Коснись меня

Когда французский язык начался, место возле меня пустовало, напоминая о том, как грустно быть одной, без Мэд. Учитель, войдя в кабинет вместе с раздавшейся трелью звонка, сразу же обратила внимание на моё присутствие. — Je vois que nous avons un nouveau venu (с фр.: Я вижу, у нас появился новичок), — произносит женщина на чистом французском, обращаясь ко мне, — Je suis Madame Dubois. Parlez-vous bien français? (с фр.: Я — мадам Дюбуа. Хорошо говорите по французски?) Ответить мне не дал внезапный хлопок двери. На пороге, совершенно не заботясь о собственном опоздании, стоял Харвил. Его глаза всё ещё едва поблескивали от сжимающей в своих тисках боли, такой же, какую я наблюдала несколько минут назад в инвентарной, казавшейся мне в сто крат сильнее, чем моя, когда мне стоит кого-то коснуться. Его лицо не выглядело заинтересованным в предмете на данный момент. Сегодня впервые мне казалось, что я вижу в нём чувство — яркое желание покинуть людное место и забиться где-то, в одиночестве переживая свои мучения — от чего раздражение, обычно вызванное его безэмоциональной гримасой, уступило сожалению о его неизвестных душевных травмах. — Monsieur Canell, pourquoi êtes-vous en retard? (с фр.: Мистер Канелл, почему вы опаздываете?) — голос учителя стал мгновенно строгим, придавая иностранному языку ещё большего изящества, но этот тон заставил меня мысленно вступиться за парня, не смотря на нашу маленькую вражду. Его серые глаза ещё больше помрачнели, создавая впечатление двух массивных предгрозовых туч. Мне было до невозможности неприятно смотреть, как что-то гложет его, разрушая все барьеры, которые он возвёл вокруг себя, чтобы никто не знал о его страданиях. — Excusez-moi, Madame Dubois. Je me suis attardé à l'éducation physique. (с фр.: Извините меня, мадам Дюбуа. Я задержался на физкультуре.) — его тихий печальный французский напоминал басистую мелодию, насквозь пропитанную отчаяньем. Мне казалось, я не вынесу такого его настроения больше, чем его колкие словечки и отсутствующий взгляд. Учительница, приняв извинение, позволила Харвилу сесть, и он еле слышимыми шагами прошествовал к единственному незанятому месту — возле меня. — Alors, présentez-vous, Mademoiselle, (с фр.: Итак, представьтесь, мисс.) — попросила мадам Дюбуа. Я взволнованно выдыхаю, когда встречаюсь с грустью и холодом в глазах брюнета, но на просьбу отвечаю. — Raquel Torres, — называю своё имя, едва заставив себя оторвать глаза от Канелла, — J'ai une belle relation avec le français. (с фр.: У меня прекрасные отношения с французским языком.) Больше она не задавала мне вопросов и совсем не обращала внимания, вещая что-то на иностранном, что я, признаюсь, совсем не слушала. Мои мысли занимал Хар. Что с ним? Почему он такой? Где его маска безразличия? Что так сломило его, что он больше не в силах надеть её? А главный вопрос — почему я была так взволнована его состоянием? У меня не было ни одного ответа, и это угнетало. Он сидел слева, бездумно глядя в окно. Рельефные мышцы под его сменной футболкой были напряжены так, что грозились вот-вот разорвать кожу в клочья. Его вымученный вид словно излучал осязаемые волны своей темной ауры, заключая и меня в объятия хандры. — Харвил, все в порядке? Но он не ответил, то ли не желая врать, то ли и вовсе говорить. За весь урок я так ничего от него и не услышала. Две следующих недели он вёл себя ничуть не лучше. Я была бы безумно счастлива услышать от Канелла в свой адрес какое-то колкое замечание или, быть может, увидеть его холодные бесстрастные глаза, но каждый день, раз за разом, наблюдать сломленное состояние этого парня было настолько сложно, будто я сама испытывала