Коснись меня

Мама смотрела на нас с подозрительной улыбкой. Проклятье, ну конечно же! Мы же стояли так близко, словно хотели поцеловать друг друга. Я резко отпрыгнула от Харвила, восстанавливая привычную дистанцию. Щеки покрылись пунцовым оттенком, когда я представила, как это выглядело с маминой стороны, но, кажется, самого Канелла это нисколько не заботило. — Заходите, напою вас чаем, — воодушевленно пролепетала мама. Нет, нет, нет. Этого мне только не хватало. Ни ноги его не будет в моём доме. Я просто не выживу, если он войдёт в эту дверь. Моё жильё — слишком личная для меня тема, как и собственное тело, чтобы выставлять его на обозрение обычному проходимцу. — Мам, он уже уходит, — поспешно ответила я, — Он всего лишь принёс мой телефон. Я забыла его в машине. Однако этот болван вовсе не пытался помочь мне и стоял даже после моего намёка уходить, продолжая источать шедевральный аромат, туманящий мой разум. Черт, да что он творит?! Уходи, Канелл! Уходи, пока ещё не поздно! — А я то думаю, почему ты не отвечала на мой звонок, — улыбка на её лице не говорила ни о чем хорошем, — Проходите, молодой человек. Чай не займёт много времени. К тому же, я не могу упустить возможность познакомиться с другом своей дочери. Черт, черт, черт! Идиот! Это твоя последняя надежда уйти, иначе живым ты уже не выйдешь отсюда! Давай, Харвил! Скажи, черт тебя дери, что у тебя много дел! Моё отчаяние никто не замечал. То ли никому из них не было до этого дела, то ли сжирающее меня чувство клубилось лишь в душе, совершенно не проявляясь печальной гримасой на лице. — С удовольствием, миссис Торрес, — ты труп, Канелл… Ты только, что подписал смертный договор. Оставалось надеяться, что отец не станет разводить скандал по поводу побега прямо на его глазах. А ещё лучше было бы, если бы папа, по своему обычаю, ввёл Харвила в ту самую чащу дискомфорта, которая просто заставила бы его сбежать посреди нашего «милого» чаепития. Он всегда делал так, когда ему не нравился человек, а уж Хар со всеми своими апатичными предрассудками вряд ли бы стал ему симпатизировать. Мама прошествовала вглубь дома, освобождая нам проход. Я стояла в ожидании, когда пройдёт парень, но он так и продолжал стоять, не шелохнувшись. — Дамы вперёд, — пропел брюнет. Как обходительно… Аж тошно. Я вошла в дом, тут же столкнувшись взглядом с крайне недовольным отцом. Суровость в его почерневших глазах говорила о том, что меня ждёт долгий выговор, который состоится в любом случае — сейчас или чуть позже — и ничто не будет в состоянии меня спасти. Но в данном случае, точно не сейчас, потому как в нашей обители появился нежеланный гость, которого я непременно оставлю ему на растерзание. Пусть выпустит пар, а после поговорим с ним спокойно. — Вильям, знакомься, это друг Келли, — представила мама. — Харвил, — мой «друг» протянул руку для рукопожатия, впервые за всё время, что я его знала, улыбнувшись. Его улыбка была до невероятного красива. Из-за оголенных рядов ровных белых зубов она казалась ещё ярче. Парень словно посветлел, так что теперь и не скажешь, что он такой уж придурок, каким я его знаю. Отец скептически посмотрел на вытянутую ладонь, однако всё же принял рукопожатие и позволил матери провести гостя на кухню и усадить за небольшой деревянный стол. Пока она кропотливо крутилась у кухонных столешниц, громко звеня стеклянной посудой, я не упустила возможности выяснить ситуацию. Слегка склонившись вбок, я потянулась в сторону Харвила, остановившись лишь тогда, когда расстояние от моих губ до его уха занимало пару дюймов. — Канелл, что всё это значит? — моё тихое шипение растворилось в звяканьи кружек, но я была абсолютно уверена, что парень меня слышал. Он перестал топить всех в своей солнечной улыбке, как только мать отвернулась, поэтому ответ прилетел ко мне без всякого энтузиазма, с обыденным холодным безразличием. — Если бы не твои дырявые руки, в моём салоне не оказалось бы этого чертового телефона. Он вытащил из кармана мой мобильник, служивший причиной всего этого