Put your dreams to Sleep — Deepset
Я сдержан и
я спокоен.
Я. Но
ему нет до этого дела.
Первым появился
я. В молчании дней этого изгоя, был тихой опорой, на которую он никак не хотел опираться. Так было и будет со всеми. Со всеми, кто витает рядом.
Побег — осознанное решение, но только вот я никуда не сбегал. Просто растворился в голове, где не осталось места для тишины. В маленьком заиндевевшем кармашке разума, куда уже никто не полезет от холода. Никто, кроме меня самого.
Мысли Хенджина — сшитая иллюзия, что проецируется на всех без исключения. Они это игнорируют.
А я не могу.
Конечно, мы все настоящие, но лишь с Хенджином мы можем вообще
быть.
в пустыне безлюдной, глубокой
цветём только мы: змей и я - человек.
не вытащить ни подоплёкой,
ни узелком странствия ввек. (мы бы пошли за чем угодно, но он)
пальцы, перегревшись, уставши,
роняют меня лицом,
ноги мои, без вести пропавши,
выйдут в мир беглецом. (прекрати говорить за всех, Чанбин)
и слякотно, и щекотливо,
но в храмах тысячи причин
я не нашёл, мне боязливо
столкнуться с ревностью морщин,
словно в пустыне одинокой,
словно ввосьмером вдвоём под облаком,
словно под бурею высокой
глаза засыплет мне песком.
в людях и ноги, и затишья,
стекающие звоном вдаль.
и небеса ваши в завышьях,
и полоз чертит вертикаль:
он отделяет от пустыни
меня и пальцы все мои,
в центре сейчас запах полыни,
какие есть ещё слои?
Минхо рассматривает почирканный текст и сжимает бумажку в руках. Он вновь поднимает глаза на окружающих и менее смело отходит назад.
— Ты еще кто? — На эмоциях цедит Чонин.
Минхо не торопится произносить новые речи, а потому, комкая рукой бумажку еще живее, шагает к Хенджину.
Чонин, терзающий себя догадками, тоже прислоняется к закрытой двери, но чуть поодаль от Чанбина. Джисон, что мерз рядом с этими незнакомыми людьми, оглядывал молчаливые лица.
Ли прикладывает к щеке Хвана тяжелую руку. Красный след, что саднит теперь, размывает обстановку. Все оборачиваются на них.
— Я могу говорить? — Минхо засунул руку обратно в карман, нащупывая шершавую поверхность бумаги.
— Да. — Чанбин, понимающий точно смысл, выжидающе качается из стороны в сторону, устало оглядывая растерянного Чонина, с которым, вероятно, намного позже, состоится молчаливый разговор.
— Еще раз я увижу Чана в таком состоянии, и пиздец будет уже тебе. Хенджин, не веди себя так, словно ты ребенок. Все, все до единого выбираются из говна, а ты, застряв в детских воспоминаний, рушишь все.
— Чан, Чан, Чан, а кто-нибудь другой тебя заботит?
— А тебя?
— Ты пропадаешь в моей голове годами, а потом высказываешь мне недовольства со стороны наблюдателя. Всем хуево, не одному тебе, думаешь я не стараюсь помочь им?
— Тебе напомнить то, как ты добродетельно пообщался с Чонином недавно?
— Бери все в свои руки, если ты такой смелый.
— Я веду себя в точности, как и ты. А значит ни себе, ни остальным я помочь не смогу. Но пока ты, Хван, усугубляешь положение, хотя мог бы и воспользоваться «руками» Кристофера или сочувствием Сынмина, да даже Ёнбок бы помог, чем смог, пока ты закапываешь мысли двух творцев, пока выносишь всю агрессию на одного, пока, в конце концов, ты жив, но бездействуешь, мы никогда нахуй не заживем воедино.
— Ты слышишь, что он говорит там? — Феликс, затянувшись сигаретой, выдыхает дым в уши Джисона. — Не замерзли, Хан Джисон?
— Когда успел… Мы все слышим это, не придуривайся.
— Так ты знаешь.
Сынмин держит Кристофера за руку, проводя большим пальцем вверх-вниз. Он ежится, а потом тянет за рукав старшего, заставляя остальных обратить на них внимание.
— Его образ старшего брата должен был заставить чувствовать тебя вину, заставить оберегать его хотя бы здесь, а ты бросаешь его в ту же самую топкую лужу! — Минхо грубо и демонстративно кричит, что есть мочи.
Джисон тушит сигарету Енбока пальцами, моментально закидывая окурок в какие-то темные кусты. Старший тянет его за рукав ближе, образуя незримый круг, в отсчете которого стоит разбитый Хенджин и выслушивает все те мысли, которые
сам себе и говорит.
— Довольно на сегодня, тебе не кажется?
Ли огорченно замолкает, не успев начать новую фразу, и отходит в сторону,
выходя из этого круга вновь.
Чан выуживает руку из объятий Сынмина и направляется к виновнику торжества. Потрепав мужчину за волосы, Кристофер застегивает пальто, мельком улыбаясь, но сразу же отходит, не желая задерживаться. Ноги сами плетутся к Минхо под взором Хвана. Накинувший то же самое пальто, он мерзнет от мелких порывов ветра, что
вновь не остается незамеченным. Чан застегивает лишь две пуговицы, а потом бесцеремонно засовывает руку в карман. Он достает скомканную бумагу.
— Не стоит помечать своими мыслями это.
— Что я, что Чанбин.
—
Наши части создают единое, а значит мы все разные. Надеюсь, что ты учтешь это в следующий раз.
Под тихий шепот этих двоих, Чонин не переставая рассматривает Чанбина, пытаясь найти сейчас в нем то, что он вообще знает.
— Прости.
Ян огорчённо лишь кивает, решая, что путь, который им предстоит пройти, дабы воссоединить распадающееся искусство в теле, итак одинок, а значит следует шагать по нему вдвоем; он протягивает старшему руку.
— Спасибо. — Тяжкое слово охлаждается новым порывом ветра, когда Чанбин все же принимает его помощь.
