Трещит хрусталь

      «Неужели это то, о чем говорил Кайрус?» София вспомнила о предупреждении первого принца. Он однажды поведал ей об увиденном во сне. Сказал что-то странное, будто Астер ранит ее. Нет, точнее именно этого он не говорил, но об этом, как предположила София, шла речь. Кайрус в своем сне видел, как Астер держал ее на руках, пока она истекала кровью. Он попросил Софию опасаться пятого принца и стараться его избегать, что она и старалась делать все это время. Тогда София не могла понять, при каких обстоятельствах могло сбыться пророчество. Казалось, в худшем случае она разозлит Астера настолько сильно, что тот просто убьет ее. Однако в итоге этого не произошло, хотя идеальные для того обстоятельства уже были. У Астера было несколько причин убить Софию ранее и один раз он уже порывался это сделать. Но в итоге Астер не поднял на нее меч, не убил ее посредством магии — хотя это для него было куда более быстрым и легким способом, чем искать оружие и марать руки. Если и должен был быть момент, когда Астер мог убить ее, то он был упущен. Разве нет? София ошибочно полагала, что Кайрус предсказывал насильственные действия. Вещий сон сбылся. Но кто бы мог подумать, что сбудется он совершенно иначе? София действительно лежала в крови, действительно рядом был Астер. Он удержал ее руками, чтобы она не упала, а затем сел и уложил ее на свои колени, в тщетных попытках применить лечащую магию. Астер плакал и просил не терять сознание. В момент, когда очередной кошмар Кайруса сбылся, Астер кричал, проливая слезы из своих красивых, безумно красивых глаз.       «Я так люблю эти глаза», — думала София, позабыв об обидах. Даже сейчас, в последний момент Астер был рядом. И его глаза, которые заключили в себе всю ее любовь, были обращены к ее лицу.       «Ну разве это не романтично, умереть вот так?» Почему-то ей стало радостно и легко.       «Неужели мне придется с тобой проститься?» А затем горестно. — Софи!       «Зачем ты продолжаешь меня звать, если я рядом? Перестань… Ты же знаешь, что я все равно…» Ей хотелось в последний раз его утешить, сказать что-то вроде: «Я тебя прощаю», — чтобы он не корил себя за случившееся. В любом случае то было вопросом времени: день раньше, день позже — суть все равно не поменялась бы. В чем и была его вина, так это в том, что он не поверил ее словам и ускорил этот момент.       «Ах, мне не хотелось умирать у тебя на глазах. Именно этого я и боялась» Ей было невыносимо больно видеть его настолько страдающим из-за ее смерти, однако одновременно с этим приятно — и все же он дорожил ею несмотря на то, что все забыл. — Ас… — она попыталась обратиться к нему, но захлебнулась кровью. Боль обожгла изнутри, будто в горле, в легких и в животе загорелся костер. Астер громко вскрикнул, начал что-то командовать вошедшим. Но вскоре звуки начали заглушаться, крик Астера перестал резать уши, начал уходить под воду, а затем и вовсе начал звучать как-будто за стеклом. Все потеряло четкость и структурность, расплылось перед глазами, словно ее сознание утянули за сцену. Ее сделали сторонним наблюдателем.       «Будто… Будто я смотрю через экран» — Сцена тысячная, дубль первый, — рядом раздался знакомый ей голос. Долорес хихикнула. — Добро пожаловать, Софи, — она сомкнула ладони за спиной и потянулась вправо. Улыбалась впервые как реальный человек, не как жуткое ее подобие. София тут же обратила на это внимание. Как будто она смотрела на саму себя. Движения Долорес стали естественными, взгляд, осанка — все обратилось натуральным, перестало вызывать странные ощущения обмана и чувство страха. Девушка, что стояла перед ней сейчас, походила на ее близнеца и могла вызвать доверие. — Теперь твоя очередь страдать здесь, — продолжила Долорес и расправила руки, широко улыбнувшись. София осмотрелась лишь глазами, передвигаться по пространству она не стала. Почти пусто, но впереди целый коридор из светлых дверей. — Интересно, что там? — спросила Долорес и пошла в сторону коридора. В этом пространстве звук доносился одинаково, откуда бы Долорес ни говорила, как бы далеко она ни уходила — София слышала ее голос отчетливо, будто девушка продолжала находиться в шаге от нее. — Думаю, ты и сама все узнаешь. В конце концов, — Долорес положила ладонь на ручку одной из дверей в коридоре, но в итоге отпустила ее, — у тебя будет достаточно времени, чтобы все здесь изучить. Лицо, отлично знакомое чужеземке, улыбнулось, но София тут же заметила налет грусти и задумчивости на нем. Она не могла не понять это выражение, ведь видела его в отражении очень часто: когда долго раздумывал о будущем, когда вспоминала прошлое, когда размышляла о чем-то тягостном, чем не