Земная любовь

Одолей меня, у людей меня отними, Утоли меня, удали меня, обними. Рану тяжкую в белом пламени поднеси, Яму выдолби, душу выними и спаси. Горем выдели, солью выряди, ослепи, Морем выведи, кровью вымоли, искупи. В воскресение, в утро синее повстречай. Где, спроси меня, скука зимняя и печаль? (Елена Фролова и Дмитрий Строцев «Одолей меня, у людей отними…»)

Молчит Никита. Шепчет Фёдор свою исповедь краткую, честную, горечь в ней стылая вдруг звенит. Всколыхнул что-то. Смолк, только глаза поблёскивают, отражают рыжеватые тени свечи, что хозяйка возле кровати оставила. Новёхонькую принесла, не пожалела, долго бы ей гореть… Протянул руку Никита, загасил фитилёк пальцами, растёр серую струйку дыма. Федька в темноте тяжелее будто стал, жарче. Дурманом полночным обвивается, дрожит сильнее. Дёрнулся, когда ладони Никиты под рубаху нырнули, ягодицы да бёдра облапили, поясницу приласкали, бока, спину гибкую, когда уста завладели устами. — Не знаю. Не знаю, каким ты был, Феденька… А только теперь забыть тебя не получается. Басманов всхлипнул что-то, прильнул крепче, елозит голым задом по коленям Никиты, манкий, доступный, огнь чистый — а всё-таки другой. И страсть по-иному струится, и удержу ей нет. Федька почти скулит, когда второй опричник начинает целовать его шею, плечи, сминает, комкает исподнюю рубаху, не соображая, то ли спустить её, то ли задрать. — Не получается, слышишь, Федя?.. Так и думаю о тебе… день и ночь, не уходишь ни на миг… — наконец Никита стаскивает с Басманова рубаху через голову, кажется, надорвав. Замирает, оглядывает обнажённого. В темноте не так много рассмотришь, а только видит теперь Никита руками да устами зорче глаз, не жалеет, что свечу загасил, на пиру царском куда как больше света было, а нешто зрел он тогда более, нежели сейчас?.. Кладёт ладони на федькину грудь, соски комочками твёрдыми под пальцами. Ведёт рукой вниз, к животу тёплому, к паху в чёрных — он помнит — завитках. Федька дышит сбивчиво и часто, но не торопит — для него тоже сейчас всё иначе. Никита сгребает его в охапку странно мягко, голого, тонкого, прижимается губами за ухом. — Хоть разглядеть тебя теперь… — шепчет. Странно беззащитным ощущает себя Фёдор перед Никитою. Беззащитнее много, чем миг назад, когда горела свеча, когда соблазнял, сам без портков на колени залез… А сейчас — будто и впрямь почти прежний. Будто не побывали на теле его по воле государевой руки всей опричной братии, что на пиры царские допущена, да внутри — уды их же да семя. — Разглядывай, Никитушка, — откликается Басманов таким же тихим шёпотом, льнёт в жаркой темноте, сам горячий, стройный, гибкий; жаждущий не токмо утоления похоти телесной — хотя поначалу только о ней помышлял. — Разглядывай, бери, нынче весь твой… ничьи взоры не мешают, никто своего черёда не ждёт… Не мешает им нынче даже и царский взор. А и то Фёдору любо — хоть и о том прежде не мыслил. Забирается и он ладонями Никите под рубаху, гладит широкую грудь с мягкой порослью — бледно-золотистой, как и волосы, видел в бане да и на пиру, да когда на подворье с саблями упражнялись. Трогает большими пальцами соски, трёт, вновь устами к устам тянется. Лицом о короткую мягкую бороду трётся. Ох и любо с тобою, Никитушка, и не знал, что так будет… — И разгляжу, всего разгляжу… Вся ночь у нас впереди, Феденька… счастье нежданное… — последнее молвит Никита совсем уж тихо, почти беззвучно, будто мысли невзначай вырвались. Фёдор еле расслышал — а всё ж таки расслышал. Руки