Около шестнадцати

Эта неделя выдалась не то, что, тяжело, а изнурительно для новичков и младшеклассников, не привыкших ещё к коротким, пятичасовым снам. Однако даже то, что она подходила к концу, не радовало этих самых учеников академии, поскольку все знали: это лишь два дня передышки, которые пролетят незаметно, а из-за возможности наконец отоспаться будут до невозможного коротки. Старшеклассники, которые учились здесь давно, даже изредка подшучивали над недавно прибывшими, когда в пятницу кто-нибудь засыпал во время урока или в столовой, за что в итоге получал выговор или громкое замечание учителя. И как бы стыдно не было в итоге, со сном нужно было привыкнуть бороться, покупая кофе вместо запрещенных энергетиков. Сигме едва удалось избежать этого вчера, на уроке алгебры. Когда он чувствовал, что, опустив руку, уронит голову и не сможет встать, юноша всеми силами заставил себя слушать глубокий голос сенсея и старался не отсчитывать каждую минуту до звонка, которые, к тому же, текли ужасно медленно. Еле как доплетясь до спальни, Сигма вместо того, чтобы идти на дополнительные заснул прямо в комнате. Не помнится, когда дневной сон казался таким нужным и приятным! Ужин был благополучно пропущен, как и домашнее задание — первое, о чём он вспомнил с ужасом, когда проснулся в пять утра, проспав перед этим 12 с половиной часов. Ему повезло лишь в том, что он додумался уйти в медицинский кабинет и медсестра, увидев его, выписала справку на один день больничного, который Сигма, вопреки её распоряжениям, провёл за столом, обставленным учебниками. Необходимо было наверстать упущенное и как можно скорее. Это было вполне в его духе — провести целый выходной в уроках: он привык к такому ещё со времён начальных классов, когда математика не давалась от слова совсем. Был четверг, —что Сигма впервые заметил, когда уже кончились уроки, а возможно, и дополнительные, а он только поднял голову от конспектов и с помутившимися от долгого чтения глазами сфокусировался на календаре, висевшем над стойкой приема книг. Все время, что он сидел, он не думал о еде, как и об остальном, не думал о приближающихся выходных, и вспомнил об этом уже у себя, когда за чернотой в окне он видел только свое полупрозрачное отражение, а также их комнату. Его сосед — Ацуши — спал. С тех пор, как Кенджи переехал, он взял привычку засыпать рано, чтобы не страдать от поздних разговоров нового сожителя, и вставал раньше, как только в комнате станет видно хоть что-то, чтобы продолжить учиться. Гоголь же возвращался поздно, почти перед отбоем, а то и позже в сопровождении дежурных. Он ложился не сразу, а если и лежал в кровати, то заводил разговор и болтал до тех пор, пока не замечал, что потерял слушателя. Сегодня он пришел ещё позднее, чем обычно, и проблема была в том, что именно сегодня Сигма изменил собственному расписанию и с фонариком, укрывшись с головой под одеялом, в который раз просматривал выданные книги. Ему оставалось ещё две, которые он должен был осилить до следующей пятницы. Надо сказать, в этом он тоже не был одинок: приближался первый (для него лично) экзамен, последний перед полугодовым, и, хотя не самый важный, но он слышал, что новичкам лучше не заваливать первый тест, «на это очень обращают внимание». Несмотря на то, что школа получала огромные деньги с воспитанников, поскольку не предоставляла ни возможности бесплатного обучения, ни скидки, правила и требования оставались на самом высоком уровне: ученикам, что не набирали достаточное количество баллов два раза подряд, необходимо было покинуть академию, безо всяких исключений. Случаи были не регулярны, но повторялись: кому-то просто не везло с вариантом, другому не хватало времени на подготовку, и в какой-то день чье-то место в классе оказывалось пустым. Сигма делал все для того, чтобы подробное не случилось с ним (хотя, по правде, он рассчитывал на высокую оценку, которая могла бы послужить огромным плюсом в его рейтинге). Гоголь застал его именно за этими мыслями, громко ввалившись в комнату около десяти, и выглядел так, будто бежал от кого-то.  — Сигма-кун! Я думал, ты уже… Сигма тут же прижал палец к губам, кивнув в сторону спящего соседа, и прибывший зажал рот ладонью.  — Сигма-кун, почему ты не спишь? — громким шепотом продолжил он, доставая из шкафа пижамные штаны и рубашку. Сигма пожал плечами и посмотрел на часы.  — Мне нужно было отработать вчерашнее. Потом он не обратил внимания, как хлопнула дверь, — Гоголь вернулся из душа, — полностью поглощённый физикой, едва почувствовал, как тот забрался рядом и внимательно стал смотреть в его сторону, но не в учебник, а на сосредоточенное лицо Сигмы, на пятна, синевшие под покрасневшими глазами, что, бегая по строчкам, почти не моргали. Он ещё больше сумел оценить, как сильно они нуждались в сне или хотя бы в отдыхе, когда Сигма повернул голову в его сторону. — Не пора ли Сигме-куну лечь спать, м? Но тот отрицательно покачал головой, шепча «ещё чуть-чуть», хотя упоминания о сне хватило, чтобы его потянуло на долгий зевок. — Нет, нет, это был неверный ответ, — сказал Гоголь, вытаскивая учебник из слабо удерживавших пальцев. Сигма хоть и хотел в начале запротестовать, их силы сейчас значительно отличались. — Давай-давай, не то опять проспишь завтрак… И обед… Подожди, что-то я тебя не видел сегодня. Когда ты был в столовой последний раз? Сигме отчего-то стало так неловко признаваться, — вроде бы, это не должно было стать причиной его осуждения: он сидит за уроками постоянно. — Эм, я был на вчерашнем обеде, так что это не страшно, я точно не просплю. — Тогда планы меняются, — Гоголь сдёрнул одеяло с ног друга, — ты ляжешь спать, как только мы вернёмся. Теперь твоя задача — обуться. — Зачем? — Сигма искренне не понимал, к чему такая просьба. Он продолжил сидеть на кровати, наблюдая, как Гоголь возится со шнурками. «Почему ты ещё сидишь?» — донеслось до Сигмы с его стороны. — А куда мы идём? — Конечно же за едой для моего безответственного друга, — Гоголь вышел из маленького коридора с парой кроссовок, в которых Сигма занимался. Это нельзя было назвать оскорблением, тем более что сказано было в мягчайшей форме, однако такая характеристика несколько напрягла того, в чей адрес была обращена. Но спорить по ее поводу у Сигмы не было никакого желания, хотя в иной раз он бы начал. — Но здесь нет магазина. — Разумеется. — Ты же имел в виду столовую? Разве она работает сейчас? — Столовая не работает, это само собой. Но закрыта она только для тех, кому нет необходимости туда идти. И в который раз его непрямолинейность добавляла объяснению сглаженности. — Ты предлагаешь просто пробраться туда? Неужели Гоголь думал, что Сигма пойдёт на это? Одна мысль, что его, ещё не освоившегося и не прошедшего свою первую ступень экзаменации, завтра могут с позором отправить из школы, ужасала. Он прекрасно помнил, как предупреждал директор, и Сигма был уверен, что новичку даже в голову не придет решиться на такое. Теперь он попал под уговоры своего одноклассника, предлагавшего идти чуть ли не в директорскую, чтобы сдать себя. Если их поймают прямо рядом с корпусом, это будет полбеды: их отстранят, но не выгонят. — Тогда уже лучше сразу к директору. Гоголь засмеялся с его замечания. Ему однозначно пришлось по вкусу, как воспринял новенький его предложение, и он захотел