могла поделиться. — О! — но тут же это выражение пропало, словно его никогда и не было, словно оно могло только показаться Софии. Долорес отвлеклась от раздумий и указала на другую дверь. — Эта комната моя любимая! Тебе обязательно понравится! — Что ты имеешь ввиду? — спросила София с тревогой, кажется, начав догадываться, о чем шла речь. — Подожди… Я останусь здесь, в этом месте? В ответ многозначительная тишина. Долорес поджала губы и улыбнулась. — С тобой? — Мне хотелось бы тебя подразнить, но сегодня у меня хорошее настроение, поэтому я отвечу тебе как есть, — Долорес в мгновение ока оказалась позади Софии, положила свои ладони на ее плечо и пригнулась вперед. — Это клетка, в которой ты меня запирала все эти годы. Но пришло время платить по счетам. Я долго ждала этого момента. София не поняла, что имела ввиду Долорес. Разве София могла когда-либо запирать кого-то в этом месте.       «Разве этим пространством в межмирье не она сама управляет?» — Момента? Какого? — Когда мы с тобой поменяемся местами. София обернулась. — То есть?! — Ты, наконец, встретишься с теми воспоминаниями, которые спрятала в этом месте, а я, — девушка остановилась и произнесла: — О, Софи, только не завидуй, ведь так ты отнимаешь часть моих чувств, — хохот Долорес раздался с эхом, как будто пространство расширилось. — Я буду вершить месть. За себя, за тебя… За нас, Софи. Чужеземка слушала, бледнея от пугающих слов. Она догадалась — теперь ее тело займет Долорес. Быть на ее место — это то, чего фальшивка так сильно хотела. — Ты до сих пор не поняла, глупышка. Ты не поняла, кто я. Ты… Это существо пугало Софию больше всего на свете. Оно могло пребывать в отличном настроении, но уже через мгновение крушить все вокруг. В этот раз Долорес снова одолел приступ ярости, и ее лицо исказилось в странной гримасе. — Тупица. До сих пор думаешь, что я не человек?! Ты считаешь, что я не достойна существования! — фальшивка издала утробный крик. Пространство начало дрожать, будто ярость Долорес вызывала в нем землетрясение. София сделала несколько шагов назад и произнесла: — Что ты планируешь делать в моем теле? Зачем тебе все это? — О, так тебе все же интересно… Долорес успокоилась, и вместе с ее яростью утихло и землетрясение. — Я буду воплощать свою суть, Софи. Я буду медленно разрушать то, что тебе дорого, ломать — что ты усердно строила. А ты, — она указала пальцем в ее сторону, — будешь наблюдать и страдать. София сглотнула, но во рту пересохло. Угрозы вызвали мурашки по спине. От Долорес можно было ждать чего угодно. — Столкнись же с собой лицом к лицу и прими правду, Софи. *** Он кричал испуганно и истерично, как никогда до этого. Плакал, вопил, просил о помощи. Он ощутил себя беспомощным ребенком, не способным спасти родного человека. Ранее он не знал таких чувств, не знал истинного ужаса, не знал, насколько страшно терять самого любимого человека, видеть, как тот умирает на твоих руках. Астер не испытывал такого даже в детстве, когда он оставался совершенно один, а Ритаус уезжал из герцогства, не испытывал такого даже тогда, когда его бросала Кайла, сбегая от него как от монстра, не испытывал такой боли даже после смерти дедушки, оставшись в полном одиночестве, лишившись опеки. В нем что-то могло пошатнуться, но стойкая уверенность в собственных силах и завтрашнем дне не позволяли ему отчаяться. Он ведь главный герой, в конце концов. Эта уверенность ему кто-то привил. Кто же это был? Но в тот момент, когда веки Софии опустились, в нем что-то треснуло. Конструкция, которая была его внутренним стержнем, надломилась и рухнула. «Софи, пожалуйста, не оставляй меня!», — умолял он ее от всей души, попутно зовя на помощь, давал указания слугам принести исцеляющей воды и отыскать врача. В эти непозволительно долго тянущиеся минуты, перед его глазами пробежала вся жизнь. В его сознании происходил переворот, будто там проводили реконструкцию, будто чьей-то искусной рукой вшивали нитями новые элементы, добавляли недостающие пазлы, чтобы собрать полную картину. То, чего ему так долго не хватало. Наконец, это вернулось ему — воспоминания. Сознание Астера словно перегрузилось количеством поступающей информации. Он впал в состояние, в котором он видел очень длинный сон. *** Первое, что он вспомнил — это встревоженный женский голос, который он услышал за дверью. Этот голос принадлежал девушке, которую он впервые встретил в поместье графства Айджар. Такая странная, подозрительная, облаченная в причудливые — Астер бы не побоялся этого слова — тряпки. Они с ней встретились глазами и духи передали ему ее мысли — незнакомка знала его имя и была шокирована произошедшим. Сначала Астер хотел от нее