балагана, и с гулким стуком бросил его стальным корпусом на поверхность стола, заставляя тем самым вздрогнуть маму. Она в испуге повернулась, но не обнаружив никаких следов, кроме появившегося из ниоткуда гаджета, с улыбкой вернулась к готовке, вновь по привычке фальшиво напевая какую-то мелодию. — Никто не просил тебя соглашаться на чай, — всё так же тихо прошептала я, стараясь не привлекать внимание родительницы к разворачивающейся ссоре. В комнату вошёл папа, неспешной походкой прошествовав к столу, и занял привычное место у окна. Ответ Хара на мою реплику потерялся в сверкающей улыбке, предназначенной отцу. К счастью или горю, она совершенно не казалась фальшивой, что несомненно раздражало. Он не имеет права так искренне улыбаться моей семье, как будто ему есть дело до всего, что сейчас происходит. — И так, Харвил, — начал глава семьи, — Какие отношения у тебя с моей дочерью? От смеха мне хотелось покатиться на пол. Я ожидала что-нибудь эдакого от отца, но не такие же глупые вопросы? Он и сам прекрасно осведомлён, что будь мы парой (какое счастье, что это не так!), ничего плохого ожидать не стоило, потому как коснуться меня, даже в разумном смысле, было нельзя, и всем это было известно. Однако, сердце злорадно ликовало. Пусть Канелл и скрывает свои чувства за маской безэмоциональности, но уж этот вопрос должен был выбить из колеи любого. — Она — очень милая девушка. С ней приятно общаться, — улыбка с его лица не сходила, а слова звучали так неподдельно откровенными, что, будь я полной дурной, тут же бы поверила в эту туманную сказку. Тем не менее, я знала всю горькую истину, и она предельно далека от того, что было им сказано. Это невероятно лживое заявление заставляло внутри закипать бурю негативных эмоций. — Что ж, я очень рад, что у Ракель появился друг, — пробормотал отец в ответ, — Куда лучше для неё было бы иметь подругу, но чем черт не шутит. Громкое заявление, папа. Ставлю десять баллов. Ты не на шутку заставляешь меня давиться воздухом из-за попыток не смеяться. Теперь я всё больше уверяюсь в том, что каким джентльменом Харвил не старался бы казаться, родитель его не примет. — Вильям! — мама была несказанно возмущена его речью, — Где твои манеры? Кажется, и на стороне брюнета был союзник из моей семьи. Мать пусть и была доверчива, но всё же крайне избирательна, поэтому видеть, как она хлопочет вокруг этого мерзавца, была крайне унизительно. Купиться на этот фальшивый оскал? Ничего хуже со мной не случалось. Хотя, вероятнее всего, она просто доверилась моему «выбору», и именно поэтому не пытается докопаться до истинной сущности этого человека, принимая его тошнотворно милое обличие за природную доброту и харизму. Разлив по кружкам чай, она увела отца под предлогом важного разговора. — Ты ведешь себя до омерзения лицемерно, — даже войти в огонь, похоже, было легче для меня, чем не высказать своё недовольство его поведением. — Не говори того, чего не знаешь, — холодно произнес он, притягивая к губам дымящуюся кружку мятного чая, — У тебя довольно дружелюбная семья, поэтому я взаимен им в этом чувстве. Родители вновь показались в поле нашего зрения, на этот раз вместе усаживаясь по своим местам. Они почти сразу же начали мило беседовать с ним, спрашивая о каких-то повседневных мелочах, на что он отвечал охотно и с той же противной улыбкой, будто и правда был рад находиться в их обществе. Моё мнение по поводу его лицемерия ничуть не изменилось. Хар ещё ни разу не был мил и обходителен с кем-то за то время, что я его знаю, и уж событие, разворачивающейся сейчас на кухне, не могло быть ни чем иным, как, своего рода, лживым шоу. Я повертела в руках еле тёплую ёмкость с чаем, вглядываясь в колеблющиеся волны зелёной жидкости. Мысли, то и дело, возвращались к размышлениям над причиной такого поведения, но я старалась думать над чем угодно, лишь бы не возвращаться в очередной раз к теме о Харвиле. Желания слушать их задушевные беседы не было никакого. Единственной мечтой на данный момент было, чтобы он, наконец, покинул