повторить с ним все те вещи, которые приходили в голову. Вот уж интересно, какая реакция будет написана на его лице, когда Гоголь расскажет о всех своих нарушениях устава. Ему самому это не доставляло ничего, кроме удовольствия: он не знал этого же чувства страха перед каждой безумной идеей, потому что не думал о том, что за тем последует, а тем более о внутришкольных наказаниях. — Я успокою тебя, — начал он, смеясь, — что б ты знал, я делаю это не в первый раз. — Все равно. Исключено. Мне будет неприятно, если придется выбыть из-за экзаменов, но ещё хуже попасться охране. Завтра нас представят всей школе, а послезавтра нас уже завтра не будет тут. Но его друг, отойдя от приступа смеха, был готов вот-вот пережить ещё один. Он обожал новичков! — Ты такой смешной! Ну и почему ты так уверен, что нас поймают? С чего это, м? — Я думаю, ты знаешь, что эта школа охраняется в два раза сильнее, чем любая другая. Камеры постоянно стоят даже в классах, а в корпусных коридорах их тем более по две на каждый квадратный метр. Хорошо, — вздохнул он, — нам удастся дойти до школы, в чём я опять же сомневаюсь, а дальше? — Дальше мы возьмём еды из кухни и благополучно вернёмся назад, чтобы поесть. Здесь же все очевидно. Гоголь говорил так уверенно и беззаботно, словно приравнивая эту прогулку к ежедневному походу до школы. Ведь, если судить только по его словам, оно так и выходило, а доводы друга только показывали его скучную натуру. — Мне кажется, что ты просто хочешь прогуляться и не можешь подождать до утра. Я ни слова не сказал, что хочу есть. В любом случае, очень по-детски. — Пусть даже так, — протянул Гоголь, — хотя нет, причина в том, что ты не ел. Да. Ну и, если говорить чисто о моих желаниях, то я хочу провести тебе экскурсию по школе! — Ночью? — Именно, — ответил он нетерпеливо и жадно, — эта роль всегда доставалась дежурным, несмотря на то что я больше всех люблю новичков. Такое странное признание не столько объясняло его стремление вытащить Сигму из корпуса, сколько вводило того в замешательство. Тогда юноша решил использовать свой последний шанс добиться хоть одного весомого против. — Где твоя гарантия, что завтра меня не исключат? — этой фразой он вызвал удивление на лице Гоголя, — Мне не нужны просто подбадривания. — Раз такое дело, то я возьму на себя ответственность за это. — Да ну? — Сигма недоверчиво покосился, — Полностью? — Абсолютно и целиком. Если что, все сделал я. — И обещание было скреплено рукой, приложенной к месту, где находилось сердце. Сигма, хоть и не особо верил с силу слов друга, чертой которого все ещё было качество, позволявшее не придавать «большого значения», но за все короткое время он хорошо относился к нему, хотя понятие дружбы у них различалось, как и её проявление. Если бы он хотел что-то сделать, сделал бы давно, ну а если бы Сигма был ему неприятен, не стал бы переезжать. На самом деле, то, что Сигма не говорил про голод, не значило его отсутствие. От полутора суток без еды его преследовала тошнота, хотя с утра в животе уже не было ничего, кроме желудочного сока. На его окончательное соглашение повлиял тот факт, что Гоголь был его пока что единственным другом и по совместительству соседом по комнате и, как бы не различались их характеры, Сигма не мог просто отказать ему в этом. В конечном счёте, никто больше вообще не хотел общаться с ним, и терять единственного собеседника уже в конце третьей недели было бы тяжело. Тем более, общались они уже три недели. Думая, что отказом он обидит Гоголя, и тот больше не будет даже сидеть с ним вместе в столовой, Сигма кивнул и тут же напомнил громкому, восторженному юноше о времени и спящих.

