детей, а когда семейное счастье наскучит, придешь за новыми впечатлениями и лучшим в мире сексом ко мне! — Ну и шуточки у тебя! — наконец выдохнув, беззлобно сообщаю ему я, кидая быстрый взгляд на маскирующихся в кустах маниоки индейцев. Ловко подцепив белый цветок, который качается между гигантских лилий, Зейн вручает его мне за мгновение до того, как трехметровая рыба выныривает из воды ровно в том месте, где совсем недавно была его рука. — А никто и не шутит. — Ухмыляется он, поглаживая меня по колену. — Можешь даже вернуться к тому музыканту при условии, что сны будешь проводить со мной. Ну скажи, где еще ты найдешь такого понимающего мужчину? Разве я не идеален? Ветка с удобно устроившейся на ней огромной игуаной угрожающе нависает над нами, и, инстинктивно закрыв голову руками, я признаю под зычные улюлюканья выбравшихся из зарослей наперевес с копьями и луками аборигенов: — Идеален! Но неужели тебе плевать, что я буду встречаться с другим? Вождь издает воинственный клич и указывает в нашу сторону, но Зейн не обращает на него внимания. — Ли, я не изверг, чтобы предлагать тебе целибат вместо чувственных удовольствий. — Он подмигивает мне и хлопает в ладоши, ставя окружающий мир на паузу. Индейцы застывают с поднятыми луками, вагонетка зависает на повороте. — За тысячи лет у меня было время понять, что идея вечной верности весьма сомнительна. И раз уж я навсегда застрял в своих снах из-за того, что моя любимая женщина не верит в Бога, мне бы очень не хотелось, чтобы в дополнение к чувству вины она ограничивала себя в немногочисленных земных радостях. — Я пробую вытащить тебя в реальность меньше года, — возмущаюсь я. — Ты слишком рано ставишь на мне крест! — Я дарю тебе право на нормальную жизнь, — парирует Зейн, и мир вновь приходит в движение: тетива ближайшего к нам индейца натягивается, и стрела с цветными перьями на наконечнике со свистом пронзает вагонетку. — Хорошо, хорошо, пусть так, но, умоляю, давай вернемся в цивилизацию, иначе племя дикарей нашпигует нас стрелами! Если это, конечно, не часть твоего плана. — Это не мой план, это твои фантазии. Но если хочешь в цивилизацию, я исполню твое желание. Я же джинн! — Смеется Зейн, и безумная вагонетка взмывает в небо по стальной эстакаде под аккомпанемент моих воплей. Сделав двойную мертвую петлю, она влетает в облако и вылетает на площадь перед Лувром. Голова идет кругом, но я все же осознаю, что мы на огромной скорости несемся на стеклянную пирамиду у главного входа. — О нет, нет, нет… — бормочу я, но вагонетка уже разбивает высокую стену прозрачного треугольника, оставляя за собой миллионы падающих в замедленной съемке осколков. Я успеваю лишь подумать о том, что это выглядит чертовски странно и ровно настолько же красиво, когда вагонетка скатывается на подземный этаж музея поверх неработающих ступеней эскалатора. Промчавшись мимо пустых залов, отличающихся от настоящих разве что отсутствием туристов, мы взмываем на верхние этажи, и от резкой перемены высоты сердце подскакивает к горлу, как при турбулентности в самолете. Едва придя в себя на существенно сбавившей ход вагонетке, которая катится по проложенными между залами рельсами, я замечаю, что персонажи на картинах вокруг двигаются: пухлые ангелочки парят в облаках, потряхивая золотистыми кудрями, женщины игриво поправляют платья, а богато наряженные мужчины кланяются и снимают перед нами шляпы. — Почему тебе так сложно поверить в Бога, если твой отец был мифическим существом, а ты сама умеешь управлять снами, да еще и спишь с джинном? — вдруг с любопытством спрашивает Зейн. — Разве это не убедительное доказательство того, что мир не заканчивается за пределами того, что человек может увидеть глазами? Цветочница с корзиной разноцветных альстромерий с незнакомой мне картины вопросительно поднимает бровь. — Я не отрицаю существование чего-то большего, чего-то, не поддающегося разумному объяснению, но мне претит