Спи со мной. Пробуждение

Мальта: теплое Средиземное море и голубые лагуны, разбросанные по острову гавани и глубокие гроты, камень и солнце, фиолетовые соцветия на береговых холмах и поросли виноградников, форты, цитадели и крепости. Мальта: земля, в разные годы принадлежавшая карфагенянам, арабам, римлянам, византийцам, финикийцам и англичанам, рожденный в средоточии сразу нескольких языков мальтийский — обманчиво звонкий в почти итальянском «grazzi», грубовато честный во всем остальном. Мальта: рыцари Мальтийского ордена, бродячие кошки, Валлетта на закате, деревянные балконы, кованые перила, канноли, морепродукты, сладкий мед, очарование Востока, прямолинейность Запада. Мальта непосредственна, открыта и чертовски обаятельна. Мне хватает и нескольких часов, чтобы влюбиться в нее. С сожалением гляжу на часы: ехать на Гозо поздно. Когда я уже свыкаюсь с перспективой провести вечер в ресторане отеля, администратор на ресепшене рассказывает, что мне повезло приехать в «сезон падающих звезд», и у меня появляется идея посмотреть на метеоритный дождь Персеид с одной из самых высоких точек острова — Мдины, тысячелетнего города, бывшего в Средневековье столицей страны. Чем не идеальное завершение дня? Я аккуратно объезжаю вечерние пробки на арендованном скутере, постоянно напоминая себе о левостороннем движении — пожалуй, худшем из пережитков британской колонизации. Припарковавшись через полчаса недалеко от городских стен, перехожу высохший ров по украшенному скульптурами арочному мосту и моментально попадаю в лабиринт едва освещенных улиц. Дома из желтого песчаника и известняка в свете фонарей кажутся оранжевыми, и я достаю камеру, надеясь запечатлеть янтарные тени, накрывающие с наступлением ночи фасады старинных часовен и богатых дворцов. Я бреду по узким арабским улочкам и лишь изредка натыкаюсь на других людей. Понятно, почему Мдину называют городом вечной тишины, время в котором разбилось, заставив стрелки на циферблате отсчитывать минуты в обратном направлении — из настоящего в прошлое. Проходя сквозь размытые годами столетия, я выхожу на площадь и замираю, глядя в исколотое звездами небо — не такое яркое, как в пустыне, но такое же низкое. Опускаю камеру, бессознательно пробуя коснуться рукой рассыпанных над головой созвездий, и в это мгновение небо рассекает первая звезда, а следом — еще одна. Я завороженно наблюдаю за звездопадом, когда в кармане джинсов раздается настойчивая вибрация телефона. Машинально открываю уведомления и вижу оповещение о новом видео Эвы, на обновления которой я подписалась после отъезда из Неаполя. Несмотря на заверения Зейна в том, что она не причинит мне вреда, я слишком хорошо помню щелчок снимаемого с пистолета предохранителя, чтобы верить обещаниям. Разумеется, слежка за Эвой в социальных сетях не дает никаких гарантий безопасности — исключительно иллюзию контроля, но пока мне достаточного и этого. Нажимаю на «Play», и на экране появляется мчащийся по дороге вдоль пиренейских гор красный кабриолет, в боковом зеркале которого отражается смеющаяся Эва. Она дурачится под музыку, подпевая играющей на фоне популярной попсовой песенке, а затем в кадре появляется… Зейн. От неожиданности я чуть не роняю телефон, но, приглядевшись, успокаиваюсь: у мужчины за рулем такие же густые кудри, пухлые губы, массивные браслеты и кольца на пальцах, но это не Зейн, хоть и очень похож. Фронтальная камера снимает, как Эва целует незнакомца в щеку, одновременно с этим на видео возникает написанная курсивом фраза: «Важно не то, кто разбил вам сердце, а то, кто склеил его заново». Усмехаюсь. Я бы поверила в то, что Эва наконец отпустила давно закончившиеся отношения, если бы не ее новый парень. Может, незаменимых людей и нет, однако старания доказать это, снимая ролики с тем, кто, как две капли воды похож на твоего бывшего, выглядят