вонзающуюся в сердце многочисленными остриями ножей боль. Хуже того то, что я никак не могла забыть о его поникшем лице. Оно каждый раз чёткой картинкой всплывало в мыслях, поднимая внутри ворох противоречивых чувств. Мне не должно быть никакого дела до Харвила, как и ему никогда не было до меня, но я упорно сочувствовала ему, незаметно разделяя его тяжёлую ношу. Вероятно, я была слишком понимающей, и от того не могла пропустить чужие переживания мимо глаз. Не счесть, сколько раз я задавалась вопросом, что с ним. — Мэд, тебе не кажется, что с твоим братом что-то происходит, — однажды поинтересовалась я, когда ни сам Хар, ни даже Тай не пришли в столовую пообедать с нами. Но даже в тот день, напрямую решив все узнать, я не добилась ответа. Подруга сама не знала, что произошло. — Он всё время где-то пропадает, а когда приезжает — молчит, — ответила она тогда. Домашняя обстановка осталась той же, если не ухудшилась. Отец всё так же был непонятно от чего зол и редко появлялся дома. Моменты, когда он находился в поле зрения, я предпочла бы забыть. Сколько нерв мы с мамой потеряли за эти долгие две недели благодаря его пассивной агрессии. Эти двое — папа и Канелл — словно сговорились против моей невечной психики. На следующее утро, после моих четырнадцати нервных дней, отца дома снова не было, но удивляло не столько это, сколько тот факт, что уже в семь утра его нигде не наблюдалось. Его уходы из дома уже не были в новинку, но, обычно, он не сбегал ранним утром. Шестое чувство кричало об катастрофичности ближайшего будущего, но я старалась подавлять его, не желая беспокоиться об отце. Он взрослый человек, так что не мне о нём заботиться. Возможно, звучит эгоистично, но ведь интуиция может врать или указать на другое событие? Не вижу смысла, доверять какому-то глупому предчувствию, этому нет никакого доказательства. Пусть даже, если оно правда работает, это, всё же, скорее совпадения, чем реальность. Я, как и всегда, набрала Мэд, ожидая её ответа. — Доброе утро, заедете за мной? — звонить вот так, задавая один и тот же вопрос каждое утро, стало теперь больше привычкой, чем необходимостью. Канеллы и так знали, что меня нужно забрать, но этот звонок стал чем-то, вроде предшкольного ритуала. — Я сегодня одна. Хар уехал в Фрогэнд к отцу, Тай с ним, — отвечает мне мягкий голос в трубке, — Смогу забрать, если только не боишься случайных ДТП, — я хохотнула, услышав это. Она прекрасно понимала, что мне в аварию — никак, не выживу. Но будем считать, подкол засчитан, — Не волнуйся, я не настолько безнадёжна, а иначе бы у меня не было своей машины. Приеду на ней, жди. Я давно привыкла к тому, что на дорогу от их дома до моего всего около семи минут, поэтому сразу после звонка накинула куртку, надела обувь и выбежала во двор. Прошло пару минут, прежде чем к воротам дома подъехал персиковый «Мини Купер». Я с ужасом наблюдаю за подъезжающим миниатюрным автомобилем. Мэд — была достаточно весёлая и яркая, но я не думала, что у неё настолько специфические вкусы. Усаживаюсь на переднее сиденье и хочу сказать что-нибудь, но подобный выбор машины вводит меня в ступор, из-за чего не могу произвести ни слова. — Заедем заправить мою малышку, — больше утверждает, чем спрашивает подруга, — Давно не каталась на ней, запасы почти на нуле. Я киваю и, когда она заводится, наконец, выдавливаю из себя что-то вроде шутки. — Знаешь, я не думала, что тебя привлекают маленькие размеры. Она протяжно смеётся, и только после этого понимаю, как, возможно, двусмысленно звучало то, что я сказала. Пусть я сидела полжизни взаперти, но у меня хватало статей на разных сайтах и интернет-друзей, чтобы понимать смех Мэд. — Эта