Около шестнадцати

— Тебе просто не повезло, что уж сказать — обычно новичкам отправляют кучу приглашений, — замечание Гоголя было совсем беззлобно, но оставляло след, подобный царапине, из-за прямолинейности. Что называлось, было «горькой правдой». Разговор изначально зашёл о клубах, и Сигма увидел в глазах Гоголя даже что-то непонимающее и несколько жалеющее, но никак не смех. Ему самому в тот миг стало некомфортно. Это было странно, но, однако, не неожиданно для него, новичка. Он с самого начала все ещё не сблизился ни с кем и отнюдь не обладал той самооценкой и харизмой, чтобы председатели школьных клубов его заметили. — Да, как я уже сказал, новичкам много отправляют. Странно, правда? В смысле, деятельность и активность клубов тоже вроде регулируется, это как групповой рейтинг. И когда они проходили мимо расписания, Гоголь подтащил Сигму ближе и ткнул пальцем в бумажку, висевшую чуть поодаль от огромного списка учеников. Юноша разглядел двадцать названий и фамилий тех, кто занимал должности председателей, а также, как и в личном рейтинге, у каждого клуба рядом виднелся счёт, у кого-то даже достигавший семидесяти очков. — Не думай, что они все регулярно собираются: тут минимум половина состоит из тех, кому просто нужно быть приписанными куда-то, потому что таковы пра-ви-ла, — Гоголь недовольно произнёс это слово и закатил глаза. Они остановились в коридоре, и когда дежурный подошёл, чтобы протянуть ему штрафную бумажку за сидение на подоконнике, Гоголь запихнул ее в сумку, но не слез. — Правило становиться участником клуба? — переспросил Сигма. — Именно! Но, я уже сказал, обычно об этом заботятся председатели: им выгодно, чтобы были ещё одни руки, на которые можно спихнуть работу. Однако это дело только активистов. — Понятно, — ответил Сигма, не разобравшись, что он должен был чувствовать, — то есть, с моим приходом они перестали это делать? — Как знать! Тебе это разве интересно? Меньше забот — больше времени, так что, на твоём месте, я бы наслаждался свободой. — Не то, чтобы хотел. Я еле успеваю добраться до кровати, но ещё ходить на собрания, — и тут он вспомнил, как в первый день их знакомства с Ацуши тот опаздывал куда-то. С того момента Сигма так и не успел расспросить касательно этого. — Ну, тогда я тебя расстрою. Тебя все равно определят. — Как же? Даже, если я дальше не буду ходить ни с кем, кроме тебя? Гоголь улыбнулся, услышав это «кроме тебя». — О, не переживай, это не волнует директора. Пройдёт немного времени, и он снова возьмётся за списки. Если, скажем, через неделю, в твоей клетке будет пропуск, он совершенно случайно поставит цифру, и ты узнаешь об этом последним. Сигма посмотрел на него недоверчиво, но серьёзно и нахмурил брови. — Так было с тобой? — Э-э-э… — протянул Гоголь неуверенно, — не совсем. Ну, я пошёл туда, куда и Дос-кун. — Без приглашения? — Да. Сигма не казался удивлен, и пожал плечами: тогда он остро жалел, что не был настолько же безразличным и уверенным. Он, взвесив всё, понадеялся, что правила могли измениться, и его это не коснется: он и дальше будет учиться, не думая о клубных обязанностях и людях, которых он волей-неволей должен будет видеть рядом с собой. Попытался успокоить себя мыслью, что он сам не хотел вступать, а оставался без клуба вовсе не потому, что отсутствовали приглашения. Последнее, о чём он думал, это председатели, у которых на него уже имелись свои планы. На следующий же день Сигме пришлось пересмотреть свое настойчивое решение об отказе, когда в сумке он обнаружил слегка помятый черный конверт, на котором было подписано только имя адресата. Он не сразу решился вскрыть его: долго держал перед глазами, ища возможное имя отправителя в углу, но кроме собственного не нашел ничего: ни следов, ни того, кто подкинул. Он думал над тем, чтобы вовсе не вскрывать его, однако обычный интерес оказался сильнее дурного предчувствия. Сигма почти положил его обратно с целью дождаться вечера, чтобы никто не смог ему помешать, но с конвертом в руках его застал Гоголь, возвращавшийся на их излюбленное коридорное место. Он встретил его с звонким возгласом и неоднозначным взглядом. — Похоже, кто-то получил первое приглашение! Лукавый тон, который он использовал, намекал на непосредственное его участие в этом. Он почти не скрывал, что знал все и просто хотел увидеть реакцию друга. Сигме пришлось противиться уговорам открыть его, но никакие просьбы отложить на потом чтение не сработали; когда конверт был выхвачен из его рук со словами: «Если это не сделаешь ты, тогда я готов», ему пришлось согласиться — не хватало, чтобы его содержимое дошло до всех проходивших по коридору. Для Гоголя это была лёгкая победа: он с жаждой ловил каждое изменение в чужом лице, следил, как сводятся брови и сжимаются губы. В конце чтения Сигма с удивлением обратился с к нему, догадываясь, что Гоголь знал все изначально: — Почему? И не с меньшим удивлением Гоголь ответил: — Не понимаю, о чём ты. Там же все написано. — Мне кажется, ты знаешь о содержимом. И это странно, даже… слишком неожиданно. Гоголь еле сдерживал рвущуюся улыбку, напрягаясь, чтобы не выдать себя. — Что же тебя так смущает? Разве тебя только что не пригласили в клуб? Я думал, ты обрадуешься. Но, в конечном счете, он не смог сдержаться и расплылся в улыбке, в то время, как Сигма воспринял его слова ещё больше нахмурив брови. — Мне казалось, что я так и останусь. Тем более это… — Я удивлён не меньше тебя, признаюсь. Обычно, туда даже директор не записывает. Во-первых, директор пытается это предотвратить, а во-вторых, Шибусава сам не интересуется кем попало. Серьёзно. Так что ученикам, даже при всем желании, доступ туда зачастую закрыт. Они замолчали, увидев, как на них уставилась пара, проходившая по коридору. — Почему так? — начал Сигма, но Гоголь его оборвал, быстро потянув за кофту. «Этот разговор не для лишних ушей», — объяснил он и отвёл в сторону: «Дай-как сюда». И он вскрыл письмо, которое выглядело почти так же, как и любое другое: в нём очень выдержанным тоном кратко предлагалось присоединиться к «***», и формально-любезное «от всего сердца нам бы хотелось видеть тебя за нашим столом». Припиской в постскриптуме обозначалось время встречи, на которую он, «если разделял их желание», должен был явиться. Остальное, включая причины, было будто вырезано, и на этом письмо заканчивалось. В качестве подписи он смог разглядеть крестик красными чернилами, в котором невозможно было разобрать ни инициалов, ни писавшего. Гоголь поздравил его. — Можно сказать, ты почти принят! — Но только «почти»? — осторожно поинтересовался Сигма с намёком на последнее слова. — Пустяки! Главное, что скоро ты сможешь числится в списке «***»! — По-моему, ты больше хочешь этого, чем я. А недавно говорил про свободу. — Выбор пока ещё в твоих руках. Можешь сжечь письмо прямо сейчас, если в дальнейшем хочешь сидеть в клубе вязания.