***

— Так который раз ты уже проникаешь в школу ночью? — поинтересовался Сигма, плотнее прижимаясь к накинутой поверх пижамы толстовке. Первые ноябрьские ночи уже начинались с холодов. — Второй, — беззаботно отвесил Гоголь, вообще не ощущавший конец осени. Его распахнутая олимпийка развевалась за спиной, как плащ. Сигма должен был предвидеть такой ответ, ведь два это и правда уже больше одного. Его недосказанность порой заставляла Сигму мысленно просить себя успокоиться. Так же было на прошлой неделе, когда Гоголь уговорил его принимать подачи на волейболе, в котором, по его словам, ему не было равных, и Сигме едва удалось избежать похода в медпункт, потому что подаваемые мячи вполне могли отбросить его в стену. Так же было и сейчас. Сигме захотелось накричать на него, но ещё больше на себя, за собственную доверчивость. — Вот же… Ты не сказал, что это твой второй раз! — А-а-а, ты не уточнял, — перебил его Гоголь. — Допустим, но разве ты не понимаешь, что тебе просто повезло в первый? Нас же точно сейчас поймают. Нет, я пойду обратно! — Иди, — ответил его спутник, не замедляя шага и не оборачиваясь. Такой ответ приводил в ступор любого, а тем более Сигму, привыкшего договариваться обо всём. Но его друг, кажется, не хотел ни идти на компромисс, ни отстаивать собственные желания. Сигма даже не знал, что сказать дальше. Дальше была не его реплика, но ее отсутствие заполнила лишь пустота. — Эй, ты не собираешься возвращаться? — на страх и риск крикнул Сигма вслед, надеясь, что его крик не достиг дальше адресата. И только тогда Гоголь остановился. — Конечно нет, Сигма-кун. Но ты иди. Не могло все быть так просто. Неужели он готов был опустить его обратно после стольких уговоров? Но Сигма сначала поверил. — Правда? То есть, ты вернёшься с едой? — Ну да, и я с радостью поделюсь с тобой, только если тебя до этого не поймают, пока ты будешь возвращаться. Вот то, о чём Сигма забыл. Опять его поставили перед ситуацией без выбора, и со стороны это выглядело так смешно, вот только ему хотелось кричать от этого. Чтобы покинуть корпус, они не делали веревки из простыней или что-то подобное. Сигма никогда не сомневался, что у такого, как его друг, был туз в рукаве: одной из его замечательных способностей было умение открывать любые замки, так что про него можно сказать «умеющий проходить сквозь стены». Как он и говорил, удостоверившись, что второй этаж спит, дежурные чаще всего ночевали на первом, у младшеклассников. Они, конечно же, тоже уставали от работы, и даже директор наверняка знал, что половину ночи точно они спали. Так что двоим школьникам не составило труда пройти до конца коридора, где располагался пожарный выход, от которого, в свою очередь, спускалась аварийная лестница. Единственное, опасно было пробираться мимо окна первого этажа, однако все обошлось. Они благополучно спустились и далее их путь, намного длиннее и явно не знакомый Сигме, должен был привести их к школе. На вопрос касательно камер ответ Гоголя был также неоднозначен и непонятен. Он начал загибать пальцы: «Второй этаж корпуса, его и школы задние дворы, один из аварийных выходов, первый, второй и четвёртый этажи — там они не работают, сейчас время собрания». Но последующие вопросы насчёт последних слов были им благополучно проигнорированы, и Сигма оставил попытки добиться разъяснений. Было ли это то же собрание, куда регулярно ходил Ацуши? Или почему оно проводилось ночью? Чтобы вернуться, так как они уже проделали больше половины пути, — ему предстояло пройти такое же расстояние, но больше всего времени Сигме пришлось бы потратить, чтобы открыть дверь, затем вернуться в комнату… Что уж говорить, он не сможет отпереть её вовсе. У него не было под рукой ничего, да и гоголевской ловкостью он не обладал, а теории оказывается недостаточно. Гоголь подметил очень верно, добавив насмешливое «если», зная, что иного исхода не будет. С гадким чувством, которое он также выразил на лице, Сигма снова крикнул: «Подожди», и быстрым шагом направился за насвистывающим