идея, что Бог как личность создал этот мир за неделю, потом утопил его в крови, а напоследок выдал людям методичку, прости, заповеди, со списком того, как себя вести, чтобы гарантированно попасть в рай, — со вздохом озвучиваю я то, что неоднократно повторяла священникам, религиозным фанатикам и просто верующим. — Я верю в магию, верю в то, что жизнь продолжается после жизни, но не в утраченном из-за грехопадения человека волшебном раю. Да и что такое «грехопадение»? Желание познать, что есть добро, а что есть зло, стремление к истине. Даже демон-искуситель в этом контексте вовсе не кажется монстром. Дети на большой картине в позолоченной раме пораженно смотрят на меня, закрыв рты ладонями. — Бунтарка! — с восхищением произносит Зейн. — Мне нравится, как ты рассуждаешь. Я бы поболтал с тобой о религии, но, увы, не захватил с собой монашескую рясу, так что придется перенести на другой раз. Кстати, мы приближаемся к «Джоконде». Вагонетка ускоряется, и я рефлекторно вцепляюсь в выполняющую функцию ремня безопасности защитную перекладину. Зейн с видом заправского экскурсовода указывает на картину: — По слухам, да Винчи изобразил на холсте своего любовника Салаи, но искусствоведы стараются не упоминать об этом, потому что парень в платье не вписывается в тщательно культивируемый годами образ прекрасной незнакомки, — с воодушевлением рассказывает он. — Но, глядя на портрет Иоанна Крестителя, моделью для которого выступил тот самый Салаи, я склонен считать, что Леонардо все-таки позволил себе эту небольшую, но о-о-очень неприличную шалость. Над нами всплывает окно браузера со вкладкой из «Википедии». Празднующая свадьбу на полотне Веронезе внушительная толпа ахает при виде двусмысленно улыбающегося с веб-страницы Иоанна Крестителя, а я на всякий случай уточняю: — Неужели не знаешь наверняка? Никогда не поверю, что ты проигнорировал возможность познакомиться с да Винчи. Он же был талантливейшим художником своего времени! — Ты упускаешь главное, киска. — Хмыкает Зейн, и компьютерное окно сворачивается. — Благодаря кому он стал им. — Не может быть. Ты хочешь сказать, что причастен к гениальности Да Винчи? — У каждого есть одно желание, девочка-джинн, только одно. Гениальность да Винчи в том, что он воспользовался им с умом. Зейн с наслаждением потягивается, а я потрясенно молчу. В воцарившейся тишине усиливается грохот набирающей скорость вагонетки, и я слишком поздно замечаю, что ее маршрут проложен непосредственно к умиротворенно замершей за стеклом «Джоконде». — Что ты творишь? — Поворачиваюсь я к Зейну, когда до столкновения с картиной остается полминуты, а вагонетка и не думает останавливаться. — Выполняю данное тебе однажды обещание, — загадочно усмехается Зейн, и в следующую секунду Мона Лиза бьет кулаком в разделяющее нас стекло. Она довольно показывает большой палец в получившуюся дыру и открывает рот, который начинает стремительно увеличиваться, пока не достигает диаметра в несколько метров. Вскоре Джоконда окончательно исчезает из поля зрения, а мы влетаем в ее принявший форму сюрреалистичного тоннеля рот, чтобы, пронзив холодную тьму, вырваться на свет в горячей Калифорнии шестидесятых. — Фестиваль в Монтерее! — Шокированно оглядываюсь я, боясь поверить в происходящее. — Это твое воспоминание? То самое, о котором ты упомянул в Пальмире, настоящий концерт, а не сон, да? Зейн кивает. — Третий, завершающий день. Ты же хотела увидеть перформанс Хендрикса. Вагонетка останавливается на проложенных по воздуху рельсах у сцены, и Лето Любви шестьдесят седьмого гостеприимно раскрывает перед нами объятия, окутывая вибрациями музыки и запахом травы. Хиппи с венками в волосах, покачиваясь в такт мелодии, затягиваются марихуаной. Их взгляды скользят сквозь нас, и я непонимающе хмурюсь: — Почему они не видят нас, если в своих воспоминаниях о Пальмире ты мог общаться с Зенобией? — Воспоминания — это не прошлое, с которым запрещено взаимодействовать