Басманова тёплые, тонкие у Никиты на груди, вздрагивают пальцы, всё им дозволено, а робеют. Никита накрывает их своими, целует кончики, согревает сердцевинки ладоней. Басманов дышит часто и изумлённо. Не привык ты к такому, видать… Али отвыкнуть успел. Притягивает Никита Фёдора ближе, гладит плечи, бока, бёдра, целует уста крепко, так, что воздух кончается. Федька оплёл его руками, ёрзает, трётся плотью о живот, постанывает. — Жаркий ты, Федька… будто печка натопленная… и жар твой не позабыть… — голос Никиты хриплый, и страстию полон, и зачарованностью, будто птица диковинная в его руках. Щекотят лицо, шею смоляные кудри, бегут искры огненные, хмель крепкий от поцелуев. Никита опускает руку, обхватывает свою плоть, соединяет с федькиной, ласкает, как единую, медленно, тягуче. Вглядывается в темноте в лицо охнувшего Басманова, тот губы кусает, но взгляд не отводит, тоже смотрит, только дрожит крупно. Касается Никита свободной ладонью его щеки, Федька жмурится, льнёт к ней губами. Бьются крылья лебединые в груди у Басманова, тесно им, тесно и жарко, как прежде с государем Иваном Васильевичем бывало… Да не то ныне, примялись давно крылья, захватали их руки братьев-опричников, и любо было государю на действо сие глядеть. А сам царь хоть и по сей день ласков бывает, а не столь уже часто, и гнев его да подозрения вспышки на Фёдора порой падают, хоть быстро и угасают… не то ныне, не то, и любит он государя, нельзя не любить, и страсть меж ними осталась, а только не разворачиваются более в груди крылья… Да и как им развернуться? Намокли перья лебединые от крови боярской да холопской. Каменьями драгоценными их, окровавленные, придавило. И сам же государь придавил, и на пирах круговою чашей пустил, а и ему, видно, тоже после всего не то. А по первости ведь думал Фёдор — и впрямь по новой их страсть после пиров срамных вспыхнула… Но страсть-то, может, и вспыхнула. И любовь осталась, никуда той любви не деться. А и крылья примятые да изломанные как прежде не расправить. Кровь с них не отмыть. А сейчас ласкает его Никита, и будто чист Фёдор как прежде. Будто ничего не было. Будто — может, царь и приголубил, и ласкам срамным обучил, да не было на пирах круговой чаши и руки-крылья в крови не вымокли… И — одни они с Никитой сейчас. Никого подле нет, никто взором жадным не смотрит. Таинство. Уединение. Единство… Целует Фёдор никитину ладонь, широкую, шершавую, мозоли на ней ещё допрежь того появились, как саблю в руки взял. Губами щекочет, кончиком языка касается, всхлипывает от наслаждения, когда вторая никитина рука по обоим их стволам вновь и вновь проходится, друг к другу их прижимая. Цепляется за плечи — широкие, любо за них держаться, — коленями бёдра сжимает. А ведь мыслил я, Никитушка, что просто развлечёмся мы с тобою… Не говорит Фёдор этих слов вслух, льнёт только сильнее к Никите да снова его руку целует. Губами по ладони на запястье спускается, на внутреннюю сторону, где жилы бьются. — Хорошо, что не позабыл, — шепчет в темноте, Никите в руку. — И я не позабыл… как с тобою… не так было с тобой, как с иными… — Не так… не так, понял я… — эхом откликается Никита. — Почувствовал тогда ещё, да ведь чужой ты был, царский… даже и на пиру том… — прижимается крепко губами к губам Фёдора, рука ласкать продолжает обоих. «А теперь чей ты, Федюша?..» Не произносит те слова, но будто текут они с дыханием в горло Басманова, влекутся стоном. Несколько раз ещё проводит Никита ладонью по удам их соединённым, потом