машина — подарок отца, — пояснила она, — Он живёт с одной гламурной дамочкой, которая однажды выпросила у него розовый «Фольксваген Жук», и после этого он, видимо, подумал, что всё девушки такие, поэтому вот — итог его выводов, — её губ коснулась улыбка, нисколько не затрагивающая глаза, — Ничего не знает обо мне. Даже не пытается узнать. Мы заезжаем на заправку, а после прямиком направляемся в школу. Мне казалось, без Харвила там будет намного спокойнее, но стоило мне перешагнуть порог класса, я тут же пожелала, чтобы он скорее вернулся из Фрогэнда. Сильвия, сразу заметив моё появление, начала измываться надо мной, добавляя своё приевшееся «прокаженная». Весь день сегодня я только и слышала, что какие-то оскорбления в свой адрес. По началу, только одна она как-то пыталась задеть меня. Остальные боялись сказать мне даже слово, ведь это нарушит правила Канелла, но, то и дело, после каждой глупой реплики Сильвии до моих ушей доносились десятки приглушённых смешков. Мэд попросила не беспокоиться по этому поводу, но, кажется, сама была чем-то невероятно обеспокоена. Она витала в своём мирке, оглядывая пейзаж за окном (точно так же, как и Хар всего две недели назад в инвентарной) и хмуря идеальные чёрные брови. Мне не хотелось донимать её расспросами, поэтому я ждала, когда она сама поведает о причине своего плохого настроения. Ближе к концу учебного дня, когда, наконец, осмелев, и другие стали меня поддразнивать, нервы Мэд не выдержали, и её оглушительный злобный крик эхом разнёсся по кабинету, разбиваясь об крашеные стены. — Проклятые нарциссы! Если у неё изъяны на теле, то у вас внутри. Вы никак не лучше неё, даже потому, что снаружи выглядите королями мира. Вы — грязь, красиво упакованная в блестящую обёртку! Задумайтесь. Она выглядела нечеловечески свирепой. Голос, который всегда был мягок, готов быть оборваться в любую секунду от гортанного рыка и, казалось, совершенно ей не принадлежал. Её злость словно распространялась потоками воздуха, обволакивая каждый дюйм, каждую клеточку наших тел. Не передать словами, как я была напугана в этот момент и даже боюсь представить, насколько были напуганы мои новоявленные «критики». Оставшийся урок больше никто не сказал мне ни слова. Даже Сильвия, с напускным бесстрашием выстоявшая гневную тираду Мадлен, молчала, делая вид, что меня никогда не существовало. — Знаешь, у меня плохое предчувствие… — вещает подруга, когда мы усаживаемся в её автомобиль после окончания занятий, — Как правило, встречи Харвила и отца никогда хорошим не заканчиваются. У них очень натянутые отношения, — объясняет она, рассматривая свои ухоженные руки, сжимающие до побеления ни в чем неповинный руль «Купера», — Но сегодня такое ощущение, будто всё будет куда хуже. Особенно, если припомнить настрой брата все две недели. Её беспокойство передалось и мне. Тело распирало напряжением, лёгкие — давлением от накалившейся ситуации. Что, если она права? Может ли парень натворить чего-либо? Сердце пустилось во всё тяжкие, отбивая внутри бешеный ритм, раздающийся по венам так, словно вся я пульсировала от накатившей нервозности. Меня пугала мысль о том, что Хар в опасности, больше, чем яростный крик Мэд час назад. Тысячи самых кровавых картин всплыло в голове, но я старалась вытрясти их оттуда. Я не должна волноваться о нём. Он мне не друг даже. Он — самостоятельный, хладнокровный и бесчувственный. Но волнение накатывало с пущей настойчивостью. Хладнокровие и бесчувственность — с такой комбинацией он мог только убить кого-то, что совершенно не есть хорошо. Проклятье! Я поглубже вдохнула, настраиваясь на позитив, но беспокойство никак не хотело уступать ему место, всё