мою обитель и, что являлось совершенно невозможным, вообще забыл дорогу сюда. Но стоило чаю в стеклянной посудине парня закончиться, мама предложила ещё. — У вас очень вкусный чай, миссис Торрес, — прощебетал он, — Буду признателен, если угостите ещё. И дымящаяся жидкость снова заполнила его кружку, а разговоры продолжились, словно родственников так и подмывало, незаметно для себя же, довести меня до белого каления. — У тебя порядочный друг, — заметил папа, — Рад, что ты умеешь разбираться в людях. Кажется, теперь и эта ледяная глыба оттаивала под чарами негодяя, постепенно откалываясь от моего айсберга, из-за чего в воздухе почувствовалось давление. А возможно, это просто меня накаляло изнутри, заставляя атмосферу нагреться. Говорят, ложь во благо. И я действительно благодарна, что он не подставляет меня, раскрывая страшную тайну о том, как на самом деле «хорошо» я сладила со школьными товарищами, однако сильно перегибает палку, втираясь им в доверие. Не знаю, что он задумал, но использовать моих же родителей против меня не позволю. К счастью, вторая порция чая закончилась быстрее и была последней, о чем свидетельствовало следующее сказанное извинение. — Я был очень рад познакомиться с родителями моей новой «подруги», — на последнем слове он сделал огромное ударение, которое, к слову, заметила и поняла лишь я, — Но прошу меня простить, дела не ждут. — Что ты! Я ведь обещала, что это не займёт много времени, — спохватилась мама, — Мы тоже были очень рады узнать поближе человека, с которым «дружит» наша дочь, — мама тоже сделала определённый акцент в своей речь, видимо, всё же заметив скрытый намёк в словах Канелла, который растрактовала до ужаса неправильно. Папа контекстов не понял. Ему бы это, несомненно, не понравилось. Тут бы я его охотно поддержала, потому что всё происходящее раздражало до мозга костей. Брюнет, попрощавшись, наконец, удалился. Не представить, сколько долгих десятков минут я ждала, когда это произойдёт. Предложив маме свою помощь, я убрала посуду в раковину и собиралась скрыться в коридорном проходе, но стальной голос отца остановил меня. — Не так быстро, молодая леди. Было мило познакомиться с твоим другом, но я всё ещё помню, о чем хотел с тобой поговорить. — Вильям, не начинай, — затараторила родственница, впервые перебивая его речь, — Она — не птичка в клетке, а вполне самостоятельная разумная девушка. У неё должна быть хоть какая-то отдельная жизнь. Я отпустила её добровольно. Папа запыхтел и, клянусь, вот-вот из его ноздрей должен был повалить густой пар, словно у быка из мультфильмов. — Вот видишь! Она и тебя портит. Вы обе не понимаете, как это опасно. Я знал, что не стоило отпускать тебя учиться. Школа плохо действует на тебя, Ракель, — с каждым предложением тон мужского голоса повышался, пока, в конце концов, не превратился в дикий рёв, — Ты больше ни за что не вернёшься в это заведение! Я завтра же лично заберу твои документы! — Папа, нет! Слезы, впервые за долгое время, жгли глаза. Мне казалось, что оболочка радужек немедленно расплавиться под огненным натиском солёных бусин, но в последнюю минуту, когда они грозились соскользнуть вниз, опаляя щеки, мне удалось сдержаться. Прошла всего неделя обучения, но мне уже удалось выбить из-под ног отца опору, лишая его морального равновесия. Я ожидала худших последствий от своей выходки, но не настолько, и теперь всей душой корила себя за такую опрометчивость. — Вил, не будь так жесток, — взмолила мама, принимая мою сторону, — Я пустила её, слышишь? Если кому-то и стоит нести за это ответственность, так это мне. Суровое лицо папы не смягчилось ни на секунду, однако пронизывающий, смотрящий в самую душу и заставляющий её в страхе сжаться до крохотного комка взгляд теперь был устремлён не на меня. Он долго и безотрывно изучал глаза мамы, так напористо глядел, что, будь я на её месте, давно сгорела дотла со стыда за содеянный поступок. — Это последний шанс, Ракель, — стальные нотки ещё не пропали, — Если до Рождества ты оплошаешь хотя бы раз, я