выпускает, обхватывает Федьку, спину гибкую растирает, бока, грудь огладил. Не уследил Басманов, как быстро увлажнённые пальцы скользнули меж ягодиц, обвели, потёрли срамное колечко, протолкнулись внутрь — тогда только отозвался глухим нетерпеливым вскриком. Никита заглушил — пригнул кучерявую голову за загривок к своему плечу, прижался губами. — Тише, тише, родимый… горлица ты моя ясная… скучал по тебе, во сне видел… — поцелуи Никиты, пылкие да колючие из-за бороды, впечатываются в белые плечи, ворошат чёрные кудри, Фёдор льнёт к нему, трётся, сам насаживается на пальцы, скулит, тычется губами в шею, как тёленок ласковый. — Пьянишь пуще вина самого лучшего… да наливок наших поморских… — смеётся Никита хрипло и снова целует. — И ты пьянишь… ты тоже, Никитушка… как впервые я тебя на том пиру познал, так с тех пор и желал… тебя, тебя одного, не их всех… хоть и был ты тогда в череде прочих… Шепчет Басманов слова эти — всё более честные, искренние, самому себе нежданные. Не снился ему Никита по ночам, но — и впрямь иначе с ним было, нежели со всеми прочими на пиру царском… а что иначе — Фёдор и сам не ведает. Но — хотелось вновь, и не на пиру, не под взором огненным государевым, не тогда, когда другие опричники глазами пожирают, да руками лапают, да к полу али к столу прижимают… …Вдвоём хотелось. Наедине. Так, как прежде только с царём был. То, что сейчас, — царю не измена ли? То, что творит, — и пуще того слова, что молвит? Но — восстаёт в сердце что-то, чего прежде в нём никогда не было. Будто горечи стылой озерцо, будто обида на царя — хоть и знает Басманов, что не смеет обиду таить, что на всё государева воля, кому пожелает, тому Федору свою и отдаст, да и разве не любо самому Фёдору было то, что с ним на пирах творили? Но — стынет горькое озерцо на дне души. И хочется никиткиных рук, и поцелуев, и слов жарких, любовных. Его одного сейчас хочется. Прежним себя ощутить. Любимым. Для того, кому отдаётся, — единственным. Любимым… и — любящим?.. Не смеет Фёдор мысль свою крамольную до конца додумать. Обнимает Никиту за плечи широкие, рубаху расшнуровывает, помогает снять. Ёрзает, притирается к влажным от слюны пальцам, губы кусает, когда они глубже проникают, место срамное раскрывая. Так, Никитушка. Так. Готовь меня, только для себя сегодня готовь… Не удерживается Фёдор — шепчет слова эти в голос. И, будто самого себя заглушить пытаясь, вновь устами к устам тянется. — Не так… Я верно тогда и почуял, что иначе оно как-то… да уж думал: обманываю себя, то, что желается, за явь принимаю… Феденька… А выходит, не обманывался, — губы снова и снова ловят басмановы уста, пальцы растягивают жаркие мышцы. — И теперь — не снишься ты, не морок полночный одолел… — Никита вытаскивает пальцы, освобождается от рубахи, подхватывает Федьку, сгребает, без слов лишних усаживает на свою плоть, только вздох обоюдный слышится, дрожит в темноте боярской комнаты. Фёдор струится в его руках ночною рекой, бёдра трутся о бёдра, схватывает ладонями Никита кучерявую голову, гладит за ушами, поцелуями покрывает, ключицы острые нежит. Федька всхлипывает что-то неразборчивое, вскидывается на нём, опускается, ещё и ещё. — Птица ты ночная, Федька. Бесстыдная, желанная… коли раз тебя поймаешь, вовек не запамятуешь… Люб ты мне. Люб, слышишь?.. — Слышу… слышу, Никитушка, слышу… — всхлипывает Басманов при каждом толчке, держится за широкие плечи, глубоко да сладко вонзается в него никитин уд, целуют чужие губы — горячие, обветренные, — покалывает