Земная любовь

Молодой опричничек, ух, лиха головушка! Служит батюшке царю, да не за корысть! Грозен царь и грозны слуги… Чёрный конь у того опричника, ух, как ворона крыло! (Павел Смеян «Опричник»; из рок-оперы «Слово и Дело»)

Не столь много дней прошло после того, как белобрысый Никита сын Иванов впервые блуда с Федорой царской на пиру государевом вкусил, — как велел Иоанн Васильевич Фёдору с речами милостивыми к одному из опальных бояр ехать. Боярин тот не из первых князей был, и в измене царь его никогда не подозревал — иначе не только опалу бы не снял, но и в живых бы не оставил. А только случилось однажды Ивану Васильевичу пригласить боярина к своему столу, да велел он Фёдору гостю дорогому чашу вина заморского поднести. А уж давно все ведали, что кому царь через кравчего своего чашу с вином жалует — через одну в чаши те яд подмешан. И не ведаешь никогда, милостью отличил тебя государь али извести порешил — пока чашу свою не осушишь. Не держал Иоанн на боярина того зла, и в чаше, что Фёдор ему с поклоном поднёс, яду не было. А только боярин всегда был трусоват, а на сей раз вовсе затрясся, как листок на осине, белее снега стал, чашу, что Фёдор держал, оттолкнул даже (капли вина Басманову на рукав пролились), да молвил, заикаясь, что не смеет принять милости государевой. Фёдор после даже подумывал: трус-то трус, а ведь чашу оттолкнуть не убоялся. Вот и суди теперь, кто трус, а кто храбрец. Осерчал, ясное дело, Иван Васильевич: как так, посмел боярин угощение его отвергнуть, да ещё и у всех на глазах? Кликнул стражников, велел боярина прочь вывести, да чтоб впредь на глаза не показывался, ежели головы лишиться не хочет. Фёдор смеялся потом вместе с прочими опричниками: кабы боярин опальный теперь со страху-то не помер. Поди, сидит у себя в тереме, дрожит да гостей с саблями наголо ждёт. Могло случиться и так, да случилось иначе. Гневлив бывал Иоанн, но бывал и отходчив; вот и на сей раз некоторое время спустя призвал он к себе Фёдора да с усмешкою добродушной велел ехать к злосчастному боярину и передать, что милует его государь. — Как думаешь, Федька, — спросил, продолжая улыбаться, — не казнить же его за то, что труслив, как заяц? Фёдор хоть на пиру тогда и разозлился, когда боярин чашу в его руке оттолкнул да вино на рукав кафтана шёлкового выплеснулось, но сейчас смерти опальнику тоже не желал. И впрямь, не помышлял боярин оскорбить ни его, ни государя, а только за жизнь свою убоялся — так нешто и впрямь за трусость его оной жизни лишать? — Не казнить, государь, — сказал вслух. — Простишь его, труса несчастного, так все тебя за милосердие и великодушие восхвалять будут. И заяц этот трусливый в первую очередь. — Вот и я так мыслю, — кивнул Иоанн. — Стало быть, ты к нему и поезжай. Возьми себе товарища, кого знаешь, да ещё человек десять в отряд. Да расскажешь потом, хорошо ли боярин опричников моих привечает. Поклонился Фёдор в пояс, руку царю поцеловал — да порешил в помощники взять себе Никиту, а прочих десять человек вместе с ним и набрать. Никита даром что медведь из лесу, даром что забавляться-потешаться пустой кровью не любит, а отряды водить ему быстро давать стали, простая братия его слушается… А впрочем, за то и заценили Никиту опричные воеводы и сам царь, что богатства он, судя по всему, и впрямь не искал, да не лютовал попусту, пытаясь это после царским позволением прикрыть. Даже девок крестьянских не тягал. А на Фёдора-то всё посматривал… Да и Фёдору сладко становилось, когда вспоминал, как под Никитой распластанный на пиру лежал. Выделил его из прочих. Иначе с ним было, чем с другими. И тянуло что-то в груди — как прежде тянуло, кажется, только при мыслях о государе… Что ж, с добрым товарищем да с верным отрядом весело будет верхом проехаться, в дороге проветриться, в гостях в доме боярском побывать. А коли боярин не приветит послов государевых как полагается, так можно будет и иное веселье учинить. Кровавое. Никита, конечно, крови лишней не любит, но и это к добру. Будет кому в случае чего присмотреть, чтобы простые опричники чересчур не лютовали. А то на себя в этом деле Фёдор надежды мало имеет — бывает, что тоже в угаре кровавом себя забывает. На девок, конечно, не лезет, но вот саблей зазря полоснуть и он может. Прав ты, царь-батюшка, все мы грешники окаянные… Но и не ты ли нас такими сотворил? До крови лютыми, одного тебя да Господа чтящими? Не ты ли меня к блуду приохотил, да уже и не только с собой… Отбросил Фёдор те мысли. Так и до измены недолго додуматься. А измена на уме — почитай что измена на деле. Сам же так всегда царю говорит. …Боярин, когда всадники в чёрных опричных кафтанах к нему в ворота постучались, и впрямь бледен вышел, да дрожал вновь как осиновый лист. Усмехаясь, провозгласил Фёдор громко, что милует его царь и великий князь всея Руси Иоанн Васильевич, — и тогда уж у боярина и румянец на щёки вернулся, и кликнул гостей дорогих в дом, сказал, что будет хлебом-солью почтевать. На угощение да приём жаловаться оказалось грех — и подумал Фёдор, что