из-за эффекта бабочки и прочих аналогичных теорий… Здесь ты можешь хоть прихлопнуть бабочку, не то что помешать ей взмахнуть крылом. В глобальном смысле ничего не изменится, потому что этот день изначально существует только в моей памяти и из раза в раз повторяется по одному сценарию, — объясняет Зейн и указывает на сцену. — Сейчас начнется самое интересное! Я нехотя отвожу глаза от зрителей, жалея, что не могу поймать в кадр ушедшую эпоху и сфотографировать хоть кого-то из них. Уверена, мой редактор душу бы продала за подобные кадры. — Благословенные дни, когда люди приходили на концерты, чтобы танцевать, а не снимать на телефоны видео, которое никогда не будут пересматривать, — ворчу я, но через секунду совершенно забываю о гаджетах, потому что на сцену выходит Джимми, мать его, Хендрикс. Я загипнотизированно смотрю на него и не верю в то, что это происходит со мной. Я действительно нахожусь на Monterey Pop Festival и своими ушами слышу непередаваемый баритон Хендрикса, небрежная уверенность в котором перекликается с неровными, рваными интонациями. Джимми поет, играючи переходя на речетатив, и я судорожно выдыхаю. Он терзает внезапно ставшую живой гитару, которая обрела душу, чтобы стонать в его руках, плакать, выть, скулить, всхлипывать, роптать, реветь. Он закидывает ее за спину, берет баррэ на вытянутых руках, исполняет невероятные соло, тиская, лаская, почти трахая, как женщину, которую любит, и которую — я знаю — сожжет своей любовью, принеся в жертву. Во всех смыслах. — Хорош, правда? — шепчет мне Зейн, и Хендрикс неожиданно встает на колени, делая то, от чего я буквально цепенею, жадно следя за каждым его движением, стремясь запомнить каждую мелочь. Он льет на лакированное дерево горючую жидкость и коротко, будто прощаясь, целует гриф, затем чиркает спичкой, и спустя мгновение огонь охватывает гитару. Хендрикс перебирает пальцами дрожащий воздух в неистовой жажде притянуть пламя к себе, уговаривает прирученную стихию сиять ярче, взмывать выше, облизывать обжигающими языками железные струны, и пламя послушно пляшет на поверхности, но Джимми этого мало. Ему недостаточно пылающего жара, и он снова брызжет в огонь горючей жидкостью, чтобы в исступлении схватить горящую гитару за гриф и разбить о сцену — со всей безжалостностью, со всей страстью. У меня вырывается стон. Сама возможность быть свидетелем этого — круче любого оргазма. — Жаль, что Джаггер с командой пропустил все веселье, — замечает Зейн, скручивая самокрутку. Я представляю, сколько воспоминаний накопилось у него за минувшие века, и от открывающихся перспектив кружится голова. — Ты покажешь мне его? Джаггера? И Джона, на сольном концерте и с The Beatles! Ты ведь видел их, да? — Я лихорадочно пытаюсь вспомнить все и всех, кто стал частью истории и фотохроник. — А еще… Еще я хочу посетить первые нью-йоркские рейвы, которые организовывал в девяностые Фрэнки Бонс! — Великий был человек! — Зейн медленно затягивается марихуаной, и ее сладковатый запах обволакивает нас невидимым коконом, когда он выдыхает горячий дым в небо Сан-Франциско. — Мне повезло побывать на той легендарной вечеринке, когда он выдал затеявшему драку парню: «Если ты не начнёшь ценить мир, любовь и единство, я разобью тебе лицо!». Мне становится ужасно смешно от того, как абсурдно это звучит. Наблюдающий за моей реакцией Зейн довольно улыбается и расслабленно прикрывает глаза: — Как в тебе вообще сочетается любовь к свингующим шестидесятым и лютому техно? — Противоречия возбуждают… Адреналин в крови зашкаливает, и я наклоняюсь к Зейну, чтобы сначала укусить, а после поцеловать такие любимые губы, готовая заняться с ним сексом прямо над толпой, в вагонетке русских горок. Он сжимает волосы у меня на затылке и притягивает к себе. В точках зрачков вспыхивают искры, и наши губы почти соприкасаются, когда фестиваль в Монтерее вдруг меркнет в жутком грохоте, из-за которого сон в одночасье разваливается. Что