IV
20 марта 2022 г., 14:32
Ночное небо, полное звёзд и безбрежно чистое, ничем не отличалось от того, что осталось позади — в ином мире или иной реальности, но оно было тем же великим, бескрайним простором, наблюдение за которым всегда умиротворяло Бьякую. Всегда, но не сейчас. Распахнутое настежь окно доносило сквозь барьер реацу ночную прохладу и стрёкот ночных насекомых в саду, на который выходило, а невесомо-нежный запах персиковых деревьев беспрепятственно проникал в палату.
Он бездумно смотрел на улицу, ловя себя на мысли, что этот пейзаж не так уж отличается от того, что он наблюдал бы, сидя в бараках четвертого отряда. Пугающее своей жестокостью положение, если вспомнить, что вокруг не Готей, а столица квинси. Бьякуя неглубоко вздохнул и провёл большим пальцем по тугой повязке на предплечье. Раны уже не болели, хотя он всем сердцем приветствовал бы обратное, ведь так можно было бы заглушить душевную боль физической. Врачи квинси хорошо постарались…
Квинси, которые лечат шинигами… Сюрреализм. Мог ли он подумать о чём-то подобном ещё три дня назад, когда в самом разгаре была война, объявленная давними врагами? Разве что в контексте будущих пыток. Вероятно, ему следовало этого опасаться — судя по увиденному, если Белые монахи изменились под влиянием Ичиго Куросаки, то с шинигами отношения до сих пор были напряженные.
Тысяча лет… Тысяча лет. Бьякуя не сомневался в словах Куросаки. Тот изменился. Сколько бы на самом деле ни прошло времени, его оказалось достаточно, чтобы в движениях бывшего временного шинигами поселилась скрытая властность, проступила привычка отдавать приказы, вместе с уверенностью, что их выполнят. Прошлый Ичиго не умел приказывать. Пробивать лбом стены, добиваясь желаемого — безусловно, командовать, зная о своём праве на это — нет. В его взгляде есть покровительство и уважение ко всем своим, но также там есть осознание своего статуса. Принятие его.
Он будет хорошим правителем. Достойным.
Осталось решить, что делать ему самому. Бьякуе не место в этом мире, он не имеет права нести свои грехи в мир, который построил Ичиго…
Неожиданно упавший на плечи пресс духовного давления выдернул из меланхолии, ошпарив едким холодом, выбившим воздух из лёгких.
Этот едкий холод скользил темно-багровой лентой через реацу всех Штернриттеров, этот лёд несла и реацу принца. Этот сковывающий, вымораживающий всю надежду из самой души лёд знал каждый шинигами.
Император.
Дверь бесшумно распахнулась, и на пороге палаты появился тёмный силуэт правителя в том же чёрном плаще, что так полюбился Ичиго. Император принёс с собой давящее присутствие всесильности и раздражения, гнева. Бьякуе захотелось попятиться.
«Ваше Величество! Ваше Величество!» — раздался напоминанием в его голове панический крик Эс Нодта.
Багровые глаза впились ему в лицо, словно схватили за подбородок стальными пальцами, не позволяя отвернуться и отвести взгляд. Парализованный ужасом, Кучики едва заметил раздраженный взмах властной ладони, оставивший за порогом сопровождающего правителя адъютанта. Стремительным шагом бог квинси вошёл в палату, продолжая рассматривать шинигами перед собой с недовольным прищуром.
— Можешь не подниматься, — сказал Яхве, заметив движение Бьякуи, попытавшегося встать с кровати. — Если ты свалишься в моём присутствии от слабости, проку от того не будет ни тебе, ни мне.
Он небрежным жестом оправил плащ и опустился на стул, всё ещё стоящий у кровати. И даже на таком простом, не изящном предмете мебели, он выглядел как на троне. Величественно и властно. Против воли Бьякуя сглотнул тугой ком в горле.
По-хорошему, он должен его приветствовать — склонить голову и признать своего правителя, сына Короля Душ, Наследного Принца, которого глава Нулевого отряда вышвырнул из дворца отца подобно безродному щенку. Как аристократ и член одного из Великих домов, он обязан… как шинигами, он должен… Но как человек, и воин, сражавшийся насмерть, он не может себя заставить вымолвить ни слова, лишь склоняя голову перед сильнейшим.