другом, идущем впереди. — Ох, ты все-таки решил пойти со мной. Как любезно с твоей стороны. Но его насмешливый тон только больше раздражал Сигму, который к тому же испытывал и смущение, чувствуя себя щенком, который не может не побежать за брошенным мячом. Юноше не хотелось верить, но со стороны друга это был очень умный ход. Он ничего не ответил, как и не спешил заговаривать весь оставшийся путь. Белое здание школы начало возвышаться над ним, и чем ближе, тем сильнее оно загораживало небо. Наконец, Сигме начало досаждать неведение, и он прервал тишину, даже если все ещё в нём присутствовало чувство обиды. — Ну и как мы проберёмся в школу? Но Гоголь сделал вид, будто не услышал резкости и грубости вопроса, и всё так же беззаботно отвечал, уже без той насмешливости и всякого желания задеть. — Все очень просто. — Он повернулся к Сигме, — В какой вход, по-твоему, пробраться легче всего? — Точно не в главный, — неуверенно предположил Сигма. — Точнее, в аварийный. Не забывай, что охранники ещё там. При упоминании охраны у Сигмы всё внутри похолодело, и кожа покрылась мурашками. Чувство страха он ощущал даже в кончиках пальцев, и оно же заставило забыть о тошноте и голоде. Но шаг назад — и он попадёт в руки дежурных, а здесь он хотя бы был не один. Гоголю хватило одного поворота металлических зубчиков заколки, чтобы замок открылся. Уж аварийные двери, которые беспрепятственно открывались изнутри не могли иметь архисложных и хитрых замочных скважин. Он бы на скорость мог без труда проникнуть, даже со включенными камерами. Надо будет попробовать. Сигму сразу охватил ужас, как только они захлопнули дверь и, поднявшись по короткой лестнице, ступили в холл второго этажа. Если бы он обул туфли, их звук эхом бы достигал самой крыши, однако любой шаг в кроссовках был не менее звучным. — Итак, ты же не был в этой части школы? Их школа переходом разделялась на две части: в одной из них находились лишь учёные кабинеты, другая совмещала их с творческими классами и актовым залом. Там, где они находились, их окружали лаборатории, причём об этом можно было догадаться, не читая табличек — они были застеклены и всё внутри было доступно любому ученику, проходящему по коридору. Узнав, что Сигма видел их только мельком, Гоголь пришел в восторг: это значило, что ему, как уже опытному, придётся провести экскурсию по всем скучным и интересным местам, где он побывал по тем или иным причинам. Он болтал без умолку, не обращая ни малейшего внимания на просьбы и приказы Сигмы быть тише, а между тем проход был чист: ни фигуры, ни звука не доносилось с других этажей. Они уже успели пройти техническую часть, которой, по сути, и был посвящён этаж, с прилегающими кабинетами физики и инженерии. «О, а вот здесь, я помню, когда мы собирали плиты, я воткнул красный провод в розетку, и ты знаешь что? А ничего! Ничего не было!» Если на тебе будет бомба, перерезай последний красный… А, вот, смотри…!» Когда же, дойдя до лестницы, они, вопреки ожиданиям Сигмы, не спустились вниз, ему наконец пришлось остановить Гоголя. — Разве мы не собирались в столовую? Даже произносить это слово сейчас в темных коридорах школы было странно и жутко. — Хм? А, нам нужно пройти ещё 3 этажа. И Гоголь показал наверх. Целых три этажа, ещё три возможности наткнуться на охрану и ещё час времени, потраченный впустую, за который Сигме уже заранее захотелось вернуться в спальню. — Но… Но я так хочу есть! — что почти было правдой, — Кажется, что сейчас умру. И его уловка сработала. — Тогда, конечно-конечно, спускаемся. «Если бы не он, никогда бы не подумал, что камеры отключены», — размышлял Сигма, пока они так же спокойно пересекали проход от лестницы до столовой. Она располагалась дальше библиотеки кабинетов так на пять. К сожалению для Гоголя, он так редко посещал ее, что почти не имел про неё воспоминаний. — Слушай, а где комната охраны? — А, да тут же, на первом. Не пугайся, в другой стороне. Но это не служило утешением. Напротив, здесь они были ещё в большей опасности.