за черт? Землетрясение? Война? Потерпевший крушение самолет? Терракт? Я вскакиваю с постели в порыве выбежать на улицу с документами, кошкой и камерой подмышкой, но замираю, обнаружив причину шума — разлетевшуюся на осколки вручную расписанную мамой декоративную вазу, рядом с которой неподвижно сидит кошка. — Ты-ы-ыква… — осуждающе протягиваю я, глядя на виновницу катастрофы. Аккуратно переступая через то, что когда-то было подарком на новоселье, избавляюсь от следов преступления, жалея о том, что кошка решила расправиться с вазой в самый неподходящий момент. Помешать поцелую — банальнейшее из всех клише! Из-за неожиданного пробуждения меня не оставляет чувство неудовлетворенности: сердце требует эмоций, секса, музыки. Смирившись с тем, что секс мне точно не светит, я выбираю музыку. Зевая, плетусь на кухню за кофе, и пока кофемашина наполняет чашку капучино, нахожу фрагмент документального фильма со сжигающим гитару в Монтерее Хендриксом. Посмотрев ролик три раза подряд, убеждаюсь, что действительно видела то, что видела — не фантазию Зейна, а воспоминание. Слегка пританцовывая под очередное гитарное соло, отвлекаюсь от телефона, чтобы приготовить тосты. Песня заканчивается и сменяется восторженной рекламой: «Авторские туры по местам, где вы найдете Бога. Новое путешествие — к базилике Девы Марии Та’Пину!». Похоже, мои поиски Всевышнего и бесплодные попытки договориться с ним не укрылись от алгоритмов, отвечающих за контекстную рекламу. Что дальше? «Записывайтесь на индульгенцию, количество мест ограничено»? «Не пропустите курсы богословия для всех желающих»? «Научитесь петь в церковном хоре за пять занятий»? Я больше не верю в знаки, но мне интересно, о какой базилике идет речь. Не потому, что я всерьез отсчитываю отхватить кусок пирога от ангельской милости, а потому, что как никогда понимаю отказывающегося говорить со мной Амекрана, который утверждал, что не все можно купить. Любопытно, чем нынче торгуют продавцы чудес. Судя по всему, это прибыльный бизнес, если даже Мохаммед, вернувшись в Марракеш, решил организовывать туры в «мистическую Сахару». Хмыкаю, невольно представляя, как он водит по барханам богатых туристов, развлекая их легендами про мудрецов и джиннов. Впрочем, делать деньги на наивных путешественниках лучше, чем на ворованных телефонах — в первом случае они хотя бы самостоятельно принимают решение о расставании с материальными благами. Тыква настойчиво трется у ног, и, насыпав в миску корм, я открываю в браузере новую вкладку. Беглый поиск показывает, что организаторы авторских туров везут норвежцев в католический храм на Мальте, на месте которого полтора века назад располагалась капелла. Именно там одна из местных крестьянок услышала голос Богоматери, а когда чуть позже Европу накрыла чума, болезнь волшебным образом обошла остров Гозо, на котором стояла капелла, что окончательно убедило местных в ее святости. Современный же храм, о котором пишут в интернете, был построен и освящен ближе к середине прошлого века. Задумчиво перечитываю пару абзацев о загадочной базилике. Разумеется, ни в какой тур я не поеду, но гипотетически могла бы устроить внеплановый отпуск на Средиземном море и заодно заглянуть на Гозо. Сильно сомневаюсь, что мне удастся проникнуться святым местом, зато я наверняка привезу обратно серию неплохих снимков. Не питая особых иллюзий, пишу редактору: «Привет! Держу в курсе новостей. На днях собираюсь на Мальту, поснимать базилику Девы Марии Та’Пину и окрестности». Реакция радует своей предсказуемостью: «Желаю хорошо отдохнуть, но не хочу обнадеживать: религия — не наш формат». Откладываю телефон и подхожу к окну. Если полечу на Мальту, мне за это никто не заплатит. Стоило бы предложить журналу другую идею для фотосессии вместо того, чтобы ездить по церквям, но тогда я буду до конца жизни мучиться неведением: а что, если Бог, к которому я так отчаянно взывала, ответил бы мне на Гозо?