окончательно разочаруюсь в остатках твоего здравомыслия и навсегда запрещу тебе получить образование в школе, — закончив со мной, он перешёл к маме, — А с тобой мы ещё поговорим, Кэролайн. Я облегченно вздохнула, но груз с сердца не спал. Я налажала, а это значит, что больше никаких вылазок кроме школы. Теперь мне позволено находиться лишь в её стенах и стенах этого дома, и если сделаю что-нибудь не так, последняя надежда на нормальную жизнь угаснет вместе с последним терпением отца. Дав папе знак, что я приняла во внимание его слова, я тут же исчезла из поля зрения, растворяясь в коридоре, а после и в мягких простынях своей кровати. Держать в себе все последние события, что обрушились на голову снежной лавиной и изрядно меня помяли, было не в моих силах, поэтому я привычно протянула руку к тумбочке и с разочарованием обнаружила, что забыла забрать телефон из кухни. Идти туда, чтобы вновь наткнуться на свирепый взгляд папы, мне не хотелось, поэтому оставалось дожить до понедельника, сохранив всё подробности моего кошмара на яву для Мэд, и сохранить рассудок. Однако, свихнуться в этой ситуации было гораздо проще, чем заварить чай. Черт возьми, даже любимый мятный чай стал чем-то ужасным после недавних событий. Проклятый Канелл. За окном давно стемнело, от чего комната освещалась лишь блеклым лучом лунного света, но я настолько была погружена в личный апокалипсис, что времени заметить этого раньше просто не было. Усталость неожиданно рухнула на всё моё тело, и я обессиленно лежала на простынях, словно парализованная, не имея ни возможности, ни желания встать и принять душ. В сон я так и провалилась, не сумев снять с себя пропахшую озёрным, схожим с Канелловским, запахом одежду. Воскресенье прошло в угнетающей обстановке. Отец всё ещё не мог оправиться от вчерашнего разговора и всё время восседал в кресле своего кабинета, умудряясь и от туда источать на весь дом свою зловеще-гневную ауру. Он пропустил все семейные застолья — завтрак, обед и ужин — и пусть это было неправильно, но всё же я была несказанно рада, что ела одна. Мама была срочно вызвана на работу, поэтому я жутко сомневалась в том, что выдержу трапезу с папой без её поддержки. Понедельник, к счастью, настал намного быстрее, чем я могла ожидать. Настроение с утра была слегка приободренным от того, что, наконец, смогу покинуть свою, окутанную свирепством отца, обитель. Но когда озарение снизошло до моего мозга, воодушевление поутихло. Чтобы получить долгожданное облегчение, нужно было вытерпеть десять минут в машине папы, что совсем меня не радовало. Проще было прыгнуть в «Мерс» Хара, чем вынести эти долгие минуты, гнетущие остаток моей выдержки. «Мерседес»… Это, действительно, не казалось теперь плохой идеей, а даже напротив, я зацепилась за эту мысль, как за последний спасательный круг. Общество заносчивого идиота могла с лёгкостью разбавить моя подруга, заставив своей весёлой болтовней позабыть обо всём вокруг. Я в спешке схватила телефон, будто бы это было единственное, что могло помочь мне выжить, (хотя в какой-то степени так и было) и набрала номер Мадлен. Она ответила почти сразу. — Алло, Мэд. Вы можете заехать за мной? — жалобно пищу в трубку, — Умоляю, скажи «да»! — Конечно. Для тебя всё, что угодно Келли! Она сбросила, а меня накрыло ощущение лёгкости. Что ж, на одну проблему меньше. Я аккуратно, стараясь не зацепить тканью раненую кожу, натянула брючный костюм, купленный мамой, как и весь нынешний гардероб, летом перед обучением, и нервно считала минуты до звонка от девушки. Ждать она себя долго не заставила. — Выходи, мы подъехали. Я без слов отключилась и, схватив сумку, вышла во двор, снова наблюдая перед воротами тёмно-синюю иномарку. Умостившись к Мэд на заднее сидение, отметила, что мы снова едем с Таем. — Всем доброе утро, — поприветствовала их. В зеркале я случайно заметила две грозовые тучи, взирающие на меня, на удивление, немного хмуро, а после услышала и голос их обладателя, хрипевший сильнее, чем обычно. — В этом адском пекле добрым утро