больше укутывая в свои стальные путы. — Мэд, успокойся, — снаружи я была абсолютно спокойна, но внутри все органы выворачивало от подступающей тошноты, — Ты накручиваешь. Ничего ведь ещё не случилось. Я уверена, что всё хорошо. Канелл вымученно улыбнулась мне. Её глаза так и не сверкнули искрой надежды, которая так нужна была мне. Если уж она, знавшая брата как свои пять пальцев, не может надеяться на лучшее, то мне тем более не стоит чего-то ожидать. Она завела «Купер» и выехала с парковки. Напряжение не ушло. Её руки всё так же впивались в руль, а сама брюнетка словно горела отчаянием, сжигая весь кислород в салоне и не давая сделать ни единого вдоха без нервов. Она высадила меня с таким же молчанием, какое повисло между нами после её переживаний о Харвиле. Только кивнула на прощание и сорвалась с места. Машина, удаляясь, превращалась в маленькую точку, пока и вовсе не исчезла. Открыв ворота, прохожу через двор, усеянный сотнями гиацинтов, к двери и открываю её. Вновь гнетущая тишина, только на кухне тихо позвякивала посуда, оповещая о скором обеде. — Садись кушать, солнышко, — как-то хмуро произносит мама, стоило мне только появится в её поле зрения. Что, черт возьми, за атмосфера вокруг меня все эти дни? Почему всё так печально? Я понимала причину плохого настроения Мэд, злобу отца, но как логически объяснить пасмурность матери и Канелла? На этот вопрос ответ у меня появится определённо точно не скоро. Наскоро пообедав, благодарю за еду и скрываюсь в комнате. Простыня кровати встречает меня своими мягкими объятиями, но отнюдь не успокаивает. Напротив, в корки мозга, точно слоны, закрадывались рисованные фантазией возможные поступки Хара и их исходы. Я никогда ещё, как в этот момент, не чувствовала себя настолько депрессивно мыслящей. Тяжесть этих мыслей давила на голову, отдавая внутри черепной коробки болезненной пульсацией. Нервы по клеточке теряли свою дееспособность, выставляя меня в свете настоящей истерички. Слез не было, но дрожь пробивала всё тело, и остановить её было не в моих силах. Я была в недоумении от того, настолько худо моё состояние, но почему? Следующий вопрос, оставшийся без ответа. Я уверена точно, это не из-за Харвила, пусть и он тоже заставлял меня нервничать. Скорее смена «климата», со спокойного и размеренного в непостоянный, сжигающий в агонии беспокойства, заставляла меня быть такой странной. Не знаю, сколько времени прошло с начала моих самобичеваний, но глаза начинали медленно закрываться, застилаясь пеленой дрёмы. Я уже погрузилась в сон, когда по комнате эхом разнеслась мелодия звонка. — Келли, что-то определённо не так, — раздался жутко нервный голос, когда я, даже не глядя, приняла вызов, — Его ещ… — голос оборвался, послышался рваный вдох, — Ещё нет. Что-то случилось! Хар не любит задер… — звонившая закашлялась, явно давясь слезами, — Задерживаться у отца. Женское лепетание было едва разборчиво. От страха девушка глотала по половине слов, но всё же из неясных отрывков можно было легко сложить полную картину, если знать утреннее событие. Я глубоко вдохнула воздух, задерживая его подольше в легких, и, в конце концов, удержав свою голову холодной, выдохнула и ответила Мадлен. — Мэдди, родная, успокойся, — охрипшая от сонливости отвечаю ей, — Ещё не так много времени, Харвил скоро приедет. — Много, Келли! — она запаниковала ещё больше, — Восемь вечера уже… Восемь? Как восемь? Я ненадолго отвлеклась от её речи и, наконец, раскрыв глаза, посмотрела вокруг. Всё было настолько темным, что очертания мебели были почти невидимы, сливаясь со всей картиной в единый квадрат Малевича. Когда меня понемногу сморил сон, было ещё совсем светло, и, по ощущениям, я