неубедительно. Я никогда не была моралисткой, но уверена: пока Эва цепляется за прошлое, ей не удастся построить здоровые отношения с кем-то, кого она действительно сможет полюбить. Устало оглядываюсь по сторонам. Впрочем, я сама занимаюсь тем же, отказываясь смириться с будущим, в котором нет Зейна… Короткое видео Эвы выбивает меня из колеи, уничтожая и без того эфемерное ощущение застывшего в безмолвном городе времени. Рано или поздно мне тоже придется сделать выбор. Нельзя жить с надтреснутым сердцем вечно, и Зейн понимает это лучше меня, поэтому и предлагает найти кого-то в реальной жизни. Я думаю об этом, возвращаясь в отель по пустым дорогам, чувствуя, как теплая августовская ночь пробирается под майку соленым ветром, жаром нагретого за день камня; я думаю об этом, засыпая; я думаю об этом в точке входа, не решаясь войти к Зейну, пока не испытаю удачу в базилике Девы Марии Та’Пину; я думаю об этом, распахивая окно в точке входа и погружаясь в теплые волны закатного моря; я думаю об этом, садясь утром на скутер и надевая защитный шлем; я думаю об этом, когда посреди поля на острове Гозо показывается высокая колокольня чудо-базилики, ради которой я прилетела сюда из Осло. Внутри она совсем не похожа на обильно покрытый позолотой и причудливой резьбой собор Святого Иоанна, куда я заходила накануне. Отличается она и от большинства католических церквей — свет, который падает из окон, заливает стремящиеся к потолку высокие колонны, многочисленные фрески и мозаики с изображениями святых. Не спеша иду вглубь, осматривая статуи апостолов, барельефы и фризы. Я пытаюсь проникнуться религиозным трепетом, волшебством, о котором читала в интернете, но внутри ничего не откликается. Ненавидя себя за равнодушие, продолжаю с непроницаемым видом ходить по базилике, пока не натыкаюсь на расположенную рядом с алтарем странную комнату. На стенах в ней висят фотографии, картины, детская одежда, свадебные венки, гипсовые повязки, костыли, и я в ступоре перевожу взгляд с одного предмета на другой. — Разве это не удивительно? — неожиданно обращается ко мне женщина с компасом в руках. — Истинные доказательства того, что Дева Мария не оставляет в беде тех, кто обращается к ней. — О чем вы? В этот момент я жалею, что не изучила информацию о базилике подробнее. — Вы не слышали о чудесах? — непритворно удивляется женщина. — Все эти вещи — своего рода благодарность за сбывшиеся желания, подношения от тех, кому помогла Богоматерь. Те, кого она исцелила, приносят ставшие ненужными медицинские корсеты и костыли. Женщины, познавшие долгожданное счастье материнства отдают в церковь распашонки и детские чепчики. Девушки, которые счастливы в браке, оставляют свадебные венки. — У вас тоже есть особенная история? — спрашиваю я, выразительно глядя на компас, который держит женщина. Она кивает. — В юности я была влюблена в молодого человека… Взаимно. Но не меньше, чем меня, Лука любил море. Мы были молоды и вспыльчивы, поэтому, когда он объявил, что хочет стать моряком и отправиться в свое первое плавание на корабле, который должен был отбыть в день моего восемнадцатилетия, я отреагировала чересчур бурно. Мы поругались, я выкрикнула, что никогда не хочу видеть его снова, и Лука на долгие годы исчез из моей жизни. Я терпеливо слушаю ее рассказ, потому что мне больше, чем кому бы то ни было, нужно поверить в божественное провидение. — Я пробовала забыть его, вышла замуж за хорошего человека, родила ребенка, но по ночам часто думала о том, что моя жизнь могла бы сложиться иначе, не разозлись я тогда и не выгони Луку… Тем не менее у меня была семья, и я не могла позволить себе пренебречь ею ради фантазий о первой любви, — продолжает женщина. — Все изменилось три года назад, когда мужа забрала болезнь, а сын практически сразу после этого уехал учиться в Рим. — Примите мои