не бывает, — он почти сразу же отвёл взгляд, сосредотачиваясь на дороге. Тайлер и Мадлен ответили на мою реплику тем же, но больше слов в машине никто не произнес. К кирпичному зданию мы подъехали за десять минут до начала уроков, поэтому, как только парни исчезли в густой коридорной толпе, я, не совладав со всей тяжестью своих проблем, взорвалась. — Мэд, мы идём в туалет, — заявляю негромко, но так, чтобы среди всеобщего шума ей было меня слышно, — Мне просто необходимо тебе выговориться. Она молча кивнула, но интерес, вспыхнувший в её чистых серых глазах, говорил о том, что подруга готова вот-вот обрушиться на меня потоком неконтролируемых вопросов. Всё, что сейчас сдерживало её — это лишние уши. Маневрируя между учениками, мы прошли к туалету и, обнаружив, что там пусто, облегченно вздохнули. — Твой брат — ходячая катастрофа! Она закатила глаза, видимо ожидая от меня чего-то другого. — Думала, ты хочешь рассказать мне что-то новое, а не поделиться всеобщим фактом. — Нет, ты не понимаешь! — возмущаюсь, хотя ещё не сделала ничего для того, чтобы она поняла, — Во сколько он вернулся вчера? Она насторожилась. Её глаза были испуганы и метались своим взглядом по моим глазам, ища в них ответов. Я не понимала такой реакции, но задумалась. Неужели, Хар настолько плох и может нажить небывалые проблемы? — Ближе к полуночи. Он сказал, что катался по городу. Эйнфорд — настолько маленький город, что, не смотря на местами плохие дороги, его можно было объехать за час, поэтому тут и я забеспокоилась, хотя упорно вела внутри себя борьбу за то, что не должна была волноваться о нём. Но, черт возьми, не могла перестать это делать. Он ушел из моего дома около пяти и, где шатался после семь часов, было даже страшно представить. Но, на данный момент, лучшим вариантом для Мэд было сказать ей о его визите ко мне, упустив подробность о том, сколько на самом деле он находился рядом. Ей будет легче от этого, а мне легче от того, что она не в курсе горькой правды. Лгать было противно, но сейчас сладкая ложь казалась самым оптимальным вариантом. — Он катался по городу после «милого» чаепития с моими родителями! — однако теперь мой раздражительный тон был вызван не этим событием, а тем фактом, что я никак не могла понять, где он пропадал. К чёрту всё, я просто теоретически не могу догадываться, потому что толком ничего не знаю о нём, да и мне это вовсе не нужно, — Ты представляешь, Мэд?! Твой придурковатый брат согласился на мамин чай и мило ворковал с моим отцом. Проклятье, он лыбился, как сбежавший из дурдома! Было заметно, что сказанное её успокоило и даже развеселило. Очень рада, что она больше не обеспокоена вчерашним местонахождением Канелла, но после собственных воспоминаний о треклятом чаепитии я стала не на шутку зла. — Черт, Мадлен! Это совершенно не смешно! — но она, полусогнутая от истерического хохота, вовсе так не считала. — Ох… Келли, — брюнетка задыхалась, не в силах унять непрерывный смех, — Бога ради! Прекрати. Ты не представляешь, насколько это, на самом деле, смешно, если бы не было так печально, — она, наконец, отдышалась и грустно улыбнулась. — О чем ты? — я не понимала, что именно было печальным из всего того, что я ей сказала. — Мой брат старается избегать общения с людьми. Особенно, если это касается взрослых. Ты моя подруга, Келли, но даже у тебя нет такой привилегии, чтобы узнать эту мрачную тайну нашего с ним прошлого, — она ещё горьче усмехается. На лице отражается вселенская боль, которую невероятно хочется разделить с ней, только бы не видеть этого выражения лица, — Я хочу поведать тебе её, но было бы лучше, чтобы это сделал Хар, если он когда-нибудь сможет доверить тебе свои чувства. Она замолчала, глядя мне в глаза с надеждой на понимание, я же молчала, размышляя над её словами. Тишину, начинавшую давить на плечи, разбавила звенящая трель. Не смотря на её обычную любопытность, больше сегодня мы не тревожили эту тему, делая вид, что напрочь забыли о появлении её брата на пороге моего дома. Поход в столовую, на