***

«Как нам повезло, что люди избавились от засовов,» — проговорил Гоголь, в очередной раз ковыряясь в замке, пока Сигма наблюдал за ним, прислонившись к стене. Столовая ночью совсем отличалась от ее же днём: для Сигмы увидеть ее такой, бесшумной и пустой, было похоже на сцены из историй, в которых герои, в следствии чего-то, получали возможность заходить во все магазины, пока ни одного человека не было вокруг. Он сказал об этом Гоголю, пока тот рылся в коробках, наполненных снеками. Тот сразу ответил, что никогда не понимал тех, кто пренебрегал этой возможностью и шел спасать мир, ибо почему-то после спасения им не выделялись никакие привилегии, и они все ещё были обязаны платить полную стоимость. Гоголь отдал ему половину еды, которую составили пачки сухого печенья, бисквиты и вишневый сок, остальную забрал себе. Сигме было велено распихать ее по карманам и не нести в руках, пока его друг, как ни странно, прятал свою часть во внутренние карманы и ещё немного в прорезанную в подкладке дыру. Им не стоило забывать, что это произведет лишний шум — когда они отошли от столовой и уже двигались по направлению к лестнице, их настиг дежурный. Это произошло неожиданно и даже как-то неправильно: Сигма уже был уверен, что они должны были благополучно выбраться. Однако теперь ему с замиранием сердца приходилось слушать, как высокий человек заходил в каждую лабораторию, чтобы проверить, куда беглецы успели укрыться. Он держал рот зажатым, боясь иной раз даже вздохнуть. Темнота вокруг не позволяла просмотреть все пути отступления или хотя бы отследить их преследователя по тени. Зато фигуры сливались в одну, и они могли спокойно быть под учительским столом, пока не застанет свет фонарика. Рядом с ним Гоголь, хоть и молчал, но какое-то азартное желание заставляло его то и дело пытаться выглянуть из-под учительского стола, под которым пара спряталась. Сигма мог видеть в щель между полом, как дежурный заглянул в шкафы, ругнулся и, к их счастью, отвлёкся на какой-то звук из коридора, заставивший его выбежать. — Вау, это было… — Сигма сам зажал рукой чужой рот. — Перестань, серьёзно, я прошу. Он ещё рядом. Гоголь послушал. За мутным и слегка матовым стеклом двери они могли наблюдать жёлтое пятно фонаря, с какой-то периодичностью появлявшиеся за дверью и так же скоро скрывающееся в коридорной темноте. Сигма специально считал: понять, с каким интервалом охранник проходил через физическую лабораторию и, дойдя до 800, остановился. — Что ты хотел сказать? — он повернулся и застал Гоголя сидящем в телефоне. — А, так давай есть! Я уже сохранил это себе в коллекцию, — насколько понял Сигма, это была коллекция в галерее, иллюстрирующая все те истории, что с ним происходили. Он дал ей название «Поздний ужин в кабинете физики». Это звучало до крайности нелепо. После их «ужина» еды ещё оставалось достаточно, и они планировали отнести её в комнату, чтобы затем расфасовать по различным углам, где её не найдут проверяющие. Конечно, Сигма не отказался бы от полноценного приема, хотя и за такой небольшой перекус надо было сказать спасибо: чувство голода не прошло, но тошнота больше не мучила. Когда им нужно было продумать свой маршрут по возвращению, выяснилось, что Гоголь все ещё имел намерения обойти третий и четвертый этажи. Однако на этот раз Сигме даже не пришлось врать: несмотря на двенадцатичасовой сон, он не смыкал глаз с шести утра, и это сказалось, когда он, встав с помощью, почти упал на чужое плечо. — Ой, Сигма-кун опять хочет спать? Ну, что же поделаешь! Нам придётся отложить экскурсию… Но только до завтра!