— Кучики Бьякуя, — с непередаваемой интонацией произносит Император, кривя губы в насмешке. — Глава Благородного Дома Кучики. Капитан шестого отряда Готей Тринадцать и «редкостный упрямец, помешанный на правилах», — произносит он, явно цитируя сына, словно перекатывая слова во рту и пробуя их на вкус.
Бьякуя не отводит глаз от темного плаща, так сильно отличающегося от того, что он видел ранее. Да и сложно забыть чудовище из своего времени, когда чудовище — да и чудовище ли — этой эпохи оказалось перед ним. Огромная мощь, цунами, шквал, катастрофа, готовы обрушиться на него, но замирают, выжидают и изучают: «Стоит ли букашка того?» — слышит он рокот могучей силы, и его голова опускается еще ниже.
— Я не буду спрашивать тебя о самочувствии: оно мне безразлично, — роняет Бах.
Бьякуя порывается что-то сказать, но замолкает под тяжелым взором Императора.
— И ты сам мне безразличен, как и шинигами. Они могут раздражать, — с легкой насмешкой признается Яхве, но голос его тут же леденеет, и Бьякуя будто слышит раскаты ледяного грома, шум лавины, погребающей под собой все: — но тут появляется один интересный фактор, — лавина девятым валом наваливается, подобно волне океана на маленький парусник, и Бьякуя захлебывается, голос — угрожает. — Ичиго.
Дрожь пробегает по спине, и он вскидывает голову, смотрит на сына! Сына Короля! И все равно шипит, в ярости сжимает губы и знает, что его грех все больше и больше, но вины не чувствует.
— Не смейте! — гнев поднимается в нем. — Не смейте его!..
Бог мира квинси смеется, сверкают молнии, грохочет сила, и мир будто замирает, показывая буйство силы правителя.
— Да, дело в нем, — признает он, — мой сын! Обеспокоен! Взволнован! — он добавляет низким тихим голосом. — Из-за тебя! Идиота.
— Хах?.. — он давится воздухом, захлёбываясь словами, словно в глотку против воли плеснули воды.
— Да. Идиота, — повторяет Император и усмехается, устраиваясь поудобнее, закидывая ногу на ногу. В тишине, накрывшей палату, его голос звучит как рокот моря перед штормом. — Идиота и труса, что прячется за нормами и догмами законов.
— Труса? — серые глаза сужаются от ярости.
— Ты боишься смотреть правде в глаза, Бьякуя Кучики, — жёстко отрезает Император. — Отгораживаешься титулом от того, кто протягивает тебе руку. Прячешь от него взгляд и трясёшься от ужаса.
— Я не!..
— Да, дрожишь, — прерывает его Император, — причиняешь этим ему беспокойство, — правитель замолкает. — Ты заставляешь думать моего сына о том, о чем он не должен.
— Не должен? — Бьякуя поднимает голову. — Я не говорю, что мой приход сюда — моя затея, и я поддержал ее, но в словах Ичибея, — медленно с презрением цедит это имя, — есть доля правды. Он должен об этом подумать, должен подумать о миллиа…
— Замолчи или умрешь.
Багровые глаза вспыхивают в приглушённом свете палаты, а тени вокруг взвиваются злобным пламенем. Ледяная реацу перехлёстывает горло, колючим, жалящим ошейником.
— Мой сын ничего вам не должен, — спокойно говорит Бах, но за этим зыбким спокойствием беснуется звериная ярость. — Ни тебе, ни Ичибею, ни сотням миллионов душ, о которых вы так любите говорить, — реацу уплотняется, сжимаясь ещё сильнее. — Никому. Потому что никто из вас не заслуживает быть спасённым, после всего, что он для вас сделал, и чем вы ему ответили.
Винного цвета радужки впиваются в глаза, и Бьякуя чувствует, что от смерти его отделяет тонкая и очень непрочная грань. Яхве с удовольствием его убьёт, если он совершит хоть одно неверное движение. Если скажет хоть что-то.
— Нельзя требовать исполнения долга правителя от того, кого лишили права править. Предав — не смей умолять о помощи.
И Бьякуя молчит, не смея возразить в ответ. Потому что да, предали. И не единожды. Сколько раз на него поднимали оружие те, кто обязан был защищать, сколько раз использовали и подставляли? Сколько раз почти всерьёз размышляли: а не проще ли убить столь опасного мальчишку? И что отделяло его от приговора? Всего лишь малость — необходимость в его силе. В то время, как он никогда не должен был брать в руки меча, кроме как по собственному желанию…
Неожиданно ледяная реацу отпускает, сворачиваясь у ног своего хозяина. Император квинси как-то странно усмехается.