соболезнования, — бормочу я. Дежурные слова редко помогают, но иные в данном случае были бы попросту неуместны. Женщина с благодарностью сжимает мои пальцы. — Спасибо. Я тогда очень переживала, постоянно плакала, а когда слез не осталось, начала молиться, чтобы Лука вернулся ко мне, и мы получили еще один шанс на счастье. Я обратилась к Богоматери в этой базилике, и Богоматерь ответила мне. Однажды Лука постучал в мою дверь: седой, постаревший, дважды разведенный, но все с тем же блеском в глазах. — Женщина демонстрирует мне компас: — Лука принес с собой это и сказал, что всегда найдет путь ко мне, сколько бы лет ни прошло. — Но ведь это могло быть простым совпадением… — неуверенно произношу я и тут же жалею об этом. Не хватало обидеть поделившуюся со мной настолько личной историей женщину. Но когда я вновь ловлю ее взгляд, она тепло улыбается. — Совпадений не бывает. Дева Мария помогла Луке найти меня, потому что Бог заботится обо всех своих детях и желает им счастья. Ее речь отскакивает от сердца мелкой дробью, и я упрямо качаю головой: — Наверное, со мной что-то не так, но я не верю в Бога. Сейчас терпение незнакомки наверняка закончится, и она поднимет бровь в немом вопросе: тогда что ты делаешь здесь, в святом месте, где Богоматерь творит чудеса? Но она лишь посмеивается: — Тогда верь в любовь. Иногда этого достаточно. Я хочу спросить, что она имеет в виду, но, заметив священника, женщина извиняется, коротко прощается со мной и отходит, оставляя меня стоять в замешательстве. Я нерешительно возвращаюсь к алтарю, недалеко от которого лежит бумага и ручка для тех, кто пришел просить об исполнении желания. Наша беседа не превратила меня в верующую, и мне кажется нечестным умолять Деву Марию о чуде, но ведь именно ради этого я прилетела на Мальту? Собравшись с духом, пишу: «Дева Мария, прошу, позволь мне вернуть Зейна в реальность». Сделав пожертвование, выхожу из базилики на закате и понимаю, что не успеваю на последний уходящий с Гозо паром. Сначала я расстраиваюсь, но затем принимаю как данность, что ночь придется провести на острове, и еду на один из немногочисленных песчаных пляжей — лучшее место для того, чтобы все обдумать и подобрать отель. В мягком вечернем свете разрекламированный в путеводителях красный песок совсем не выглядит таковым, но, разувшись, я перестаю обращать на это внимание. Песчинки приятно щекочут ступни, когда я медленно иду вдоль кромки воды, пока не натыкаюсь на построенный кем-то замок. Он возвышается на пустынном пляже, как памятник чужой мечте, который вот-вот смоет волной. Устроившись рядом, я опять вспоминаю подошедшую ко мне в базилике женщину. Что она подразумевала, говоря, что иногда веры в любовь достаточно? Достаточно для чего? Для того, чтобы найти компромисс с мирозданием? Для того, чтобы не сойти с ума в ожидании того, кто стал для тебя ближе всех? Я наблюдаю за тем, как солнечный диск опускается за горизонт, а верхушки прибрежных скал тонут в сумерках, и никак не могу понять, почему слова незнакомки не дают мне покоя. Когда граница горизонта стирается в опустившейся на остров тьме, я ложусь на песок и под убаюкивающий шум прибоя любуюсь расчерченным звездами небом. «Пять минут, — обещаю себе я, — и займусь поиском отеля. Всего пять минут…». Разбивающиеся о побережье волны звучат так успокаивающе, что я не удивляюсь, когда сознание накрывает прозрачная пелена сна, и я открываю глаза в точке входа. Средиземное море сменяется моим личным, не отмеченным ни на одной карте мира. На холсте у окна проступают очертания целующейся пары, словно графические отголоски любви, о которой я размышляла весь вечер, и от мелькнувшей внезапно догадки по коже пробегают мурашки. «Тогда верь в любовь. Иногда этого достаточно». А что, если посмотреть на это не как на красивую фразу, а как на прямое руководство к действию?