избавиться, как от всякого подосланного императрицей Джулией шпиона. Все посторонние, кто знали секрет о его происхождении, должны были умереть. Она знала его настоящее имя, а значит — знала и его происхождение. Ритаус переживал, просил передать информацию о подозрительной девице дедушке, говорил: «Это зашло слишком далеко! Как посторонние смогли войти в личные покои! Это немыслимо». Но Астер не испугался этой незнакомки. На вид та была совершенно хилой и, более того, казалась ему простушкой, что быстро выдаст всю известную ей информацию. Встреча с ней вызвала в нем любопытство. Что это за человек? В жизни Астера ранее все было слишком скучно и блекло, слишком обыкновенно и стерильно — герцог обеспечил всем для безопасного существования. Но после встречи с Кайлой Веста что-то начало меняться, и это пробудило движение в его замученном скукой состоянии. В его голове проросли семена надежды: «Может, теперь уж что-то изменится?» Он планировал переговорить с девчонкой, а затем убить ее, но информация, которую он получил, и которая была в итоге подтверждена духами, изменила его планы. В сказанное, конечно, было сложно поверить. Больше походило на то, что местная сумасшедшая каким-то образом пробралась на территорию графского поместья. Однако нельзя было игнорировать тот факт, что ей известна его личность. Более того, она знала и о Кайле, той самой девушке, занявшей все его мысли в последние дни, той самой прекрасной рыцаре-спасительнице. Она знала о его спасительнице и убеждала, что сможет помочь им сблизится. Она озвучила его желания и своими словами стала той, кто будто имеет возможность эти желания воплотить. Может, она не обещала исполнить все его желания, словно прекрасная фея крестная, не все сразу, но одно… Одно могло быть осуществимо хотя бы в перспективе. Так неужели в его жизни разворачивается сюжет сказки?       «Господин, что вы решили? Вы оставите ее рядом с собой?» — спрашивали его духи. Они были встревожены не меньше Ритауса. Астер долго не думал. В чем проблема оставить девчонку? Из другого мира, сумасшедшая или шпионка — все это не важно. Важно лишь то, что она подарила ему надежду, она знает о той, кто ему нужен. — Можно понаблюдать за ней, а убить уже после, — ответил Астер. Если она будет полезной и поможет ему, как и обещала, в сближении с Кайлой, то пускай живет и развлекает его. Игрушка в виде живого человека куда лучше этих отвратительных бледных фарфоровых кукол, что ему дарит дедушка. Хотя девчонка уж больно их напоминает, чем иногда раздражает: блеклая и скучная, единственное, не разодетая в красивые платья. В итоге он решил повременить с ее убийством. Не сказать, что она была очень интересной. Простая девица, коих миллион, пускай даже не из мира сего. Ничем не примечательна, другое дело Кайла. Скорее Астеру было настолько скучно, что любое разнообразие и что-то «нестандартное» казалось интересным. Эту девушку звали София. Пришлось запомнить ее имя, чтобы было понятно, как обращаться в будущем. Простая, невзрачная особа, не слишком веселая, местами вела себя странно. То пугалась, то нервничала, то напрягалась, то тревожилась по пустякам… Вскоре это начало напрягать и его. Она могла бы быстро ему наскучить, и он бы передал информацию о ней герцогу, чтобы тот избавился от нее. Но моментами она преображалась, становилась веселой, местами даже слишком болтливой, совершала странные, нестандартные поступки, которые веселили его. И все же он решил ее оставить. Точных причин на то не было. Скорее просто не нашлось веских причин избавляться от нее. К тому же было в ней еще что-то такое, что его притягивало. Нет, это не было влечением или восторгом, его не тянуло к ней так же сильно, как, например, к Кайле. В нем не вспыхивал пожар от ее присутствия, от одного ее вида. Да и если ли вообще от такого вида у кого-то мог вспыхивать пожар. Но было в ней что-то такое необъяснимое, неощутимое, но словно обволакивающее его тело и душу целиком. Особенно сильно это непонятное «что-то» ощущалось, когда он смотрел в ее светло-карие глаза. И без того грустные они становились уж совсем печальные.       «Почему ты так на меня смотришь? — думал он. От этого взгляда становилось… Нет, не неприятно, но от него хотелось отделаться, потому что будто этот взгляд был осязаемым и причинял дискомфорт. — Ты что, хочешь пролезть под мою плоть и покопаться там?» Он чувствовал, к тому же ему сообщали духи — она относилась к нему как-то по-особенному. Когда она смотрела на него, то начинала чувствовать и печаль, и теплоту, и тревогу, и страх. Она думала о нем, переживала. Потом Астер, наконец, догадался, что же не так было с ее взглядом, что же не так было с ее поведением. Она не только его боялась, она еще и волновалась о нем. Для нее Астер Литхи Эльбаха почему-то был особенным. А он хотел быть хотя бы для кого-то особенным, он нуждался в человеке, который бы относился к нему так, пускай это и была девчонка, что стала ему прислуживать. Единственное, что ему в ней нравилось, это внимание, которым она могла его окружить, и вроде как даже ее не обнулены было заставлять как Ритауса, не сказать, что она проводила с ним время нехотя. Он чувствовал, что и ей было с ним интересно. Астер получал от нее внимание, которого ему так сильно не хватало. Это, оказывается, очень весело — проводить время с кем-то, кому на тебя не все равно, кто хочет играть с тобой, кто читает с тобой книги, ходит гулять… Наверное, это называется дружбой?       «Так Софи теперь мой друг?» — этот факт приносил приятный неоднозначный факт приносил море удовольствия. Так странно… Со временем они начали сближаться, постепенно и его отношение к ней начало меняться. Иногда рядом с ней он ощущал трепет. Когда она обнимала его, когда говорила, что восторгается им. Ему было все равно, что у нее за прошлое, откуда она к нему явилась, что за тревога и сожаления гложут ее по сей день, чего она хочет на самом деле. Ему хотелось пользоваться ее вниманием, ее особым к нему отношением, столь лестным для его эгоцентричной тщеславной личности, ведь Софи стала его человеком, относилась по-доброму только к нему, во всем этом мире могла довериться только ему. Она как будто была его собственностью. По крайней мере, в нем крепли эти собственнические чувства, вместе с тем они ослепляли его, ибо он начинал принимать все то, что она ему дает, за должное. Наконец-то у него появится такой человек. Это просто то, что должно было у него появиться за годы одиночества. Это ему награда за то, что он был оставлен всеми и заперт в поместье, за то, что ему не позволили выйти в мир, за то, что у него не оказалось к шестнадцати годам друзей. Впрочем, Ритаус, конечно, на такие недовольства намекал на свою персону, но Астер злился, отворачивал голову и говорил: «Мы кузены! Это не считается!» А София — совсем другое дело. Ее к нему не посылал дедушка. Они сумели выстроить, если не абсолютно нормальные обычные взаимоотношения, но хотя бы к ним приближенные, не столь фальшивые. Она могла с ним спорить, веселиться, она выражала недовольство и опасения, делилась с ним сокровенным — пускай он не был способен это оценить, его уровень эмпатии был крайне низок, поэтому сопереживал он ей крайне редко — плакала рядом с ним. Она была более чем настоящей, и общение с ней было самым настоящим среди этого искусственного окружения, где люди делали вид, что он женщина, а ему приходилось играть роль Астель Айджар. А затем… Затем что-то начало меняться. Не в Софии, она то оставалась прежней. Начало меняться его отношение к ней. Он, кажется, начал попадать в капкан близких связей с людьми — привязанность.       «Странно, почему я чувствую, что что-то во мне меняется?» — спросил Астер, пребывая в смятении. Была поздняя ночь, а он все продолжал прокручивать события дня и сгорал от нетерпения, чтобы начать новый день. Ему нетерпеливо встретиться с этой девушкой вновь.       «Возможно, это просто из-за того, что вы долго общаетесь. Люди обычно начинают привязываться друг к другу в ходе длительного общения. Это естественный процесс. Ничего необычного», — духи уверяли Астера, что София не стала какой-то другой или особенной в один миг, в ней не началось преображение. Да, это просто побочный эффект от общения. Ничего более. Хотя у него же ранее были разные слуги, с которыми он проводил много времени, которые тоже с ним общались и ухаживали за ним, которые, к слову, тоже к нему привязывались. Но он к ним — никогда. Поэтому, когда в один из дней они почему-то «исчезали» из его поля зрения, он даже не тосковал по ним. Их место никогда не пустовало, приходили другие, точно такие же слуги. Посторонние люди, которые не вызывали в нем никаких чувств. Что есть они, что их нет — все одно. Словно они массовка. В итоге то так и оказалось, наверное. Раз он по словам Софии главный герой. Но почему она то начала вызывать у него… А что вызывать?       «Наверное, это из-за того, что я для нее главный герой. Это сделало и ее какой-то другой с моих глазах. Она стала для меня человеком, для которого я — главный герой» Она раздувала его эго. Им просто управляло тщеславие. Это не могло быть что-то особенно… Или все же могло. Как бы он ни пытался отмахнуться от этих изменений в своих чувствах, а те все продолжали происходить, и все новые и новые — они переполняли его, прилипая к его сердцу. Он начал замечать, какая она бывает разная. И волосы, у нее очень красивые, длинные, шелковистые волосы.       «Даже у Кайлы не такие», — однажды подумал он и тут же одернул себя. Как он мог позволить себе такую мысль? Сравнивать Кайлу и Софи, при том уничижать этим не вторую. Но и оттолкнуть эту негодницу, что посеяла в нем раздор и смятение, он не мог. Она стала ему как будто жизненно необходима, словно он ею дышал, как воздухом. Шли месяцы, затем прошел год. Они прошли друг с другом множество событий. Их связь все крепла, его странные чувства росли, но продолжали остаться неясными. И все продолжали крутиться мысли о Кайле, но с течением времени те стали больше как повторяющая, слишком заевшая мелодия, что начала звучать слишком громко, напоминая о себе: «Обрати уже на меня внимание!» Мелодия, ранее казавшаяся самой великолепной, начала вызывать тревогу. Будто кто-то все шептал ему: «Кайла Веста, мне нужна Кайла Веста. Я должен заполучить Кайлу во что бы то ни стало. Мы должны быть вместе». И однажды он больше не смог терпеть и решил воплотить странную, слишком торопливую задумку в жизнь. Раз Кайла избегает его, значит, и после Академии она уедет куда-то очень далеко, и они так и не могут познакомиться в реальной жизни. Так нельзя. Не проще ли тогда просто взять и привести Кайлу в герцогство Литхи? Они, наконец, познакомятся, он расскажет ей о себе, она поведает ему ту правду, которую он о ней уже знает — о, а он знает о ней очень, очень многое — и они будут проводить время так же весело, как он проводит сейчас с Софи. Софи… Как будто прозвучала фальшивая нота в композиции. Что-то лишнее, что нужно вычеркнуть, чтобы этой ошибки более не произошло. Но он не может. Рука не поднимается, дрожит, останавливается, и все его существо этому противится, хотя странный внутренний голос кричит: «Мне же нужна только Кайла Веста! Это она моя главная героиня!» Софи — просто его краткая слабость. Он боится одиночества, которое непременно его настигнет, если она исчезнет сейчас. Тогда, конечно, чтобы не стать от нее слишком зависимым, нужно поскорее привести Кайлу. Тогда он перестанет нуждаться в Софии и все встанет на свои места. Астер полагал, что будет крушение построенного образа Софи. Как только он сравнит ее с Кайлой, убедится, что она просто была для него временной заменой. Как только он сблизится с Кайлой, София станет ему не нужна, так как помощь в сближении с Кайлой было не условием для ее пребывания рядом с ним. Он не убьет ее, нет. Больше этот вопрос не стоял.       «Тогда вы изгоните ее из герцогства?» — уточняли любопытные духи. Им всегда были интересны планы их фаворита. — Изгнать? — Астер задумался. — Нет… Я… Не вижу смысла этого делать? Зачем? Он не был готов избавляться от нее, как ребенку, которому хотелось оставить две понравившиеся куклы сразу. — Софи может быть рядом с нами как подруга. Не думаю, что Кайла будет против. А если она будет ревновать, разве так даже не лучше? — он хихикнул тогда, подумав об этом. Ему было неприятно узнать, что у Софии были другие планы. Она хотела оставить его и вернуться в свой родной мир. Когда он услышал об этом, его сердце упало от шока. А когда он увидел, что ее предлагаемая перспектива «жить втроем» не впечатлила, сердце тонко и слабо заныло. Эта девушка стала частью его жизни. Тяжело было представить, что она исчезнет в будущем. Отпустить ее… В ее родной мир? Он солгал ей, что сможет это сделать, потому что ему казалось, если она захочет, если ничего не ее будет держать, она исчезнет. Однажды он видел это. Момент, когда она начала испаряться, словно рассеиваться в воздухе. Он решил обмануть ее, чтобы поселить в ней надежду, дать определенную цель ее пребыванию рядом с ним.       «Я рядом с Кайлой, так почему… Почему я продолжаю думать о Софи?» Когда он заполучил Кайлу, все запуталось только сильнее. Ничего не расставилось по своим местам. Вот она, объект его вожделения, прямо перед ним, но почему-то все его тревоги были о другой. «Куда Софи собирается идти? Что Софи делает? В безопасности ли она?» — он продолжал вспоминать о ней, хотя не должен был, когда рядом с ним была Кайла. К тому же, когда он начинал задумывать при Кайле о Софии, его словно ударяло по голове чем-то тяжелым, и в голову кто-то запихивал имя главной героини. Астер начал ловить себя на мысли: «Это странно. Как будто мне просто навязывают любовь к Кайле», — после чего стал сопротивляться влиянию неизвестной силы. Но та с каждым днем становилась все могущественнее, она давила на него, оставаясь неосязаемой и таким образом недосягаемой для него. Как будто он боролся с собственными мыслями, растворяющимися в густеющем дыме. Когда до него дошла информация, что Софи пыталась