То потухнет, то погаснет

Плач Адама — Хор сестёр Свято- Елисаветинского монастыря

Желудок липнет к спине, пока взгляд тянется по бесконечному потолку. Хенджин скручивается в клубок, чтобы чувствовать тело, что проваливается сквозь кровать. — Я не хочу вновь это чувствовать. — Ты не думал, что они идут комплектом? И правда, пока ты живешь чем-то или кем-то, пока в твоей жизни присутствуют две значимых фигуры — ты счастлив. Ты рад, что обе ноги твердо стоят на земле. Все начинает катиться ко дну уже в момент, когда одна из причин пошатывается из стороны в сторону. Чанбин теперь молчит. Какой смысл существовать Чонину? Это то же самое, если бы у него отняли возможность танцевать: без навыков и без опоры. К Хенджину возвращаются те ощущения отвращения и пропасти между своими мыслями и чужими: все смешивается обратно. — У меня совсем нет сил, Хван. — Чонин вроде бы встает с кровати. — Я хочу просто быть счастливым. Я не хочу — тянуться за тобой или тянуть тебя — я еще не разобрался до конца. Не хочу, если честно. Ян подходит к окну. Февральский воздух уже проел все стены в его мыслях. Чонин тянет руки вверх. Пальцы немеют, колени подламываются по-свойски, он так давно не ел, что уже как-то противно от представления своей бодрости. Поворачиваясь лицом к пустой комнате, юноша обхватывает себя холодными руками, перешагивая с носка на носок. Хилые тряпки на теле сейчас такие тяжелые. Чонин проигрывает в голове любимую мелодию, под которую когда-то танцевал перед Чанбином. Стопа нелепо тянется по икроножной мышце, потом плывет по воздуху, проворачиваясь через бедро, ладони зачесывают редеющие волосы назад, и, резко вскинув руки кверху, Чонин отклоняется, прогибаясь и рассматривая сереющие снежинки, что залетают в комнату, вниз головой.

шаг за шагом, миг за мигом,

тишина осенней пыли;

растворяется во благо

безмятежной, детской были.

и забвение одинокого

человека без одежды,

рассмотрение высокого

мира, будто без надежды.

— Чанбин, я так хочу тебя обнять. — Парень забирается на заправленную постель и сворачивается клубком. Голова его тяжелеет с каждым вздохом, пустея совсем, как только спокойная слеза стекает по щеке.

Хенджин тянет руки к вискам, к месту, где звенят звезды. Одиноко, но безмятежно что-то трезвонит.

Две звезды загорается на небе, пока шесть, что все еще выстраиваются в созвездие, тухнут и гаснут, боясь заискриться.

***

И в четырех стенах одно молчание,

И робость не дает открыть окно,

Тянется мысль за моим отчаянием:

Ведь не ушло, а все же нет его.

И с кровью в жилах замиранием,

Накинув на руки тугое полотно,

Все забывается: глаза незнанием

закрыты, застучало домино.

И череда событий заглушенных:

Не видят руки, и не слышат глаз

те, кто за очередь умалишенных,

Отдали бы на смертную рассказ.

Слова и взгляд, взгляд и касания,

А я молчу уж в комнате скупой.

Пустые мысли и пустое ожидание

Жизни своей.

— Закройте за собой.

События начала зимы пугают. События, которых Хенджин не помнит, пугают.

— Ты же знаешь, кто важен сейчас? Руки предательски дрожат, будто иссякли не только эмоциональные силы, но и физические. Чан просыпается в холодном поту. Ноги сами несут его в ванную комнату, склоняясь над унитазом. Ком в горле заставляет проявиться горячие слезы. Они капают на белые стенки, стекая вниз, казалось бы так громко, что все сейчас слышат это. В голове гулко и растерто отдаются чужие быстрые шажки по полу. Босые ноги Сынмина подбегают к запертой двери почти сразу. Он сидит на подоконнике, свесив ноги на улицу. Медленно считая взглядом этажи, мужчина ежится от мелких снежинок, что въедаются в его кожу. Рассматривая разбитое окно, что красуется сбоку, он, не долго думая, выуживает маленький осколок. Стеклышко покрывается мелкими и холодными каплями, что размазываются по поверхности из-за легкого ветра. Свисающей с тела майкой, Чан вытирает осколок до серого блеска, без промедления прикладывая его ребром к запястью. — Но ты же хотел правильно. — Так я никогда не узнаю настоящей жизни. — Это не плохо, я бы сказал, что хорошо. Ты не вспомнишь этого, когда проснешься в собственном новом теле. — Если. Но, не успев решиться, взгляд пересекается с тем, чего никак увидеть не хотелось: в окне напротив, человек совершает его действо. Другого жаль, а себя — никогда. Он видит, как по уставшему и исполосованному телу Чанбина, алые капли крови стекают вниз. Это так пугает. И, почему-то, задеты не только руки. Шрамы, почти зажившие шрамы, на ногах вдруг раскрываются, раскрашивая тело в бурый. Стук в дверь не прекращается. Сколько времени прошло? — Открой, пожалуйста. Пустые слезы смахиваются тяжелыми ладонями, что предательски дрожат. Он закрывает крышку, благодаря всех на свете за то, что его ссохшиеся внутренности не вышли наружу, за то, что его не вырвало горькой желчью. Чан подползает к двери, в ушах отстукивает метроном, покачиваясь стрелкой в такт неизвестному звону и глухому стуку сердца. Защелка открывается, и Сынмин наконец прижимает к себе Кристофера. — Прости, у нас даже нет успокоительного, — Младший горько проглатывает слова в себя. Заледеневшие капельки слез доброго принца разъедают кожу на плечах Сынмина, что все крепче и крепче прижимает его к себе. Чану горько от того, что они оба в углу. В углу замерзающего замка, цвет которого только тускнеет и теряется, приобретая лишь оттенок сереющего неба над из головами. Ладони, ранее согревающие мысли и слова, теперь как тлеющие угольки — чернеют и рассыпаются на ветру. — Ты что-то видел во сне? Кристофер в ответ лишь утыкается в шею, прикрытую русыми волосами. Он тянет собственные руки по телу, что слабо дышит в этой полночной тишине. Ладони чуть отводят Сынмина за подбородок назад, давая темным глазам встретиться в полутьме. — Прости, что тяну тебя за собой. Прости, что мы встретились в этой жизни. Чан мягко прислоняется к еще теплым губам, немного наклонив шею. Младший сцепляет руки за его спиной, подаваясь чуть вперед. Он чувствует, как чужие горящие слезы стекают и по его щекам. Нежный поцелуй обжигает тусклые мысли. Кристофер чуть растирает соленые капли большими пальцами, аккуратно облизывая чужие очаровательные губы. Сынмин отстраняется первым, боясь переступить черту, которая никогда не обговаривалась в их отношениях. Моментально теряясь во взгляде напротив, он наклоняет голову вбок, укладывая ее на дрожащее плечо. Тихие всхлипы растворяются в совсем не уединенной тишине заканчивающихся зимних дней.