легонько борода. Думал потешиться, соблазнить, как на пирах государевых всех собой соблазнял, а оно вон как вышло… — Ты… ты тоже люб… тоже люб мне… правду говорю, не так просто… Ещё, и ещё, больно внутри и сладостно, и теснее хочется прижаться к Никите, пить его дыхание, от вина сладкое. Сказали, оба вслух молвили, вылетели слова, не поймать… Дальше-то что теперь?.. А, пусть будет как будет. Сегодня — их ночь. Их только. Их, опричная. И хозяева дома слова молвить не посмеют. Ни наутро, ни когда бы то ни было. Кому бы то ни было. Люб Никита ему, сам себе в том Фёдор признался, Никите сказав. И государя любит, не может он государя не любить… А только иное всё. С государем, с Никитой, с теми, кому на пирах отдавался да в лица им не смотрел. Со всеми — иное; а чем ныне иное, и сказать Фёдор не может. На пирах-то дело ясное. Поблудили да наутро и забыли — до следующего раза. К государю любовь — и любовь, и верность, и любовь та поначалу крылья лебединые подарила, а после начала пламенем изнутри сжигать. А сейчас тепло, и легко, и чисто, и не сгорать, а греться хочется. И будто вновь крылья лебединые за спиною. Под лопатками острыми, которые ладони широкие никитины гладят. — Весь твой нынче, — шепчет Фёдор Никите в уста, ладонями лицо его гладит. — Всего бери… Никитушка, любый мой… да, так… Сжать крепче бёдрами. Приподняться, вновь насадиться — по основание, так, чтобы стон глубокий с уст сорвался. И прижаться к Никите всем телом — крепче, ещё крепче. Так… — Верю, верю тебе, Федюша… — счастье нахлынуло нежданно, расплескалось как море полночное северное, в коем луна растворилась да звёзды блестят серебристыми брызгами. Как кудри вороные, в коих снежинки играют. Шумят волны, шумит кровь в жилах, губы признание сшепнули, всё переменилось. Схватил Никита Фёдора в охапку, к себе прижал. Тайна общая, запретная, опасная. Царский Фёдор, а нынче весь его, никитин, нынче его поцелуев жаждет, ему о любви смолвил. — Возьму… огнь ты мой… сердце согреваешь… лишь мой сейчас… — полнится комната приглушёнными стонами да шёпотом любовным, да звуками, когда плоть с плотью сходится, сталкивается. Никита оглаживает гибкое, отзывчивое тело, прижимается губами к влажному плечу, вострой косточке. — Всю ночь тебя любить буду… как на коня-то поутру взлезешь?.. — коротко смеётся Никита, прихватывает губами подбородок Фёдора, шепчет уже серьёзно. — А и надо будет, на руках тебя понесу… вот до самых ворот царских… — А понеси… — смеётся и Фёдор, вновь всхлипывает, до отказа насаженный на уд немалый, подставляется поцелуям, ласкам, гладит в ответ спину никитину, плечи, волосы. Мягкие, мягче, нежели думал, когда впервой увидал… — Понеси… в ещё одном сраме увидят Федору царскую, в каком уже только не видали… Мелькнуло вдруг на миг, опалило: а что царь бы сказал, коли б доведался, что спознались они нынче? На пирах — то на пирах, пред его, государевыми, очами… просто потешиться, позабавиться — и то ещё не измена, не грех, а вот речи любовные… И иное тут же мелькнуло. А не ты ли меня, царь-батюшка, на блуд общий отдал? И пусть будет как будет. Одним днём живём. И любим — тоже одним… Тепло в никитиных объятиях, плотью с ним слитым, — будто изнутри греешься. Тепло, хорошо, растекается тепло оное по жилам… — Люби, Никитушка, — выдыхает Фёдор Никите в уста, вновь своими к ним приникает, руками обвивает за шею. — Люби… всю ноченьку и люби… — Буду любить… до зорьки алой из рук не выпущу… — отзывается Никита. Укрывает их ночь пологом тёмным, даже