***

Сон сняло как рукой, ведь причиной резкого чувства ужаса стал охранник, разгуливавший по этажу с выключенным фонариком. Вероятно, к поиску нарушителей были подключены все трое работников, находившихся здесь, а ученикам ужасно не повезло наткнуться на них. Они рванули одновременно, и бежали в противоположную сторону с одной мыслью: лишь бы за поворотом не оказалось второго. Охранник кричал вслед, приказывая остановиться, и Сигма уже хотел было сделать это, когда почувствовал, что долго в таком темпе он не протянет. Ему хотелось лечь. Больше всего на свете оказаться в кровати или кресле. Тело с каждой секундой становилось тяжелее, и вот, в соответствии с чувствами, ему приходила в голову такая картина: сейчас его ноги откажут, он упадет на пол и позволит охраннику делать все, лишь бы ему дали немного сна. Сигма уже потерял нить маршрута и слепо пытался не отставать от друга — по крайней мере в его частных запрещённых прогулках было преимущество: он знал школу так же хорошо, как и строивший её архитектор. На каком-то этапе Сигма повернул голову, чтобы посмотреть, насколько они отстали и увидел ту же фигуру, которая, казалось, приближалась. Он ускорил бег и, наверное, пробежал бы поворот, если бы Гоголь вовремя не ухватил его за рукав кофты и не затащил за угол. Этот коридор уже был знаком Сигме: вот там, через переход, находился второй корпус, где он побывал один единственный раз, в свой первый день. Теперь он знал куда бежать, и к тому же Гоголь не отпускал его запястье. Теперь Сигме не приходилось отставать. У той самой лестницы он заметил, как помимо бегущего за ними охранника с конца прилегающего коридора показался дежурный. Юноша думал, что они должны были спуститься вниз, но Гоголь потянул его наверх и он, без пререканий, начал перепрыгивать ступеньки. За ними так же ловко взбегал дежурный, зато шагов охранника не было слышно. Но дало им преимущество то, что, столкнувшись, они договорились настичь беглецов с обоих концов коридора, и это дало студентам золотые секунды. Они могли встретиться взглядами с преследователями, пока находились на первом и третьем пролётах. Горло Сигмы нещадно саднило и разрывало при каждом вдохе, но он отчаянно глотал воздух, игнорируя боль в груди и боку. Он не знал, откуда у Гоголя было столько сил, чтобы продолжать подбадривать его словами «давай, ещё немного», когда Сигма в ответ не мог вымолвить ни слова. Наконец, они достигли четвертого этажа. Он был так же пуст, как обычно, и Сигма не мог понять, почему именно сюда. Да, двери здесь были непрозрачны, но их с такой же лёгкостью могли поймать утром, когда паре пришлось бы спускаться на линейку. Дежурный уже взошёл на ступеньки четверной лестницы, когда Гоголь буквально втолкнул друга в один из кабинетов и тихо закрыл дверь, одновременно поворачивая торчащий в замке ключ. Сигма не мог отдышаться и дышал только носом, потому что его горло продолжало ныть. Он наверняка выглядел очень нелепо: раскрасневшийся от бега с бегущими вниз каплями пота, так ещё согнувшийся, с рукой на боку. Но его вид не вызвал удивление у сидящих в комнате, скорее недопонимание и раздражение. Он заметил не сразу, что в комнате с они с Гоголем были не одни. Около пяти человек занимали старые, обитые потертым бархатом кресла и деревянные стулья, расставленные на манер круглого стола. В центре горели несколько больших свечей, но некоторые сидели слишком далеко, чтобы Сигма мог увидеть их лица, а один человек вообще сидел спиной к нему. — Пардон, нам нужно воспользоваться дверью, — обратился Гоголь к присутствующим и показательно потащил Сигму ближе. — Конечно, — сказал голос, принадлежащий человеку, скрытому за спинкой кресла. Он был почти что тихий и напоминал осипшего из-за простуды больного или же человека, находящегося