***

Когда испробованы все варианты, проверены все гипотезы, а цель так и не достигнута, терять становится нечего. Самые безумные идеи не пугают, а вызывают азарт: вдруг получится? Недавно я фантазировала о том, как здорово было бы разбить созданную из витражей дверь снов, отделяющую меня от Зейна. Тем более, что нечто подобное я успешно провернула однажды, ворвавшись в небытие, в котором он пребывал. Что, если перестать размышлять о Боге и наконец заняться делом — выбить дверь по-настоящему, а не метафорически, и вытащить Зейна в реальность через мою точку входа? Закусываю губу и постукиваю пальцами по стене. Я даже не знаю, возможно ли это в теории, а попросить совета не у кого: в моем окружении есть пожилая экоактивистка с бойфрендом-инженером, норвежский певец, добродушный татуировщик, таинственный бербер со скверным характером, итальянская актриса, застрявший в собственном сознании джинн и марокканский то ли вор, то ли теперь уже гид — кто угодно, кроме того, в ком тоже течет кровь человека и ифрита, и кто способен управлять снами. Мой план — чистой воды авантюра, которая противоречит всему, что рассказал о ритуале Амекран. Как там было? Зейн обретет тело, если я «со всей любовью и верой обращусь к Богу, которого ношу в сердце, к Богу, создавшему нас и ставшему нам отцом». Почти год я пыталась заставить себя проникнуться религиозными постулатами, представляя Всевышнего то седовласым старцем, то многоликим творцом с тысячей имен, но теперь я как никогда ясно понимаю, что все мои попытки, включая сегодняшнюю, были обречены заранее. Я искала Бога повсюду, но правда в том, что у моего Бога нет лица и нет имени. Адреналин в крови подскакивает, когда я осознаю, что способна проигнорировать все, что услышала от бербера. Оправдывает ли меня то, что Амекран был уверен: вернуть Зейну память невозможно? Ведь если он ошибся один раз, то вполне может ошибиться снова. Решительно встаю напротив двери. Если я и неправа, то хотя бы честна перед собой — возможно, впервые за все время. Мой Бог — не часть священного писания. Мой Бог — это любовь, которой научил меня Зейн, и никакого другого Бога у меня нет. «Иногда этого достаточно». Сейчас. Не давая себе шанса передумать, я вызываю в воображении образ Зейна и повторяю то, что когда-то помогло мне попасть к нему: расправляю плечи, чувствуя, как вспыхивает спящая в солнечном сплетении энергия, собираю воедино эмоции. Я вспоминаю, как впервые увидела Зейна в Неаполе, и как спустя несколько часов проникла в его сон, не догадываясь, что мы были обречены на любовь с первой встречи. Если бы я не пришла к нему тогда, он бы нашел меня сам — в этом я уверена намного больше, чем в любом из доказательств существования Бога. Потоки энергии прокатываются по телу, будто активизируя и отмечая своим присутствием каждую клеточку, и я заново проживаю минуты, в которые была счастлива: вдыхаю сигаретный дым, глядя на закат рядом с Зейном и обсуждая супергероев; обнимаю его за шею, когда в больничных коридорах Рикшоспиталет он берет меня на руки; не сдерживаю стоны, когда он берет меня. Я отдаю свое сердце не Богу, а мужчине, ради которого готова гореть в аду, потому что он не откажется от меня, даже если я нарушу все существующие заповеди. Поднимаю ладонь, усилием воли направляя энергию к подрагивающим пальцам. Голубое сияние пробивается сквозь кожу, заставляя ее светиться, а в следующее мгновение взорвавшаяся лазурь бьет в дверь, ведущую в сон Зейна. Витражи разлетаются на осколки, часть из них разрезает пространство рядом со мной, царапает щеки и руки. Я вижу растерянное лицо Зейна, который, не отрываясь, смотрит мне в глаза, когда огненное цунами врезается в разделяющую наши с ним сознания невидимую преграду. Я вижу Зейна, но он по-прежнему там — не со мной. Материя растягивается, обретает плотность, становится тягучей, как резина, и я в отчаянии сжимаю зубы. Прорваться вдвоем будет сложнее, чем я рассчитывала. Зейн пытается сказать что-то, но я не могу разобрать ни слова, и тогда он жестами старается донести до меня, что я должна прекратить то, что делаю, и показывает на мое лицо. Касаюсь скулы. Кровь. Я не знаю наверняка, но интуитивно чувствую: когда проснусь, порезы останутся на коже, как когда-то остался след от поцелуя Зейна на шее. Если проснусь. Судя по выражению лица Зейна, он думает о том же, поэтому и хочет, чтобы я остановилась. Но обратного пути нет, и, чтобы сломать стену между