***

Сигма в который раз стоял у расписания, изучая ту немногочисленную информацию о клубе, в которые он собирался вступить, хотя уже знал её наизусть: у клуба числилось около пятидесяти очков, и он шел третьим по счёту, но более всего его смущало количество участников: клуб находился последним по количеству — всего шесть человек, (тогда как студенческий совет, насчитывал десять), и, похоже, цифра не менялась уже давно. Он мялся, решаясь, стоило ли подойти к ученикам неподалёку и спросить про клуб, но в итоге передумал. У Сигмы не было никого, за исключением Гоголя, с кем можно было бы посоветоваться, и единственным вариантом оставался Ацуши. Каких бы сил ему не стоило заговорить в ним в комнате (они не общались около двух недель), Сигма заставил себя обратиться. — Я, — помялся Ацуши, — мало что знаю. И остальные тоже, он достаточно закрытый для посторонних. Но о нём вроде много слухов ходит. Не слишком приятных… Сигма вздохнул, услышав это. Сколько бы он не убеждал себя в глупости распространяемых слухов, сам он не мог найти им опровержение: даже для него этот клуб был мрачным, с какой-то своей тайной и беспричинной отстранённостью. Ему не могло прийти в голову, каково это: делить с ними стол и слышать, о чём они говорят, а уж тем более принимать поднос из чьих-то рук.