убить Кайлу, в нем поднялась убийственная сила, напоминающая ярость. Наверное, при правильном раскладе Астер должен был пойти расправляться с угрозой жизни его «главной героини», однако нынешний он, продолжающий сопротивляться собственным первым реакциям, ничего против делать не стал, пересилил себя, чтобы успокоиться. Астер вспомнил тот день, и как он вошел в комнату чужеземки, уже контролируя себя, с четкой убежденностью, что простит ее, даже если случившееся окажется ее виной. А когда встретился с ней снова… Он не знал, как простить себя, однако волнение за Софию перевесило волнение за Кайлу, ту, что была отравлена в его доме, ту, на чью жизнь покушались. Он тревожился о состоянии Софии, чувствовал, что что-то упускает в этой вечной одержимости похищенной. Хотя сейчас у него возникал встречный вопрос: «Разве волноваться за Софию должно быть чем-то постыдным?» Действительно, было ли волнение за нее чем-то требующим прощения, было ли это чем-то неправильным. Ведь дело касалось его Софи, что провела с ним долгое время, что тоже могла быть в опасности, если убийца бродил где-то в поместье. Тогда, конечно, у Астера не было достаточно времени, чтобы поразмышлять на эту тему. Он не мог разобраться в собственных чувствах, а в это же время события набирали оборот и становились неподвластными его воле. Астеру пришлось принимать на себя последствия собственных импульсивных решений. Он полностью осознал свои настоящие чувства только тогда, когда София встала под ружье разъяренного герцога. В тот момент Астер понял, что полюбил эту отчаянную девчонку, готовую умереть, чтобы покрыть его поступки. И все из-за какого-то чувства вины за его ранение. Он разозлился, схватил ее, уволок за собой в закрытую комнату, которую прятал от чужих глаз. Он хотел запрятать там и Софи. Он полюбил ее, даже не испытывая влюбленности, полюбил сильнее, чем мог предположить. Как это возможно? Как у нее это получилось? Почему он не понял этого сразу, прежде, чем все дошло до этого? В искушающей темноте он хотел сорвать одежду с ее хрупкого тела, которое она не ценила, и искусать его, словно зверь. Открывшиеся глаза на собственные чувства были ослеплены гневом на девушку, посмевшую так распоряжаться жизнью, что должна была принадлежать ему. Как и ее тело, как и ее чувства — все это должно было оставаться в сохранности и ломаться лишь в угоду его желаниям. Он почти перестал сдерживать все ранее сдерживаемое к ней, почти сотворил нечто ужасное. Когда Астер пришел в себя, он сам побоялся этой своей стороны, которая была способна изувечить тело Софии, а затем снова вылечить, сломать, чтобы собрать заново, по частям. Девушку, что нагло начала занимать его мысли с первого своего появления, а затем стала править ими, отчего-то он хотел наказать ее, ведь она влюбила его в себя и, сама того не подозревая, скинула с пьедестала ту, что должна была быть его «главной героиней». София заняла роль возлюбленной, но решила так небрежно распорядится своей жизнью? Он был счастлив, взволнован и испуган одновременно — впервые в жизни он любит человека полностью взаимно, впервые в жизни ему уделяли внимание, отдавали свою любовь и заботу в полном размере. Так счастлив, что не мог привыкнуть к этому, к новому своему укладу жизни и начать принимать любовь, что вручается ему свободно и открыто, а не отнимать ее силой. Ему не приходилось выжимать из Софи чувства и обещания. о, это страшно, это действительно страшно — насколько человек может быстро привыкнуть к хорошему. Страшен был факт человеческой жадности. Астер боялся, потому что привык слишком быстро и захотел большего. Но что, если это было ловушкой от судьбы? Этот великий дар могут легко и хладнокровно у него отнять, так же быстро, как и вручили его. И он начал забывать, тогда это началось, просто он не уловил этого вовремя. Что-то шло не так, он чувствовал это. В страхе и отчаянии он хотел цепляться за Софи и умолять ее не оставлять. Что-то не так. Почему-то навязчивые тревожные мысли его не покидали.       «Может, мне нужно поскорее ее привязать к себе? Если мы станем мужем и женой, может, тогда она не исчезнет?» У него были планы, светлые и хорошие: взять Софи в жены, отправиться с ней куда-нибудь далеко, подальше от этой Империи, убедить Софию забыть о его «предначертанном пути императора», заставить духов перестать просить о том же, что и Софи, и просто жить… До тех пор, пока в нем не иссякнет подозрение. А когда он убедится в стабильности своего счастья, он сделает все, чего только Софи не потребует. Захочет быть женой императора? Он станет императором и сделает ее своей императрицей. Захочет обзавестись детьми? Он уступит немного места в ее сердце для одного или двух членов семьи. Захочет вернуться в собственный мир? Он бросит все и отправится в неизведанное, главное, чтобы вместе с ней. Только пускай обнимает, пускай смотрит на него как на героя, пускай улыбается, пускай в ее глазах горят искорки, пускай касается его и шепчет нежные слова, растворяющиеся в сумеречной любви.       «Я люблю Софи. Я так люблю Софи» *** Впервые Астер о чем-то жалел столь сильно. Однажды у него спросили, не хотел бы он что-то изменить в своем прошлом. У него не было чего-то такого, что сподвигло бы его менять свою нынешнюю жизнь, пускай и не удовлетворяющую его до конца. У него не было сожалений или особенный стремлений. Даже своих умерших родственников он увидеть не хотел. В нем не было беспокойства, к своему прошлому он относился беспристрастно. Чего ему менять? Ничего толком и не приходило на ум. А он не из тех людей, что привыкли тешить себя несбыточными сценариями «что было бы, если…». Однако сейчас он бы хотел все изменить, все переписать, зачеркнуть, стереть, начать с чистого листа, чтобы все было правильно, без совершенных ошибок. Ранее за ошибки он себя не корил, он не убивался из-за прошлых неудач. Но эти… были слишком велики. С того дня, когда он очнулся без памяти. Стереть бы все с того проклятого дня, когда он чуть не придушил Софию. Он вспомнил, как грубо отбросил девичье тело в сторону, когда не сумел лишить его жизни. Раздражался от плача, что сдавливал сердце в тиски. Он не помнил ее и не понимал, почему в его спальне оказалась незнакомая женщина. Просто ушел с полным сумбуром в голове, пока ставшая ему незнакомой, Софи плакала и умоляла не оставлять. Вернуться бы, обнять, уверить, что он никогда ее не бросит. Но тогда он забыл о ней на два года. Он жалел, что был к ней так холоден в первое время, что был к ней жесток дальше.       «Ты плакала, Софи» Сейчас он вспомнил, как ранил ее своими действиями.       «Ты слишком часто плакала» Из-за него. Сейчас бы отвратить те события, сплошь наполненные ошибками, и изменить ее мнение о себе. И разве может он себя хоть как-то оправдать потерянными воспоминаниями? Это же была все та же Софи, а он… Он же вновь полюбил ее. Как трус оборонялся от признания, словно то стало бы его поражением, убеждал себя, что все было лишь влечением к коварной женщине. Но как он мог пытаться отыскать в ее светло-карих глазах коварство? Он зачем-то долго издевался над ней, продолжал заставлять играть с ним в эту игру, хотя мог закончить все с самого начала. Только потому, что в нем было это странное предубеждение - она фрейлина императрицы. Слишком долго присматривался, запутывался, слишком долго подозревал. И прикрывался Кайлой, чуть что продолжал играть роль влюбленного принца. Его раздражала эта напускная холодность, он хотел пробить воздвигнутую Софией стену, заставить ее снять маску чопорной фрейлины, но делал это путем подлым. Он поступал с ней некрасиво, но решил не исправляться. Испортил впечатление о себе и злился. Хотел заставить ее проиграть и принять его силу, будто это могло заставить ее восхититься. Он пытался показать ей, насколько слаба ее госпожа, как велик фарс придворной жизни, хотел, чтобы София устала от всего и примкнула к нему, прибежала, попросила спасти ее. Он хотел добиться от нее признания, но каким-то дурацким путем. И видел же, что делает только хуже, что она опасается, что она начинает даже... Даже местами бояться, когда он выходит из себя и становится опасным даже для нее. Но зачем-то продолжал гнуть свою линию. Стереть все. Как ему стыдно. Это не исправить никакими извинениями, не сгладить никакими уверениями об исправлении. К черту трон, к черту политические игры. Перед ним стояла девушка, чье внимание заставляло его сердце трепетать. Астер возненавидел себя, потому что вспомнил обещания, которые давал ей, и вспомнил, как заставлял ее плакать и хрипеть от боли, мучиться от тяжких мыслей и одиночества. *** — Пожалуйста, поспи немного. Кайла вышла из тени и подошла к Астеру. Она хотела положить свою руку на его спину, чтобы подбодрить, но юный император, казавшийся ранее поникшей статуей, перехватил ее запястье, не позволив этого сделать, а затем оттолкну ладонь. — Кто разрешил тебе войти в императорские покои? — недовольно поинтересовался он сиплым голосом. — Астер, ты не пил и не ел весь день. От того, что ты сидишь здесь несколько дней, София быстрее не проснется. — Замолчи, — шикнул Литхи скорее от отчаяния и горечи, а не из желания ее заткнуть. Ему было просто неприятно слышать эти глупые наставления от очередного бесполезного человека, что переживает о нем, но ничем не может ему помочь, ничем не может помочь его Софи, слабой, увядшей