А потом бывает так

Вообще-то Северус не собирался оставаться в школе. Поттер – под присмотром, Блэк – точно не его забота, и можно себе представить, что тут вскоре начнётся, когда Люпин и Блэк помирятся окончательно. Нет, нет и нет, он, Северус, не будет иметь к этому всему никакого отношения, он отправится восстанавливать свой дом после нашествия этих ненормальных. В конце концов – уберёт лишние кровати, если они ещё не трансфигурировались обратно сами по себе. Наверное, стоило всё же поговорить с Поттером. Поведать ему, например, что Блэк – не Люциус, и что никто так просто не признает собственных ошибок, Министерство – в особенности, и что вряд ли Блэка так просто оправдают. С Поттера станется полезть вступаться куда можно и нельзя! И ещё Петтигрю. Всё ещё странно, что предатель тут не Блэк, и что Блэк сам себя казнил из-за какого-то… Хотя – Блэк-то всего-то дал дурной совет, а кое-кто принёс Лорду пророчество. В зубах же притащил, хвостом мёл – ты, не Блэк! Очень хотелось быть полезным, хотелось, чтобы похвалили, хотелось раз и навсегда пробиться так высоко наверх, чтобы потом никто, никогда, ни разу больше не посмел… Да что такое? Впору пить зелье сна без сновидений, только чтоб вместо снов исчезали мысли. Как там у новичков, на Окклюменции? «Очистите свой разум»? Вот и он, Северус Снейп, давным-давно должен был очистить свой разум от бесплодных сожалений. Да, я ошибся, да, был дураком, щенком, кретином, да, готов искупать. И никого в целом свете это больше не касается, Поттера – в том числе. Но Петтигрю! Как будто кто-то здесь в силах его поймать. Блэк, что ли, на своих-то тощих лапах? Да кто сказал, что Петтигрю вообще явится в Хогвартс – теперь-то, когда о побеге Блэка кто только не писал? С другой стороны – он трус, и этот трус двенадцать лет провёл на одном месте, и без крайней нужды не станет без крайней нужды отлучаться от хозяина, какого ни на есть. А значит, нужно просто… – Эй, сочинитель зелий, можно я войду? Ну вот, пожалуйста. Надо было уйти к себе с утра пораньше, да хотя бы и взломанным камином, а Поттеру потом отправить письмо с совой. Без тебя есть, кому о нём заботиться. – Или ты очень занят? Тогда подскажи, пожалуйста, когда можно тебя побеспокоить! Никогда. Сперва тащат в дом Блэка, потом устраивают там непонятно что: стёкла сияют, шторы сушатся – а потом уже в школе порываются ввалиться к тебе в комнаты. Хотя они уже здесь были. – Не хочешь видеть никого, да? Но мне кажется – тебе будет интересно! А можно я отсюда расскажу? Нет, это невозможно. – Входите, – сказал Северус, отпирая двери. – Будете мне рассказывать о тяжёлой судьбе Блэка – отправитесь туда, откуда пришли. Лучше бы это был отец семейства. Он, конечно, тоже иногда вдруг выдумывал что-то несусветное, вроде того, что Поттер должен непременно знать про Лили, – но всё-таки хотя бы иногда прислушивался. С ним можно было договариваться. Но нет, вошёл светловолосый, самый, насколько Северус мог судить, младший из семейства, то есть из той части семьи, что сейчас присутствовала, и хорошо ещё, что вошёл без своего пса. И без своего старшего брата, который любит задавать дурацкие вопросы. – Нет же, я не про Звёздочку, с чего ты взял? Это ты сам всё время о нём говоришь. Я про другое. Он, Снейп, всё время говорит про Блэка?.. Ну, знаете ли. – Помнишь, ты говорил, что был бы рад взять наши волосы и нашу кровь, и что тебе это поможет в твоей науке? Ты ещё не передумал? Подумаешь, пара лет прошла. Подумаешь, предатель оказался не предателем, Поттер со вчерашнего дня носа не кажет, а любимая должность снова занята. Какая ерунда. – Допустим, я ещё не передумал. И что вы мне хотите предложить? – Твои составы – они многое могут, правильно? Ну, если действуют как надо. Если не давать их нам. О да, Северус помнил, как вот этот же самый юнец исторг из себя свежеприготовленное. Ещё и возмущался! А теперь расположился в его покоях, будто так и надо. Сел на диван – и всё равно притоптывал от нетерпения. – Допустим, в своём деле я и правда компетентен. Что из этого? – Ты можешь выдумать какой-нибудь состав, чтоб волку не было так больно и он не бросался на людей? В конце