спала всего-ничего, около получаса максимум, но в реальности, как оказалось, почти четыре часа. — …Он двенадцать часов назад уехал, — наконец, вникла я в её речь, — Что ему так долго делать у отца? Они едва могут высидеть рядом двадцать минут! Мне не хотелось переживать вновь, когда я только успокоилась, но и оставить в таком состоянии подругу не могла. — Ложись спать, Мэд, — предлагаю, — Тебе нужно отдохнуть. Твой брат вполне самостоятелен, чтобы разрулить какую-либо непредвиденную ситуацию. К тому же, не факт, что что-то случилось. Возможно, они, наконец, заговорили, как родственники? Она так тяжело вздохнула, будто бы почувствовала на груди невероятную тяжесть, давящую настолько сильно, что весь кислород под настойчивым давлением покинул лёгкие. Я словно чувствовала, как в её темноволосой голове роиться тысячи сомнений, но она сдалась. — Хорошо, доброй ночи, — прощается Мадлен, — Завтра заеду. Она отключилась, а я всё так же не имея желания встать с постели, вновь провалилась в сон. Спала я беспокойно, сновидения обрушивались потоками возможной, а от того ужасающей, действительности. Портреты Харвила, влипшего в самые ужасные неприятности, сменяли один другой и заставляли меня просыпаться от страха. Последний сон был самым кошмарным. Я раскрыла глаза, пугаясь его, как раз по звону будильника. Неохотно встаю и плетусь в ванную. Разбинтовываю тело, корчась от ран на пальцах, которые появились после первого пользования ручкой, и ложусь в тёплую воду. Она приятно щиплет раненую кожу, расслабляя её, и избавляет меня от всех посторонних мыслей. Утренние процедуры — определённо лучшее начало дня. Когда вода становится почти холодной и начинает морозить конечности, я покидаю ванную и, обвязав всё тело новыми слоями марли, надеваю первое, что попалось на глаза. Телефон звонит почти сразу после того, как я натянула на себя последний элемент одежды. — Доброе утро, Мэд, — отвечаю. — Я подъехала, — по её голосу было понятно, что у неё утро добрым не выдалось, а судя по ощутимой через трубку сонливости, ночь тоже. Решив не медлить, я выбегаю из дому, по дороге захватив для перекуса наскоро приготовленный бутерброд. Персиковый «Купер» по-детски рыча, ожидал у ворот. Когда я, наконец, почувствовала под собой мягкую кожу автомобильного сидения, Мадлен тронулась. — Тай снова не придет в школу? — спрашиваю я, когда обнаруживаю, что мы вновь в салоне вдвоём. Она стала ещё напряженней и угрюмей. Казалось, что вот-вот над ней должна появиться грозовая туча и пролить на неё сто фунтов дождевой воды. — Они оба пропали и молчат, когда я звоню. Я больше не стала ничего спрашивать, уверенная в том, что ещё одно слово — и истерика будет обеспечена, обрекая наши жизни на автокатастрофу. Мэд молчала до самого конца пути, но стоило ей припарковать свой «Мини», она тут же обречённо вздохнула, оповещая этим жестом о скором начале своей тирады. — Келли, что-то точно не так. Я чувствую это, поэтому даже не думай говорить обратное, — отрезает девушка, — Их обоих не было вчера, и уж точно не будет сегодня. Мне нужно найти этих двоих. Она вся засверкала надеждой, глядя на меня. В её глазах стояли слезы, но мольба, взываемая ко мне, не давала им сорваться вниз и создать на щеках мокрые жгучие дорожки. Мэд надеялась на помощь, всем своим видом показывая, что не выдержит всего напора в одиночку и скорее всего на полпути к цели слетит с катушек, устроив тотальный разгром всего и вся. — Умоляю, помоги мне, Келли, — её взгляд напоминал тот самый легендарный взгляд кота в сапогах, от чего сердце оттаивало, желая помочь ей, но… Прогулять школу было серьёзной угрозой моему и так подорванному авторитету перед