Софи. Зачем Кайла пришла к нему, если не могла заставить Софи открыть глаза, отмереть, выдать хоть какие-то признаки жизни? Бледная, она продолжала лежать и не двигалась уже четвертые сутки, как будто это было уже бездыханное тело, красивое бездыханное тело. Когда эти страхи начинали заползать в голову как мерзкие жуки заползают под одежду, он резко тянулся проверить ее пульс. — Астер, — маркиза обратилась к нему очень мягко, присела на корточки, чтобы он, продолжающий сидеть с опущенным взглядом, увидел ее хотя бы боковым зрением, — она бы сейчас очень о тебе волновалась. Если тебе станет плохо, ты не сможешь ей помочь, когда она очнется. «Когда она очнется», — от этих слов в нем что-то надорвалось. Почему-то он уже не был убежден в том, что Софи очнется. Он смотрел на нее и не мог разглядеть в этом бледном личике хоть намек на жизнь. Каждый раз он прокручивал в голове их последний разговор. Этого бы не случилось, если бы он не давил на нее, если бы он послушал бы ее, если бы он услышал ее. Как он мог быть к ней таким жестоким, как мог так относиться к ней? Отсутствие воспоминаний не могло, нет, точно не могло его оправдать. Ведь София драгоценна, ее не должны ломать, даже он не имел права этого делать. Его объедали сожаления и страхи, а он и не сопротивлялся, лишь думал, не отнимут ли у него Софию в наказание.       «Не оставляй меня, прошу тебя, — он трепетно прислонял свое лицо к ее холодной ладони и молил ее. — Иначе зачем мне жить в мире, где не будет тебя? Ты явилась передо мной и все изменила. Разве ты можешь меня оставить, Софи?» — Эм, Астер, — с неловкостью обратились к нему Кайла, — не плачь, ладно?       «Ритаус сказал мне убедить его отдохнуть, но он не объяснял мне, как успокаивать императора» — Она очнется? — спросил Астер с наивностью ребенка. — Она ведь очнется, Кайла? Как будто Веста была его матерью, что знала ответы на все вопросы. — Да, конечно! — поспешила убеждать его она, поднялась и начала поднимать юношу. — Ну давай же, пойдем. Ты явно уже на пределе. Тебе нужно отдохнуть. Твоя нервная система не выдерживает, видишь? — Пускай она меня ненавидит… Даже если она попросит меня исчезнуть из ее жизни навсегда. Я буду готов на все… Если только она очнется.       «О черт, только не это. Он сейчас будет рыдать на моем плече до утра?» — Она обязательно очнется. Давай, пойдем… — Я никуда не пойду, я буду лежать с ней. — Нет, тебе нельзя, Астер! Мысль о том, что Астер будет лежать с почти мертвым человеком в обнимку, заставила Кайлу поежиться, это выглядело жутко, если не вовсе мерзко, даже в ее голове. Кайла решила отвлечься и представить обратное: что, если бы София пришла в сознание? Представился образ недовольной наложницы, желающей отвязаться от навязчивого воздыхателя, что не может оставить ее в покое даже тогда, когда она в откровенно плохом состоянии. — Софии бы не понравилось это! — выпалила Веста. — Она бы не хотела, чтобы ты был с ней. Она, наверное, обижена и не желает тебя видеть, — Кайла начала говорить так, будто София была в полной здравии, хотя применительно к ней люди начали употреблять слова в прошедшем времени, имея ввиду то, что наложница императора когда-то была, но теперь она, скорее всего, мертва. — Может, она не очнется, пока ты рядом? Астер поднялся с места сам, продолжая смотреть на девушку без сознания.       «Сработало!» — возликовала Кайла, а затем поспешила отвести юного императора прочь из проклятых покоев, пока тот не успел передумать. *** — Ваше Величество, беда! — служанка бежала слишком быстро, а потому не успела остановиться и влетела в дверь. — Госпожа Сильвиайм исчезла из собственных покоев! Я вышла поменять постельное белье, а как вернулась — ее уже нет. Астер встал из-за стола и открыл портал. Он оказался в самой отдаленной части сада, где еще велись работы по расширению, еще подготавливали участок земли под ландшафтный дизайн. Так пусто и некрасиво.       «Как она так быстро добралась до этого места?» — задались вопросом духи. Но Астеру не было до этого дела. Он был вне себя от счастья. Софи, живая, стояла перед ним. Он позвал ее осевшим голосом надрывно и испуганно. Он боялся ее реакции, ему было совестно сейчас звать ее, появляться у нее на глазах. Но иначе он тоже не мог — попросту сошел бы с ума от переживаний. Девушка обернулась. Она была слишком легко одета для такой погоды. Даже ему стало немного зябко. — Софи! На ее лице очень медленно растянулась довольная улыбка. И только сейчас Астер заметил, что одна деталь в образе его Софи изменилась — глаза ее были черные. И если очи являлись зеркалом души, то у нее души не было — в глазах бездонная тьма и пустота, поглощающая как воронка.