звёзды в облаках прячет, лишь ненадолго выныривают они из одеял да перин небесных. Чисто они сейчас с Фёдором. Сливают воедино сердца удары да кожи жар. Басманов откидывает назад чернокудрую голову, губы кусает, глуша сладостный стон. И Никита вдруг подхватывает его, легко, в мгновение ока опрокинув спиной на постель хозяйскую, нависает сверху, так и не разъединивши тел ни на миг. Федька охает, изумление в глазах сменяется пламенем ещё большим, когда тяжесть второго опричника пластает его по чистой, прохладной простыни, и остаётся в ответ лишь оплести конечностями, губы разомкнуть под поцелуем глубоким, колючим да ласковым. — Горлица моя… Не чаял поймать, а выходит, поймал всё-таки?.. — Поймал… поймал, Никитушка, любый мой, поймал… — шепчет Фёдор в ответ, вновь гладит Никиту по спине, по плечам, по волосам светлым, мягким. Печёт внутри от сладостной боли — пронзил его Никита собою до самого нутра, и как же хорошо с ним… Чисто, впрямь чисто. Не блуд — любовь. Как по первости с государем было — да было давно, ныне и не упомнишь вовсе… — Поймал, — повторяет Фёдор, выше поднимает ноги, глубже принимает в себя Никиту, крепче обхватывает его, прижимает к себе. — Поймал… не выпускай… Хочется, чтоб и впрямь — не выпустил. Да выйдет ли?.. А, что об этом думать. Любить нужно. Пока любится. И потому закидывает Басманов голову, подставляясь поцелуям горячим, и весь любви отдаётся. — Не выпущу… ни за что теперь не выпущу… — медлит Никита, дабы вновь повторить обещание — как знать, кончится ночь, день белый над землёю займётся, воротятся они во дворец, воротится и Фёдор к царю. Быть может, лишь на пиру каком теперь свидятся. Но смотрит опричник в лицо запрокинутое, целует уста приоткрытые, жаркие, вбивается в тело податливое, зовущее, и знает — не станет более Фёдора на пиру брать, при всех да в очередь. Пусть гнев царский али небрежение на него падёт, а не станет. Не после нынешнего, не после того, как оба слова любви друг другу смолвили. Стонет Федька, когда Никита бёдрами по кругу ведет, в постель мягкую его вбивая. Пахла та постель чистотою да травами луговыми, с лета засушенными. А будет пахнуть страстию опричной… А всё одно чистотою. Пусть лишь они двое смогут это почуять. Никита колет бородой федькины ключицы, грудь, плечи, любит горячо, будто окуная в целебный источник, от которого пар подымается. Тяжёлый Никита, тяжёлый и горячий, и сильный, вбивается до самого нутра, стоны сладостные из груди исторгает… А и ласковый, целует, нежит, и не только в крови у Фёдора жар, горячо в груди, сердце в ней едва помещается, трепещет, будто лебедь крылами. Было по первости так с царём, да иначе стало, а и знал ли, что вновь трепет тот ощутить доведётся? Обнимает Басманов Никиту, привлекает ближе, ведёт ладонями по широкой спине, спускается на ягодицы, нажимает на них, крепче в себя вминая. Ещё, Никитушка, ещё, любый мой, всего ныне бери, насытиться тобою дай… Говорит это Фёдор вслух, шепчет в уста Никите, мотает головой по подушке, по наволочке льна чистого, кудри чёрные разметав. Смотрит Никите в лицо глазами синими — жадными, страстными. Со страстию смотрит — и с любовию… Никита целует его ресницы, чёрные, длинные. Мягкие они под губами, щекотятся, будто травинки малые перебираешь, и влажные, как росой окропленные. Смежил Федька веки, прижмурился под ласкою, а Никита перехватил его запястья, распластал на постели аки крылья птицы диковинной, ладонями в ладони скользнул, переплёл пальцы — и держит. Не власть свою