— Мой ребёнок, — говорит Бах негромко, внезапно отвернувшись к окну, — не любит говорить о войне, из которой шагнул когда-то. Разве что, когда очень зол, вспоминает особо одиозные моменты. Однако же, — Яхве задумчиво проводит большим пальцем по тыльной стороне ладони. — Иногда, под настроение, вспоминает тех, кого однажды называл друзьями. Их удивительно много для того, кто пробыл шинигами всего два года. — Он усмехается. — Есть там и ты. Человек, что однажды его едва не убил, человек, ради победы над которым он пошёл на смерть, перешагнул через себя и совершил невозможное.
Голос его снова леденеет:
— Так что не смей себя больше так вести, — реацу снова вспыхивает и тут же пропадает, — веди себя как тот, кто в свое время и стал тем самым дорогим другом моему ребенку.
Мужчина поджимает губы и опускает взгляд. Другом… Он никогда не понимал, по каким критериям Куросаки Ичиго выбирает себе друзей. Шинигами, квинси, пустые… Невзирая на ранги, звания и должность.
— Кем бы он меня ни считал, это не изменит того, кем он является, — ровно говорит Кучики. — И то, как должно к нему относиться. Таков закон.
Бьякуя молчит, долго смотрит куда-то в плечо Императору, избегая взгляда, а потом, наконец, тихо признает:
— А разве можно? Разве возможно? Разве простительно? — он замолкает. — Я жил по правилам, готов был умереть за правила и чуть не убил сестру, да, ваш сын спас меня. Но то, что я свершил, кажется, перевешивает все.
— Ты – идиот, — роняет Император. — И, как я и говорил, мне плевать на тебя, но мне интересен друг моего ребенка, — реацу охватывает комнату, воздух дрожит, но самого Бьякую ничего не душит и не держит, его слово — его участь. — Попробуй взять себя в руки или умри.
Бьякуя молчит с минуту, его руки лежат поверх одеяла, и он, кажется, зачарованно разглаживает складки — как учили в детстве: ровно, гладко, аккуратно, идеально, а потом с силой мнет разглаженную поверхность и смотрит на ткань, испещренную кривыми и уродливыми полосами, пустым взглядом, пытается набраться сил — не удается — склоняет голову и думает о сестре.
Рукия — покинутая, Рукия — сломленная, Рукия — брошенная. Рукия — не сестра. Сестра — кровь, а Рукия нечто больше. Неотступная, неумолимая, шумная и надоедливая, такая восхищенная миром и так почитающая его — Бьякую, совершившего мириады ошибок. Кажется, он попытался сделать шаг вперед, но совершил сто назад.
— Я попробую, — он поднимает голову.
Ичиго — громкий, раздражающий, без капли почтения ко взрослым, сильный, справедливый, такой же упрямый, как и Рукия, и такая же семья.
А Бьякуя — глупец, раз не понимал этого.
— Замечательно, — язвительно роняет Яхве, смотря на него более чем скептически. — Будем считать, что какие-то зачатки мозгов у тебя всё-таки водятся, Кучики Бьякуя. Всяко лучше, чем то, что я обычно наблюдаю у твоих собратьев. Как минимум, можно не ждать, что ты попробуешь его убить.
— Они не знают, кто вы. Никто не знает, кроме капитана Нулевого отряда, — возражает мужчина.
— А это уже не мои проблемы, шинигами. Не ты ли сказал, что незнание не извиняет?
Бьякуя рассматривает свои руки на светлой ткани одеяла. Как бы ни был ужасен Юхо Бах, в конце концов он прав. Он чудовище, но даже если чудовище по рождению, принимать решение должен был Король душ, да и глупо мерить человеческими категориями божественных существ. Существ, мерок к которым нет. Бьякуя открывает рот и говорит раньше, чем успевает осознать.
— Я не думаю, что Ичибей Хьёсубе остановится. Когда-то он единолично принял решение изгнать Вас из Королевского дворца. Возможно, теперь, когда здесь появились я и Шихоуин Юширо, он начнёт действовать так же, как действовал тот, другой.
Неожиданно по комнате проносится громкий смех правителя квинси, пуская по спине волну леденящей душу жути.