отцом. Звонок мисс Бейли о моём пропуске являлся ничем иным, как возобновлением моего пожизненного заключения в стены собственного дома, и это было последним, чего я хотела. Но я невероятно переживала за состояние подруги и просто не могла упустить шанс узнать немного больше о Харвиле. Пусть это и будет отчаянный импульсивный поступок, из-за которого я вновь лишусь свободы, но я обязана помочь Мэд в её беде. — Куда нам нужно? Было хорошо заметно, как по телу подруги разлилось облегчение. Гримаса боли сменилась удовлетворительной улыбкой. — В Фрогэнд к отцу, — отвечает мне, — По курсу дела разберёмся, куда дальше, — она заводит заглушенный мотор и выезжает с парковки, — Правда ехать придётся около двух часов. На всё про всё у нас было шесть учебных часов, поэтому волноваться не приходилось. Если родители узнают, я и так лишусь всего, что стало дорого. Ну, а если повезёт оставить этот проступок незамеченным, то приеду домой как раз в положенное время. Атмосфера в машине стала чуть менее напряжённой. Подруга, предчувствуя скорую разгадку всей этой неразберихи, слегка успокоилась. Весёлая музыка какой-то местной радиостанции, льющаяся из магнитолы, приободряла, делая поездку в разы легче, но молчание, однако, угнетать не перестало. — Зачем он вообще поехал к мистеру Канеллу? — нарушила я тишину, в душе молясь, чтобы этот вопрос не ухудшил едва приподнявшееся настроение Мадлен. — Папа сказал, что у него какая-то важная новость, и попросил приехать кого-нибудь из нас, — она уже не хмурилась так сильно, как раньше, только лицо по-прежнему оставалось серьёзным, — Я хотела поехать с Харом, как чувствовала, что что-то пойдёт не так, но он убедил меня, что кому-то нужно обязательно быть в школе. Мы снова замолчали. В течении следующего часа в такт известным композициям всплывали тысячи вопросов. Где? Что? Как? Почему? Но, как и всегда, ни одного ответа. Эти вопросы беспощадно вгрызались в мозг, терзая его и не давая покоя, и только по истечению этого самого часа я решилась задать один, наиболее интересующий меня. — Почему вы живете отдельно от отца? Она не нахмурилась, как я ожидала. Даже не повела бровью, словно это что-то такое, с чем она достаточно давно свыклась. Но ответа не было уже несколько минут. — Мы родились в конце их с мамой истории любви, поэтому особенно желанными для папы не были, — наконец, говорит она. Но это не утолило мой интерес, наоборот подогревая в голове новую порцию вопросов. — То есть он ушёл после вашего рождения? — Нет, — будто вспомнив что-то плохое, Мэд поморщилась, — Вытерпел и ушёл, в качестве подарка, на наше десятилетие. Меня неожиданно пробрала ненависть к мистеру Канеллу. Самое бесчеловечное, что когда-либо можно было совершить — это бросить собственных детей в разгар их праздника. Возможно, я начинаю понемногу понимать это вечное безразличие в глазах Харвила, и сейчас, как никогда, я сострадаю его безэмоциональному настрою, вместо того, чтобы раздражаться. — Больше не спрашивай о нашем прошлом, — просит подруга, — Я обещала, что всё расскажет мой брат, но сама рассказала часть всей истории. Она — не самое страшное из всего, что было, поэтому я позволила тебе узнать её от меня, но всё остальное тебе скажет он. После этой реплики, я не решилась больше о чём-то говорить, и весь оставшийся путь мы ехали под тихий вокал, сопровождающийся вечно меняющейся минусовкой. Проезжая по улицам незнакомого города, я впитывала в себя роскошные виды, которых нет в Эйнфорде. Величественные дома больше походили на музеи, нежели на чьи-то резиденции. У ворот каждого в обязательном порядке размещались небольшие клумбы с цветами, сверкающими палитрой разных оттенков. Вскоре