государь от него о боярине только хорошее услышит. Чего ж, и впрямь, зазря лютовать? Тех десятерых, что в отряде с ними были, отдельно почтевали, а их с Никитой хозяин с хозяйкой самолично угощали. Боярыня, видать, такая же трусиха была, как муж её, — как чашу гостям подносила, чаша та в её руках так и дрожала. Фёдор, дурачась, расцеловал её за угощение в обе щеки, белые да мягкие, — а она от такого приветствия, вместо того, чтобы пуще испугаться, разрумянилась да дрожать перестала. А что — опричник молодой да пригожий поди красивее мужа-то показался. Может, и пожалела на миг, что с добром к ним гости явились, а не с нею же потешиться. Знал Фёдор, что красив; знал, что невольно любуются им и мужики, и бабы. Как всегда, вились у него в этот вечер смоляными кольцами кудри по плечам широким, с опричным кафтаном цветом сливаясь; и щёки от вина, хозяином да хозяйкою подливаемого, разрумянились, и в ушах те золотые серьги-кольца сверкали, что вроде и не бабьи, а только ещё по юности девки шутили, что он в них на разбойника пригожего похож али на корабела заморского. И перстни на пальцах его сверкали, государем подаренные да не хуже, чем у самого государя; и пальцы, перстнями теми унизанные, белы как сахар, не хуже, чем у боярыни этой. На ладонях вот только мозоли от сабли да тетивы, но за блеском перстней многоцветных и мозолей тех не видать… Никита, конечно, тоже молод да пригож. Но немудрено, что боярыня холёная, дебелая не на него, а на писаного красавца Басманова загляделась. Когда уж порядком поели да выпили, младший сынок боярский, осмелев, к столу подбежал. К Никите на колени залез, а к Фёдору потянулся руку с перстнями потрогать — видать, каменьев сияние заворожило. Басманов засмеялся, снял один из перстней, бросил мальцу. Сказал: сам носи али невесте подаришь, когда вырастешь. Хорошо нас привечает отец твой, это тебе за его ласку. А и пусть знают, что не только пожарища оставляют после себя опричники царские! После ужина доброго разместил их боярин на постой. Фёдору с Никитой, как предводителям отряда, отдельная комната досталась — кабы не лучшая в доме, кабы и вовсе не хозяйская спальня. Ну и добро. Может, и труслив боярин оказался, да не дурак. Знает, как посланцев государевых встречать-привечать полагается. И наступила ночь глубокая, и остались они с Никитой в спальне одни. Кровать одна на двоих — широкая, правда, хоть и троим впору разместиться. Может, и впрямь хозяйская спальня. Раздевается Никита до исподних портков и рубахи, а сам на Басманова не глядеть старается. Ох, Никитушка, не можешь ты пиров царских забыть, как в тело моё белое вонзался да как я под тобою стонал… Разделся и Фёдор. Совсем разделся, одна рубаха на нём осталась — расхристанная, расшнурованная, едва чресла да срам прикрывающая. Спросил охрипшим голосом: — Хочешь?.. Никита, на краю постели сидевший, вздрогнул. Поднял голову, взглянул; глаза потемнели, будто небо предгрозовое, во взоре страсть и будто мука скрытая… — В гостях ведь, — и тоже голос у него хрипло звучит. Усмехнулся Фёдор с беспечностью своею обычной. — И что с того, что в гостях? Коли хозяин наш чего услышит, так может, научится хоть хозяйку свою ублажать так, чтоб она на опричников заезжих не засматривалась. — И в гостях, и не на пиру царском, — уже твёрже молвит Никита. — Тебя государь только на пирах другим отдаёт? Али и так позволяет? Бросилась Фёдору краска в лицо. — Гнева царского, стало быть, боишься? Али мною брезгуешь? Али вовсе не хочешь? Что не хочешь, не ври, не слепой я, вижу, как ты на меня смотришь… — Федя… Вроде как привстать хотел Никита, да опустился снова на кровать. И смотрит с болью — и со страстью тоже. — Не боюсь я ничего, — совсем тихо сказал. — И не брезгую. Я… Подошёл Фёдор к Никите вплотную. Положил руки на плечи, склонился, заглянул в глаза. Коль встанет Никита, так выше его ростом будет, хоть и чуть пониже государя, а так можно и сверху вниз глянуть… — Никитушка, — пропало бесстыдство обычное из голоса Басманова, тоже тихо он заговорил, и хоть и не знал об этом, но похож на себя прежнего стал — того юного, почти невинного отрока, которого пять лет назад отец его Алексей царю на ложе отдал. — Ты думаешь, я всегда таким, как сейчас, был… девкою непотребной? Думаешь… Обхватил его Никита за пояс, дёрнул к себе. То ли обнять в утешение хотел, то ли что — но Фёдор оказался уже у него на коленях, устроился верхом, шею руками обвил. Портки никитины кожей голой ощущаются, в паху от этого сильнее тянет… — А государь позволяет, — сказал, лицо к лицу Никиты приблизив. — Это прежде у него было — что моё, то моё… никому на меня лишний раз глянуть бы не дал… А теперь — любо ему, что его Федору и другие пользуют. Иным всё стало ныне… и я иной… а с тобой будто прежний совсем, будто тот, что когда-то с государем был… меня ведь отец мой ему будто девицу невинную отдал… Затих Фёдор. Кончились слова, не знает, что ещё сказать. Смотрит только Никите в лицо да дышит неглубоко и часто. Будто зверь пойманный — но готовый не убежать, а довериться.