— Пусть попробует, — улыбается Яхве, и глаза его пугающе мерцают отблесками расплескавшейся крови. — Пусть попробует и даст мне повод войти в Королевский дворец с армией, — его губы растягиваются в хищном оскале. — Когда-то я пообещал своему сыну, что не буду убивать своего отца, со временем понял, что в этом действительно нет смысла… но я ничего не говорил о тех, кто его охраняет и исполняет его волю.
— Король душ в коме с самого Вашего рождения, — говорит Бьякуя, чувствуя разгорающийся с новой силой страх.
— Я знаю, — просто говорит Император, и голос его полнится чем-то непознанным, чем-то глубинным и страшным одновременно. — Правая Рука показал мне.
Что на это отвечать, Бьякуя не знает, но, видимо, ответа от него и не ждут. Император поднимается и разворачивается к выходу. Аудиенция окончена, находиться в обществе шинигами дольше необходимого Яхве не намерен. И все же, уже взявшись за ручку, перед тем как выйти, он оборачивается.
— Мой сын ценит тебя, Кучики Бьякуя, — произносит правитель, одаривая его тяжёлым взглядом багровых глаз. — Но только посмей помыслить предать его, и смерть твоя будет мучительна.
— Никогда, — Бьякуя склоняет голову, принося Императору единственную и самую неотступную клятву в своей жизни.
Правитель благосклонно кивает, разворачивается и покидает палату. Бьякуя смотрит на холодный лунный свет и вспоминает отбытие Рукии в мир смертных:
— Я вернусь, брат, — склоняет она голову в поклоне.
— А я уже нет, — горько роняет мужчина, — прощай, сестра.
***
— Да, что мы гадаем на разряженной реацу! — наконец, взрывается Маюри, которого пляски вокруг королевской семьи изрядно раздражали уже тем фактом, что отвлекали его от проведения исследований. Он бы, вне зависимости от происхождения, с удовольствием вскрыл и изучил и Яхве и его отродье. Право слово, какая разница! Покуда два чудовища не признаны Королём Душ, он может с чистой совестью опробовать на них всё, что придёт ему в голову… главное, чтобы ничего нельзя было доказать. — Может быть, это вообще не Королевская печать! — он раздражённо смотрит на выроненную мальчишкой печать. С каким бы удовольствием он бы изучил её! К сожалению, главнокомандующий был решительно против. — А что же, по-твоему? — парирует глава клана Шихоуин. — Подделка? И кто же может создать подобное? — Ну, так никто не отрицает, что среди квинси встречаются… одарённые, — учёный недовольно жуёт губы. Признавать чьё-то мастерство нелегко и против всех принципов. — Та же семья Накк ле Вар, — шипит он, — уж они-то издавна сидят в верхушке правительства, и только менос знает, что происходит в их лабораториях! — И ради этого отродье Императора влезло в Готей вопреки всем принципам Договора, которым каждый раз тыкают нам в нос, словно грязными пелёнками? — скептически спрашивает Зараки. — Тебе самому-то не смешно? И кстати, — он хмыкает и по-звериному скалится, обводя взглядом капитанов. — Никого не смущает, что этот квинсёныш пришёл сюда, как к себе домой, и утащил главного свидетеля, наплевав на все барьеры, на всю охрану? — Устройство Готея, в отличие от европейских прямых улочек квинси, настоящий лабиринт, а он р-раз и здесь! — Кенпачи усмехнулся. — Что-то в этом есть. — Намекаешь, что он уже был тут? — выгибает бровь Шинджи. — Как минимум, знаком с планом и умеет миновать наши охранные заклинания, — кто бы что ни думал, Зараки всё-таки не был идиотом, и в вопросах безопасности думал головой, а не мечом. — Что говорит об утечке информации! — отрезал глава Двенадцатого отряда и шагнул к лежащей на полу печати. — Я настаиваю на предоставлении мне возможности исследования этого… прибора! Он нагнулся, хватая крючковатыми пальцами Печать… и тут же был отброшен в стену вспышкой ослепительного света. Печать ещё раз сверкнула ослепительным золотом, будто в насмешку, и начала медленно, кусочек за за кусочком, крошиться и исчезать. — Какого хрена? — рыкнул Зараки.— Ты что натворил, придурок? — Дотронулся, — огрызнулся в ответ Куротсучи.