мы подъехали к похожему дому, отличающемуся разве что только более современным видом. Стоило мотору утихнуть, я тут же почувствовала энергетику Мэд, молниеносно сменяющуюся на прежний лад. Аура вокруг неё снова царила напряжённая. — Пойдём, — скомандовала она, — Назад пути нет, а я всё ещё хочу знать, где Хар. Она вышла из машины, призывая идти за ней, что я покорно и сделала. Ворота, первым делом попавшие под прицел глаз, возвышались на добрые два ярда, открывая виду только второй этаж дома. Попасть внутрь, из-за этого барьера, казалось невыполнимой задачей, но Канелл спокойно подошла к видеозвонку и нажала на кнопку. Уже через несколько секунд из динамика послышался грубый мужской голос. — Мадлен? — едва заметно удивился человек, — Какого чёрта ты тут, а не в школе? И кто это с тобой? — голос стал ещё грубее, — Вы с братом нарушаете все мои правила. Я же просил не таскать сюда дружков и подружек. Девушка тяжело вздохнула, сгибая ладони в кулаки так сильно, что потом непременно останутся следы от ногтей. — Открой. Харвил не появляется дома второй день. — Он — парень молодой, мало ли куда мог пойти выпустить пар, — беспечно отвечает её отец. — Папа, открой. Мужчина ничего не сказал, но ворота, отъезжающие в правую сторону, говорили всё за него. Мы проходим по выложенной плитке между рядами великолепных садовых растений и поднимаемся на крыльцо, где нас уже ждал статный и довольно молодо выглядящий для своего возраста мужчина. Он удостоил нас взглядом, мерцающим давно знакомым безразличием, и недовольно произнёс: — Чего ты хочешь, Мадлен? — Что произошло между вами, когда он пришёл? — не медля, спросила она. Её отец, как и она сама несколько минут назад, сжал кулаки. — Мы со Стейси хотим уехать на месяц в Нью-Йорк, отметить её беременность. Именно поэтому я и попросил приехать ко мне, чтобы сказать об этом и отдать сразу деньги, — гаркнул он, — А твой неадекватный близнец полез с кулаками, разгромил мой дом и обвинил меня в том, что я не смог воспитать вас, и тем более не смогу воспитать третьего. Мэд горько усмехнулась и оценивающе прошлась глазами по фигуре отца, как бы выискивая наличие изменений, но, кажется, такового не нашла и рассмеялась. Не веселым и заразительным смехом, а наполненным отчаянием и болью. — Должна признать, что он прав, — оскалилась девушка, — Пойдём, Келли, больше здесь ловить нечего. Развернувшись, мы ушли в обратном направлении и уселись в «Купер», наблюдая, как ворота медленно закрываются. Мэд обессилено уронила голову на руль, вздыхая так тяжело, будто задыхается, но, подняв её обратно, размеренно произносит, глядя на меня пустым взглядом: — Теперь понимаю, почему он пропал. Но всё ещё не пойму — куда. На миг вспыхнуло воспоминание о нашем с Харвилом заточении в инвентарной. Тогда он упоминал какой-то бойцовский клуб. Если он был так зол — а это было именно так, потому что близнецы Канеллы уже ненавидели неродившегося ребёнка — что разгромил отцовский дом, он бы непременно направился туда, но говорить об этом подруге вовсе не хотелось. Для начала, я обещала Хару молчать, а закончим тем, что тревожить её ещё сильнее не было никакого желания. — Нужно найти Тая и расспросить его, — заявляет Мэд после минутного молчания. Это было довольно хорошей идеей. Мне не придётся скрепя сердце говорить ей что-либо, нарушая обещание, но я понимала, что для сегодняшнего визита осталось слишком мало времени. — Давай подождём до завтра? — предлагаю ей, — Не так много времени у нас до конца уроков. Заедем к нему завтра перед школой. — Хорошо. Она удивительно легко согласилась, и, заведя мотор, сдала назад. Повернув вбок, выехала на асфальт и погнала по трассе домой.