реальностью и сном, мне необходимо больше силы. — Доверься мне, — шепчу я, надеясь, что он прочитает мою просьбу по губам. Развожу руки, вбирая в себя энергию, что потратила на создание точки входа — жертва, которую я приношу не во имя Бога, а во имя мужчины. Сначала блекнет розовый закат, потом высыхает море. Возвращенная сила бьет в грудь огненным рикошетом, и я судорожно вздрагиваю. Ваза с маргаритками бледнеет и превращается в мираж, после чего со стены одна за одной пропадают буквы цвета индиго: «Узнанным вскользь, случайно, но точно, как следствие связи — незыблемой, прочной». Огонь скользит по переплетениям венок, и когда исчезает последнее, что оставалось в точке входа — изображающая поцелуй картина, я кричу, и новый, самый сильный из всех всплеск пульсирующих всполохов оборачивается сапфировым пожаром, который окружает нас обоих, сжигая границы сна. Зейн, не веря в происходящее, идет мне навстречу, но, дойдя до того места, где когда-то была дверь, замирает. Вечность сужается до мгновения, и он переступает незримую черту. Мощный толчок вынуждает меня упасть на колени, но я не перестаю гореть, отвоевывая у мира снов того, без кого не согласна на реальность. Зейн с трудом продирается ко мне сквозь бушующие вспышки ультрамарина, пока я кричу, не слыша собственного крика, выплескивая в сопротивляющееся пространство всю накопленную энергию. Нас разделяет меньше метра, когда я понимаю, что ждать нельзя, иначе мы застрянем между снов навечно. Поднимаюсь на ноги и, задыхаясь от напряжения, тянусь к протянутой руке Зейна. Наши пальцы соприкасаются среди искр, а затем он сжимает мою ладонь, резко притягивает к себе, и я падаю в его руки. Зейн прикрывает меня от вышедшей из-под контроля вибрирующей силы, стараясь защитить почти как тогда, в пещере. Однако сейчас лишь я могу нам помочь. Собравшись для финального рывка, пробую очнуться на острове Гозо, где уснула под метеоритным дождем Персеид, прежде чем окончательно отказаться от идеи найти Бога. Сновидение отзывается, содрогаясь, и лазурное пламя шквалом обрушивается на нас чистой энергией Вселенной, допустившей нашу с Зейном встречу. Я вдыхаю огонь, ощущая, как в легких сгорает кислород, и Зейн целует меня. Рубеж между сном и реальностью рушится, прошлое настигает настоящее, и я осознаю, что моя судьба давно нашла меня и всегда будет находить, что в тот вечер в Неаполе на карте Таро был не хохочущий шут, а стонущие в объятиях любовники, что пазл не мог сложиться иначе, что в любом из миллиардов сценариев, по которым могла пойти моя жизнь, я бы все равно столкнулась с Зейном — потому что мы были суждены друг другу в каждом из бесконечного числа миров, потому что наша встреча не могла не произойти. Мы целуемся, и танцующее марево голубых всполохов тает в коротких вспышках падающих над головой звезд. Ветер взметает песок, и тот, кружась, вплетается в скользящие по нашим телам языки огня. Зейн отпускает меня, позволяя песку и пламени окружить его неуправляемым вихрем силы, набирающим обороты голубым смерчем. Отступаю назад, завороженно наблюдая за тем, как он обретает физическое тело. Я не чувствую разбивающихся о лодыжки волн и соленого запаха моря — только исходящий от берега жар, усиливающийся аромат шафрана. Смерч превращается в ураган, и в рожденном мною лазурном пламени я различаю карминовый блеск магии Зейна. Алеющие блики разгораются, сияют пурпуром и багрянцем, поглощают вихрь поднимающихся песчинок, и в секунду, когда я зажмуриваюсь не в силах вынести этот свет, все вдруг заканчивается. Ночь погружается во тьму, заполнившая побережье тишина растворяется в шуме моря. Я вглядываюсь в то место, где пламя взмывало в небо, и, когда глаза привыкают к темноте, различаю знакомый силуэт. — Зейн… Он идет ко мне — живой, смеющийся, такой, каким я его запомнила, и я замираю в необъяснимом страхе вновь потерять его, не успев обрести. Зейн входит в воду, и когда между нами остается не больше шага, гладит мою измазанную кровью щеку: — Сумасшедшая девчонка! Что ты устроила? Тебе удалось поверить в Бога? Я прижимаюсь к его ладони и наконец ощущаю боль от порезов — как неоспоримое доказательство того, что жива. Как главное свидетельство того, что мы не снимся друг другу. Меня неодолимо тянет прикоснуться к нему, чтобы убедиться: это не иллюзия, Зейн действительно здесь, со мной. И я делаю это, чувствуя, как бьется под моими пальцами его сердце. — Мне удалось поверить в нас.