***

Придерживая переноску с кошкой, я поднимаю руку, чтобы нажать на кнопку звонка, но тут дверь маминого дома распахивается, и я нос к носу сталкиваюсь с крепким светловолосым мужчиной в клетчатой рубашке. Растерявшись от неожиданности, смотрю на него, вцепившись в переноску с беспокойно мяукающей Тыквой, а он так же растерянно смотрит на меня. Неловкая пауза затягивается, и когда я собираюсь спросить, кто он такой, из-за плеча незнакомца показывается мама. — Ох, дорогая, ты уже здесь! Это Ноа. — Она поворачивается к мужчине. — Ноа, это моя дочь Лелия. — Приятно познакомиться. — Обезоруживающе улыбнувшись, Ноа протягивает мне широкую ладонь. — Я ухожу, но, надеюсь, мы сможем пообщаться в следующий раз. — М-м-м, взаимно, — нечленораздельно бубню я. Ноа садится в машину, машет нам из окна, скрывается за поворотом, и только тогда я перевожу вопросительный взгляд на маму. — Он компьютерный инженер и активист, выступающий против вырубки лесов, — смутившись, словно влюбившаяся в первый раз школьница, поясняет мама. — Просто инженер и активист? — уточняю я. Мама тушуется, но не сдается. — Друг. Ноа — мой хороший друг. Она так мило стесняется, что мне хочется успокоить ее: «Все в порядке, нет ничего постыдного в том, что ты наконец-то рискнула и позволила себе быть счастливой с кем-то. Жизнь продолжается». Но я знаю, что ей станет неловко, поэтому просто ставлю переноску с кошкой на пол и обнимаю маму: — Я рада за тебя. — Прежде чем она примется убеждать меня в том, что я все поняла неправильно, показываю на циферблат часов. — Надо срочно выезжать в аэропорт, иначе опоздаю. Но когда вернусь, ты должна рассказать мне о Ноа. Мама смеется. Ее глаза горят, как у девчонки. Возможно, я сошла с ума, но она и выглядит помолодевшей лет на десять. — Ох, Лелия… Почему-то сейчас имя, данное мне при рождении, не режет слух. То ли потому, что, узнав о своем прошлом, я перестала бояться прикосновений и самой себя, то ли потому, что после встречи с Амекраном окончательно приняла: независимо от того, зовут меня «Лелия», «Лейла» или «Ли», я всегда буду дочерью своего отца, пусть его и нет рядом. Попрощавшись с мамой, я еду в аэропорт, размышляя по дороге о том, что время обезболивает даже старые раны. Пройдя контроль, закидываю за спину рюкзак и, проигнорировав многочисленные магазины с сувенирами, парфюмом и алкоголем, подхожу к минимаркету купить бутылку воды. Стоя в очереди, разглядываю журналы на прилавке, подмечая удачные кадры на обложках, и вдруг натыкаюсь на заголовок: «Папарацци поймали Яна Свенссена с новой пассией». Расплатившись за воду и за журнал, нахожу нужную страницу, на которой опубликованы сразу несколько фотографий. Теперь понятно, почему имени «новой пассии» нет ни в статье, ни на обложке: под широкой шляпой невозможно рассмотреть лицо женщины, которую нежно прижимает к себе самый любимый певец Норвегии. Но в этом нет необходимости. Для того, чтобы подтвердить мелькнувшую догадку, мне достаточно россыпи родинок у ключицы. По громкоговорителю объявляют начало посадки, и я со смешанными чувствами прячу журнал в рюкзак. В глубине души я уверена, что могла бы быть на месте Бьянки, но не жалею о том, что выбрала Зейна. Несмотря на то, какую цену мне пришлось заплатить за возможность быть с ним, я точно знаю: оно того стоило.