— Или ты слепой? — Отставить, — грозно прервал их Ямамото. Главнокомандующий мрачно поджал губы, до скрипа сжимая посох своего занпакто. — Ну, что ж, — капитан Маюри, пошатываясь, неуверенно поднялся на ноги и отряхнул белоснежное хаори. — Полагаю, проблема решилась сама собой, — он усмехнулся. — Вряд ли настоящая Печать рассыпалась бы от одного прикосновения… Печать, оставленная Юширо Шихоуином, — знак, символ, трагедия, счастье, неудача, благословение и величайшее проклятие. Созданная неизвестно зачем, придуманная неизвестно для чего, воплощение, менос знает, какой силы, этот кусок камня настолько ценен, как напоминание о единственной семье Короля и как его сокровище, что вырежи даже целый отряд, убей половину населения Рукона, но ее ценность не была бы даже близко сопоставима с этим. Раз в несколько сотен лет ее перевозят со всем шиком и блеском, который может позволить себе только правящая семья. Сотни танцоров, сотни певцов и музыкантов, тысячи воинов охраны, паланкины и носильщики, огромные барьеры, созданные для сокрытия не где-нибудь, а в мире живых — невиданное дело, потому что кажется, что плевать даже на смертные души. И сейчас этот крошечный кусок камня исчезает и испаряется буквально у них на глазах. — Чудовищно, — думает Гинрей, — чудовищно доверить это ребенку, чудовищно перевозить это без охраны, чудовищные последствия и чудовищно, что это вообще оказалось здесь. Он медленно покидает зал собраний, задумавшись и неторопливым шагом скользя в сторону своего поместья. Печать — настоящая. От формы до резьбы по камню, от размера той маленькой тонкой трещинки сбоку, по преданию, ее уронил Король, когда подписывал приказ о казни предателя, который потом его спас. Печать — истинная, древняя кровь в его венах пела в такт ее силе, и благословение, дарованное их семье, ныло и рвало его на части. Жаль только, остальные уже не помнят. Их кровь разбавлена. Не осталось уже тех, кто непосредственно служил Королю, а их потомки… что же, обычные жители Готея. Перед глазами всё ещё стоит выражение лица кронпринца квинси, что так нагло и по-хамски пробрался в самое сердце Готей-13 и удрал, прихватив более ценную ношу — мальчика из клана Шихоуин. Воистину, с той же лёгкостью он мог бы перебить их всех. Но не стал. Не убил даже рядового, через которого перешагнул, словно через хворостину. Куросаки Ичиго не удостоил Печать короля и толикой взгляда, сделав всё, чтобы под влиянием неожиданности никто из них не успел среагировать. И встал так, чтобы быть между мальчиком и капитанами. Мальчишка был для него важнее символа королевской власти. И было ли то миражом, но Гинрей готов был поставить собственную жизнь: Печать откликнулась на его присутствие.***
Частица за частицей золотисто-серебряные рейши кружились, поднимаясь в небо, никем не видимым и не ощутимым потоком снежинок-наоборот, растворяясь в воздухе и просачиваясь между и сквозь барьеры, окружающие измерения Короля. Они несли с собой память и силу о столкнувшихся и отхлынувших друг от друга реацу, переплетающихся, как лозы винограда. Память о «небывшем будущем». И в глубине королевских покоев заточённое в кристалл реацу тело делает первый, более глубокий вдох, впервые за три тысячи лет. Почти не бьющееся сердце сбивается с размеренного ритма, ускоряя свой ход. «Ребенок...» — бьется первая оформившаяся мысль. «Где ребенок?» — звенит она чистыми отзвуками бьющего и звенящего хрусталя. Кристалл бьется, мир вокруг него — белизна. Покои — непонятно для чего, чистое, голубое небо, сквозь проем окна и замершая стража. Его стража. Другая стража в другой форме. Он делает первый легкий шаг, легкий, но внутри неуверенный и неустойчивый, он буквально парит за счет реацу и темные одежды медленно окутывают его. Стражник упирается лбом в пол и благодарит, приносит клятвы, молит. — Где ребенок? — впервые за тысячи лет звенит его низкий пропитанный гневом голос. Ребенка нет в королевском измерении. Сотрясается воздух, дворец, мелко трясутся платформы-города и поднимают свои головы капитаны Нулевого отряда в непонимании, хмурится далеко Ичибей. Стены Королевского Дворца медленно трескаются.