удивление, тоже не закончился её расспросами о подробностях, но оно и к лучшему. Сомневаюсь, что не стала бы вновь злиться, если бы начала припоминать каждую деталь субботнего вечера. Оставалось отсидеть всего два часа, и я искренне не хотела конца уроков. Всё же домашняя обстановка в уикенд и сегодня оставляла желать лучшего. Сейчас по расписанию должна стоять физкультура. В целом, учитывая прошлые занятия, можно было сказать только одно, я — снова в роли подручной учителя. Мой синдром давал мне знатную привилегию, пока другие девочки, в том числе и Мэд, с неохотой тащились на этот предмет. Хотя не скажу, что мне очень-то нравится помогать мистеру Франсису. Я бы предпочла остаться в раздевалке наедине с «Унесенными ветром», но судьбе не прикажешь. Начало урока не ознаменовалось ничем особенным. Я стояла около учителя, наблюдая за разминкой учеников. — Ракель, принеси из инвентарной комнаты три баскетбольных мяча и десять скакалок, — попросил мистер Франсис, — Харвил, помоги однокласснице. Остальные пять кругов по залу. Канелл? Он тут? Почему-то мне казалось, что он будет заниматься в какой-нибудь спортивной секции, а не на уроке. Я и сама не до конца понимала сложную структуру занятий физкультурой в школе, но, как выяснилось, часть учеников, знающих толк в том или ином спорте, занимались отдельно, только в своей сфере, остальные, не имеющие особого желания или таланта, занимаются базовыми уроками. Когда в голове выступили воспоминания о мускулах Хара, обтянутых тонкой тканью фланелевой рубашки, первым предположением было, что всё это — заслуга частых тренировок спортом, но теперь я была в замешательстве. Парень отделился от всеобщего строя и направился мимо меня к дальнему углу спортзала, где находилась единственная дверь, полагаю, ведущая в инвентарную комнату. В её замочной скважине уже торчал маленький металлический ключ, оповещая о том, что она давно не заперта. Мы вошли в небольшое помещение и включили освещение, отбрасывающее тусклый свет на стены комнаты. Глаза разбегались от разнообразия спортивного оборудования, от чего было трудно сразу же найти нужные. Когда скакалки попали в диапазон моего зрения, я сразу кинулась взять их. Находиться наедине с Канеллом казалось самой ужасной пыткой из всех когда-либо придуманных, поэтому я старалась быстрее схватить инвентарь и уйти. За дверью послышался лёгкий топот. В замочной скважине что-то тихо зашуршало, до ужаса настораживая мой слух. Совсем рядом разнёсся звон упавшего ключа. Черт… Всё эти звуки не могли значить ничего хорошего. Плохое предчувствие раскинулось по телу стадом бегающих мурашек, поднимая внутри меня панику. Я дёрнула дверь за ручку, но она не поддалась моему натиску, оказавшись запертой. — Кошмар, мы закрыты, — с ужасом объявляю, глядя на лицо Хара, постепенно мрачнеющее до такой степени, какой я раньше у него не видела. Он молчал. Не ответив мне и даже не проверив двери самостоятельно, просто сел на единственный подоконник в инвентарной и устремил свой взгляд в окно. Молчание затянулось, давя своим неподъемным весом на мои хрупкие плечи, и без того загруженные уймой переживаний. Пусть терпеть этого подонка было не в моих силах, но слушать гнетущую тишину около следующего получаса было раз в сто хуже. — Где ты был в субботу после того, как уехал из моего дома? — Тебя это не касается, Мумия, — он даже не взглянул на меня, продолжая изучать пейзаж за стеклянной панелью. — Где ты был семь часов? Неужели, это такая тайна? Тяжело вздохнув, Хар, наконец, вонзил в меня свои ледянящие душу, хмурые глаза. В них отразилась невероятная боль. Такая же, какую я видела утром во взгляде его сестры. Было некомфортно и крайне непривычно видеть его таким уязвленным. Что, черт их дери, случилось в их семейке? — Проклятие, — пробормотал он, — Ты ведь не отстанешь, правильно? — Правильно, — подтверждаю, прислонившись к стене около него. — Тогда вопрос за вопрос? Ты задашь мне, я — тебе, — еле слышно предлагает парень. Мне было нечего скрывать. По сути своей, ничего такого