концов, он же не бешеный и не сошёл с ума. Просто – ну кому будет хорошо, если всю жизнь провести взаперти? Чудесно, он не будет просить за Блэка, но попросит за Люпина. – Разница меж обычным волком и тёмной тварью, я так понимаю, вам неведома? – Если бы там была тёмная тварь, я бы почувствовал! И Хуан тем более. А там просто очень грустный! Тёмные твари не играют на полянах. – Каких ещё… Вот и ещё одна невыносимая привычка – всегда всё про всех знать каким-то образом; как там они говорят, чувствовать? И слышать мысли безо всякого: «Легилименс!», неважно, разрешал ты или нет. Этот уже и в воспоминания оборотня умудрился заглянуть и теперь весь светился жаждой помочь. – И почему же вы так уверены, что я помогу тёмной твари? – Ты учёный! Это прежде всего задача. Я ведь верно понял, что до сих пор не было способа облегчить боль? Вообще-то Северус был так себе учителем, и уж точно не относился к тем энтузиастам, которые станут объяснять невежде простейшие истины в свободное от работы время. Тем не менее, он ответил: – Есть зелье, позволяющее оборотню и в полнолуние сохранять рассудок. Правда, стоит оно довольно дорого, и я не уверен, что у вашего приятеля достаточно средств, чтобы… – Каких ещё средств? Целители у вас не помогают всем? О, вот поэтому Снейп сразу сказал про деньги. А то начнётся – а почему он не пьёт это зелье, а как же так, а… Впрочем, оно и так началось – все эти вопросы, в то время как он, Северус, должен был быть уже дома. А этот Тьелкормо, конечно, продолжал: – Но ты же сваришь для него? Или тебе нужны сокровища? Я не уверен, что мы что-то… я спрошу у Нельо, ладно? – Мне не нужны сокровища, – отозвался Северус сквозь зубы. Как так выходит, что тебе рядом с этими существами либо постоянно стыдно, либо ты вдруг подписываешься на всякую ерунду? – Разумеется, я сварю Люпину зелье, – если, конечно, он соизволит принять помощь. О, этот с радостью соизволит. Гордости у него никогда не было – ни в школьные годы, ни тем более сейчас. Как он явился со своими извинениями! – Ну вот! А если ты всё равно решил варить, то почему тебе… понимаешь, ведь сохранять сознание – это не совсем то! Они могли бы превращаться когда захотят – в смысле, волк мог бы становиться человеком и наоборот… ой, то есть, человек волком. Им ведь нужно подружиться. – А сам Люпин вам на такое что-нибудь ответил? «Подружиться»! При всей трусости и безалаберности, при всём наплевательском отношении к тёмной твари внутри себя даже Люпин бы вряд ли согласился смотреть на вещи вот так. В конце концов, под Иву-то в тот раз позвал не он, а Блэк. А дальше – пасть, тяжёлое дыхание, низкое, страшное рычание – дальше, можно сказать, он за себя не отвечал. – Ой, он пока не верит, что так можно. Но это и не важно, он же не учёный, правда? В прошлый раз только ты сказал про открытия. И если я смог успокоить его волка, то, может, если ты возьмёшь мою кровь, или мои волосы… Ну или хочешь – я могу куда-то плюнуть? Вообще-то да – слюну он в тот раз не учёл. Вообще-то, он никакими исследованиями толком так и не занялся – сперва было не до того, потом вдруг стало нужно присмотреть за Поттером, как будто некому над ним попричитать, а потом… Да какие тут исследования между проверками контрольных и проверкой: «Как там Поттер». Учитель, пусть плохой, в случае Северуса явно вытеснил учёного. – Ты думаешь – у меня есть на это время? – Конечно есть! Или тебе не любопытно? – А что на это скажет ваш отец? В прошлый раз, кажется, перспективы его не обрадовали. – Да это он просто не понял! Конечно, отец будет рад, он же и сам чего только не… Ты же видел его камень. Да уж лучше бы не видел. Может, если не наблюдал бы то сияние, одновременно беспощадное и ласковое – может, сейчас бы не ввязался не пойми во что. А так сказал, в очередной раз удивляясь сам себе: – Если уж вы хотите от меня изменения сущности вещей, то покажите ещё и вашего пса. И этот Тьелкормо ведь никуда не пошёл, даже не засвистел – просто вскочил, нахмурился и тут же кивнул: – Да, да, хорошо, он сейчас придёт. Только больно ему не делай. *** Контуры двери вспыхнули в стене – но дверь не открывалась. – Нет, ну почему?.. Нельо