утверждая, а давая понять силу чувств, что сердце теснят, страсть пылкую, единение крепкое. — Счастье ты, Федюша… счастье полночное… — сплавляются их тела вновь и вновь, простынь сбитая льнёт к влажной коже, гладят горло язык да губы, порождая приглушённые всхлипы, стоны желанные. — Твоё счастье… твоё, Никитушка, твоё ныне… Ныне. Что же сотворили они — ныне? Не токмо блудят ведь уже, не токмо страсти предаются… что же содеял он, Фёдор, Никиту наедине соблазнив, а ведь хотел только… Чего хотел? Только лишь страсть утолить? Нет. Тепла хотел. Того тепла, коего от царя уж давно не получает, да кое от Никиты исходит, в глазах его светится. Небом тем северным светится, о котором порой Никита среди опричников рассказывал. Вздрагивает Фёдор под Никитой, всхлипывает сладко — распластанный, горячий, отдающийся. Мотает головой, вновь под поцелуи подставляется, ногами оплетает, навстречу подаётся, удом к животу притираясь да Никиту в себя принимая. Не только телом, кажется, принимая — но и душой… — Моё… — вторит эхом Никита, шёпотом пряным. — Не чаял… а и надеялся… в глубине сердца было желанье загадано… чтоб с тобой нам — вот так, вдвоём лишь… Сбылось. Видишь, сбылось, Феденька… — крепко целует он Фёдора в губы, лицо руками обхватив, потом скользит вниз ладонью, проводит несколько раз по уду, ёрзнув пальцем большим по навершию. Федька вздрогнул, шибче прижался к телу никитиному, к руке ласкающей. — Погоди ещё, погоди… Ещё с тобой любиться хочу. Ты ведь тоже?.. Не пора ещё? — руки перешли на бока, от бёдер до подмышек пробежали да обратно воротились. — Нет… не пора, не пора… Снова мотается голова Фёдора, пряди смоляные по белизне подушки раскидывая. И руки он высоко над головою закидывает, подставляется Никите, ласкам его, ладоням широким да горячим. Хорошо-то как — будто допрежь и вовсе такого не было… А было ли? Было с царём — да было иначе. А что на пирах царских было и ещё, чай, будет — блуд то был да срам, и хоть телу и любо от него, а душе зато тошно, будто сажею её запятнали. — Сбылось, Никитушка, — выдыхает Басманов — и выгибается, сильнее к Никите телом прильнув, навстречу ему подаваясь, вновь глубоко в себя принимая. — Сбылось… я ведь… я ведь тоже с тобою одним хотел… после первого раза… чтобы не зрел никто… Уверял ведь себя, уверял ещё нынче вечером, что лишь потешиться хочет. Уверял — да почти что и уверил. А в сердце-то, в самой глубине его, — в сердце иное было. И сердце — его не обманешь. Даже если сам обмануться желаешь. — Хотел… я и чуял… да верить не решался, думал, мстится мне… будто ко мне тянешься, взгляд бросишь в другой раз… Царёв же ты был, Федюша, где уж мечтать шибко? — никитины руки держат под спину, подымают, полёт дают, будто крылья сильные. И ночь их в крылах своих сокрыла, укутала от взора людского да царского. Шёпот льнёт к шёпоту, неразделимы оба они нынче, не разберёшь, где чьи руки да ноги соединились. Ритм поспешается, и откликается на него Федор новыми всхлипами да стонами. Никита гладит его уд, мозолистыми пальцами обхватив, — то ласкает, то отпустит да бока вздрагивающие оглаживает. — Не мстилось… не мстилось, Никитушка… Ловит Фёдор устами уста никитины. Не говорит о том, что всё ещё царёв он. А царёв ли? С той поры, как сам сделал его царь чашею круговою, — царёв ли? Но не хочется об этом думать сейчас. И ни о чём ином — тоже не хочется. Ныне — вдвоём они только. И, верно, после сегодняшней ночи — не раз ещё вдвоём будут. И как да что оно сложится теперь — как Бог даст…