секретного в моей жизни не происходило; найти весёлые приключения в стенах дома было нереально, поэтому страх перед предстоящим вопросом даже не приходил на ум. — Принимается. Повторяю снова, где ты был до полуночи? — На пятой миле. Там рядом подпольный бойцовский клуб, — неохотно признался он, — Клянусь, если скажешь Мэд об этом, я сравняю тебя с землей. — Я сказала ей, что ты сидел у меня, — проинформировала, — Поверь, я не меньше твоего заинтересована в её здоровом душевном состоянии. Он одобрительно хмыкнул. Два грозовых глаза-облака немного посветлели от облегчения, когда он узнал, что его сестре неизвестно ничего такого, что могло заставить за него переживать. Было всё ещё непривычно говорить с ним без ядовитых подколок, но, признаться честно, он всё-таки приятен, когда хотя бы немного старается следить за языком. — Пусть будет так. Мне подходит, — не знаю, можно ли принять это за благодарность, но выражался Хар, кажется, довольно искренне, — Есть какой-то шанс вылечить тебя? Я немного смутилась резкому вопросу. Возможно, когда я думала, что мне нечего скрывать, всё же ошиблась? Хотя, в этом нет ничего такого. То, что хотел скрыть он, было несколько хуже. — Очень-очень маленький. Примерно ноль целых одна десятая процента из ста, — повторяю когда-то сказанные мне врачом слова, — Мне должны ввести один элемент в кровь, чтобы я смогла полностью вылечиться. Кажется, он назывался кармиулин, — я немного помолчала, но в очередной раз, не сумев сдержать вопросов, заговорила, — Зачем ты ходишь на бои? Зачем врешь Мэд об этом? Эмоции на лице Канелла, на какое-то недолгое время открывшиеся для меня, снова скрылись за холодной маской безразличия, превратив его обратно в грубого мерзавца. — Я ответил на твой вопрос, теперь побудь, наконец, хорошей девочкой и закрой рот, — он разорвал зрительный контакт со мной и отвернулся к окну. Его внезапное перевоплощение напомнило, каков, на самом деле, этот человек. Совершенно невежливый, безэмоциональный придурок, к тому же раздражающий каждую фибру моей души. — Перестань, черт возьми, быть таким идиотом! — взревела я, напрочь забыв о том, что кто-то мог услышать мое ругательство, — Я ничего не сделала тебе, чтобы ты так нагло мне хамил! Харвил в ту же секунду спрыгнул с подоконника и медленно, словно охотник к добыче, подкрался ко мне, заставляя сильнее прижаться к стене, от чего кожа противно зазудела от тесного контакта с поверхностью. Его рука с гулким стуком приземлилась на стену возле моей головы. Аромат дубового леса окутал каждый дыхательный орган, просачиваясь в мои лёгкие и облепляя собой каждый дюйм их стенок. — Ты не задумывалась над тем вариантом, что я сам по себе такой идиот? Возможно, такова моя натура? — его тихий хриплый баритон заставлял моё тело дрожать, однако, почему — мне было непонятно. Страха я не испытывала. Дверь протяжно скрипнула, открываясь, и тонкая полоса более яркого света стремительно ползла в нашу сторону. Я отскочила от парня, выныривая из некого туманного состояния (эйфории?), в которое ввёл меня приятный запах и голос рядом стоящего человека. — Прошу прощения за доставленные неудобства, — осевший от преклонного возраста голос послышался раньше, чем мы смогли увидеть его обладателя, мистера Франсиса, — Кто-то неудачно пошутил и запер дверь. Наконец, избавившись от заточения, я вдруг поняла насколько душным было маленькое пространство инвентарной, когда смогла прочистить лёгкие от въевшегося аромата свежим чистым воздухом. Вероятнее всего, мы просидели там чуть больше сорока минут, о чем оповестил раздавшийся звонок. Неужели, никто не мог заметить нашей пропажи раньше? И какого чёрта нас послали за оборудованием, которым в итоге никто так и не воспользовался? Всё это напоминало какие-то наполеоновские планы, только единственное никак не сходилось — учителю всё это было не зачем. В конце концов, оставался только обязательный урок по выбору, в качестве которого я выбрала французский, куда и направилась, надеясь улучшить настроение любимым предметом.