рассказывал – в прошлый раз так было, когда Кано похитили, но тут-то никто никого не похищал! Хотя нет – в прошлый раз и двери видно не было… Вот только похищений им и не хватало. Нолофинвэ поступил с дверью как привык, то есть постучал в неё. Никто не откликнулся. Финдекано на миг нахмурился и объявил: – Нет, Нельо говорит, что если кто-то… если кто-то в ней уже есть и если мы не знаем, что именно он у неё просил, то мы не войдём. Но кто там может быть? – Да кто угодно. В этом-то замке! Может, какой-нибудь учитель решил развеяться там, где точно не побеспокоят. Может, какой-нибудь слепок души – почему бы нет! Может – портрет. Вот правда, они не перемещаются. Но если снять портрет со стены и принести сюда – он же ведь тоже сможет загадать желание?.. В конце-то концов, в комнате мог оказаться кто-то из тех существ, которых Феанаро в тот раз обозвал рабами, а сам Нолофинвэ ещё не успел увидеть. Мало ли – что там за дела у жителей замка? Сам Нолофинвэ бы на месте этой комнаты иногда сам у себя просил бы тишины и никого бы не впускал. Или она не может так? Он честно перебрал все варианты. Может, властитель ходит туда завтракать и воображать невесть что. Может, тот сочинитель зелий попросту никого не хочет видеть. Может быть, комнату вообще открыла кошка, не идущая следом, а обычная, и не уйдёт оттуда, покуда не выспится. Но почему тогда такое странное чувство? Будто чего-то не хватает, только не понять, чего. Запаха, или звука, или цвета? Чего-то настолько привычного, что, когда оно исчезает, даже сложно понять, что именно пропало. Ведь вертится на языке, вертится в мыслях… «Прости меня, а вы не видели отца?» Нельо редко вторгался в чьи-то мысли вот так, не поздоровавшись и не спросив, можно ли; он вообще редко мысленно говорил с кем-то, кроме отца, матери, братьев – и, конечно, Финдекано. Бывал приветлив, бывал хмур, бывал задумчив, бывал весел, и иногда – весел не в меру; обычный юный эльда, только-только вступающий в ум и возраст. О, как бы расшумелся Феанаро на это «обычный»! «Нет, – отозвался Ноло наконец, – нет, мы не видели. А он разве не с Турко?» «Нет, Турко тоже… погоди, сейчас приду». Но ведь не мог же Феанаро просто взять и от всех спрятаться! Точнее, ладно, мог бы, если бы работал. Но что за замысел его вдруг осенил – так, что ни слова никому не было сказано? То всем твердит, чтобы были во всеоружии на случай, если вдруг явится Мелькор, то сам уходит не пойми куда. Нолофинвэ попробовал обратиться мысленно – и, конечно, упёрся в мысленную же стену. Давно с нею не сталкивался, даже позабыл, как это… А впрочем – обижаться стоит после, когда выяснится, что всё в порядке и главное – в порядке сам Феанаро. – Мы хотели прогуляться, – сообщил Финдекано, когда Нельо подошёл, – но, как видишь, здесь занято. – Да, я уже понял. Очевидно, Нельо тоже вновь и вновь пытался связаться с отцом и терпел неудачу – как будто бы дёргал кого-то за рукав, а этот кто-то ни в какую не обращал внимания. Впрочем, те времена, когда Нельо хоть на кого-то мог смотреть снизу вверх – давно прошли, и, если уж припоминать, это не Нельо в детстве так и норовил кое-кого подёргать – за рукав, за полу, за волосы даже, если единожды и очень осторожно; Феанаро примерно с равной вероятностью мог разозлиться, не заметить и всё же снизойти. – А ты уверен, – спросил Финдекано, – что это именно он тут? Ну, твой отец. – Да, – сказал Нельо, – нет. Не знаю. Это как-то не похоже… Да, тот Феанаро, которого Нолофинвэ всё ещё помнил, скорее бы всех остальных заставил забиться в комнату и замолчать, – не сам бы затаился. Нолофинвэ вновь попытался к нему обратиться, вновь не смог и мысленно пнул его же стену – так, слегка, больше от беспокойства, чем от злости. – Я понял, – сказал Нельо. – Погодите-ка. Теперь он прикрыл глаза и шевелил губами, будто что-то вспоминал. Нет, если они все начнут здесь исчезать, или замолкать, или говорить беззвучно… – Нет, – сказал Нельо, – ничего не получается. Я думал послать ему золотую птицу, но это сложнее, чем кажется. – Когда ты успел научиться сотворять птиц? – Сегодня, – отозвался Нельо, – властитель удивительно любезен. Но я – видишь? – только начал.