на грани сна. Протянутая рука показалась сбоку кресла. — За что? — поражённо воскликнул Гоголь. — Шумишь в коридоре, врываешься на собрание, на которое должен был явится ещё час назад, перебиваешь меня, приводишь с собой новенького, — с расстановкой перечислил голос, — Штраф. «Ой, ну и ладно», — Гоголь не без недовольства подал руке купюры, вытащенные из кармана штанов. И сидящий поднес одну к самой маленькой, потухшей свече, чтобы рассмотреть, а затем бросил в маленькое пламя, что в ту же секунду поглотило бумажку и вспыхнуло новой жизнью. Тогда Сигма смог разглядеть того, кто сидел подальше и обнаружил там Достоевского. Тот не собирался ничего ему говорить, и только их взгляды встретились, отвёл глаза с таким искусным видом, словно никогда они друг друга не знали. Краем глаза он, чтобы не оборачиваться, попытался разглядеть человека с банкнотами, но увидел только его белый силуэт. Возможно, он был тем, с кем Фёдор часто разговаривал в коридоре? Сигме нужно было ещё раз встретить их, чтобы понять это. Между длинными жалюзи виднелась дверь без ручки, которая оказалась у Гоголя. «Закройте за нами», — прокричал он оставшейся группе учеников, и они вдвоем смогли вдохнуть бьющих по ноздрям ночной воздух.

***

Наверное, такие прогулки становились точкой невозврата для человека, который изначально был уверен, что не нарушит не одного правила. Поэтому, когда они наконец добрались до комнаты и рухнули на постели, Сигма почувствовал, что разделил с кем-то секрет, который при любом удобном случае мог бы разрушить его жизнь, и испытал страх. Но затем он заснул и за ночь ему ничего не приснилось, — так крепко он спал. Утром он встал другим человеком, почти удивляясь, что его зовут по-прежнему.

***

— Так, что ты думаешь относительно него? Шибусава сидел в кресле, все так же откинулись на спинку и с усталым видом подпирал правой рукой склоненную голову. Он больше не говорил и вид его был более задумчив и отстранён, чем всегда, поэтому вопрошающему пришлось выждать, пока наконец он произнес ответ. — Интересно. И несколько сидящих готовы были испустить возглас, поскольку никогда не слышали этого из его уст, хотя своему тону он не изменил. — Неужели кто-то смог тебя заинтересовать? Я, прямо-таки, удивлен. Думал, что отойду в мир иной, прежде чем услышу от тебя это. — Я не сказал ничего такого, — устало ответил он, не поворачиваясь, — так что не надумывай. Такого характера полным-полно вокруг. Есть в нём что-то другое. Фёдор усмехнулся. От Шибусавы он слышал ту же характеристику, что когда-то приписал ему самому этот человек. Самый обыкновенный характер. — Внешность, — продолжил сидящий, — Его внешность незаурядна, не могу отрицать. Особенно волосы. — Но, конечно же, не лучше твоих. Его длинные густые волосы уже спускались чуть ниже лопаток, и несмотря на предупреждения, он показно заплетал тонкую косу со вплетённой черной лентой. Их обладатель зажал белую прядь между пальцами. — Разумеется. Что что уж говорить, я бы купил его волосы. Далее он задумался. — Да и лицом… В жизни не видел таких прозрачных глаз. Слышать столько комплиментов от Шибусавы было настоящим чудом для членов клуба. Едва ли их лидер удостаивал кого-то такими словами, зачастую даже о них самих он отпускал лишь замечания. С некоторой завистью они начали думать о новеньком, который, по их первоначальному мнению, не заслуживал ни капли внимания. — Не значит ли это, что, раз я слышу от тебя подобное, ты готов включить его в клуб прямо сейчас. Тут же Шибусава повернулся к единственному собеседнику и слегка улыбнулся, только уголками (что было его эквивалентом смеха). — Ну что ты, — тепло протянул он, — вкус его отвратителен, так же, как и его покладистость. Однако… Это все поддаётся изменению. А я так люблю экспериментировать.