***

Ему назначили свидание в семь часов вечера, когда школа ещё не закрывалась, хотя людей в библиотеке уже не было. Обычно всех выгоняли, но в тот день Сигма переписывал самостоятельную с ещё парой учеников из параллели, поэтому сидел до последнего. Выйдя из кабинета, он удостоверился, что у него в запасе было ещё полтора часа, и ему не оставалось ничего, кроме как ждать на четвёртом этаже. По пути он почти столкнулся с дежурным и сделал вид, что спускался. Переждав, он наконец добрался выше и сел на подоконник в туалете. Он не знал, куда делся его друг: обычно тот редко дожидался Сигму, и сейчас скорее всего его и вовсе не было школе. Это немного расстроило: Сигме, мягко говоря, не хотелось идти одному, и когда Гоголь сам узнал об этом, пообещал, что они пойдут вместе; но ни по прошествии часа, ни через полтора, тот не явился. Вынужденный идти, так как время поджимало, Сигма поднялся. Он был так спокоен с виду, и удивительно так же оставался внутри. Юноша мысленно спрашивал, почему не волнуется так, как раньше, когда стоял перед классом, и не мог понять. Однако этот новый факт не мог не радовать. У двери перед ним снова встал выбор: войти самому или ждать. Когда он постучал, отклика не последовало и ему пришлось выждать, пока дверь наконец распахнулась перед ним и изнутри донёсся голос, который тут же замолк, стоило Сигме войти. Темная комната предстала ему второй раз и ничуть не изменилась: это был не такой уж большой по площади кабинет: наверное, такой же, как и музыкальный класс, обставленный ненужными предметами, вроде одиночных парт, стульев и даже длинных столов, а оттого и лишённый вкуса. По-видимому, он выполнял роль кладовки или чердака и поэтому всегда был свободен. Зато здесь находились кресла, расставленные в том же порядке, и на одном из них сидел, закинув ногу на ногу, Гоголь. Он порывался подняться, но не сделал этого, и только улыбнулся вошедшему. — О, ты уже здесь? Тогда иди сюда. Юноша, позвавший его, был уже знаком в лицо, но его белизна волос, ресниц и кожи, представившаяся неожиданно близко, не могла не приковать интереса. Сигма стоял перед ним, и ещё несколько взглядов были устремлены на него. Пристальные глаза Достоевского теперь хотя бы не отворачивались, но в них не было ничего поддерживающего, в отличие от прищура Гоголя, сидевшего по его правую руку. Нахмурившись, справа сидел брюнет, показывавший недоверчивость и скептический настрой, а рядом с ним, почти засыпая, полулежал ещё один ученик, который, на счастье Сигмы, даже не обращал не него внимания. И всё-таки, больше всех им интересовался Шибусава: он без застенчивости смотрел на него оценивающе, и Сигма не имел возможности пересилить себя, чтобы в открытую начать разглядывать. — Как я понимаю, раз уж ты здесь, то ты принял приглашение. — Но ведь мне что-то нужно сделать, чтобы стать членом…- начал Сигма, не зная, что говорить. — Я бы не стал забегать так далеко вперёд, но раз уж ты начал, продолжу: везде есть вступительные, если тебя записывают не просто так. Несмотря на то, что я лично отправил письмо, это тебя от них не освобождает. — Слово заставило Сигму поёжиться, — Но считай, что ты принят наполовину, если так угодно. У тебя есть вопросы? Он говорил лениво и развязно. Создалось впечатление, что в тот момент Сигма застал его не в настроении, хотя впоследствии выяснилось, что к его манере общения нужно было привыкнуть. Говорил, не смущаясь в выражениях и пренебрегая тем фактом, что они всё ещё оставались незнакомцами, — как угодно, только не так, как обращаются к гостю. Он, вероятно, предполагал окончание разговора чисто формальным вопросом, на который стоило ответить нет, но Сигма воспользовался этим моментом. — По правде, да. Что я должен сделать? Шибусава повернулся и снова уставился на него с абсолютно серьезным выражением. — Разве Гоголь ещё не рассказал? Значит, расскажет. Этим закончил их диалог. Сигма поклонился, прежде, покинуть аудиторию, сказав «спасибо» юноше, открывшему дверь. Около второго этажа его нагнал Гоголь, и они молча шли вместе до корпуса.

***

У Сигмы целый день не выходило из головы вчерашнее собрание, и с самого утра он попросил Гоголя всё-таки объяснить то, о чём говорил Шибусава. И его рассказ поразил Сигму. Но дело было не столько в сути, сколько в повествовании, сквозь которую он пропустил лишь половину главной мысли, и внезапно остановил Гоголя, когда перестал понимать совсем. — Знаешь, почему клуб до сих пор держится, несмотря на количество нарушенных правил, за которое любого ученика уже исключили бы? — Нет, — ответил Сигма. — Потому что у него есть преимущество перед всеми остальными, заставляющее директора закрывать на это глаза. А ты знаешь какое? — Откуда я могу это знать? — недовольно спросил Сигма. — Объясняю. У Шибусавы имеется вот такой, — Гоголь развёл руками в стороны, — список правонарушений. Он пополняется удивительно регулярно, и именно поэтому наш любимый директор понимает, что пытаться что-то менять уже поздно. — Перебью. Ещё раз, пожалуйста: о каком списке мы говорим? — Ну как о каком, Сигма-кун? О списке правонарушений. Но видя, что до Сигмы не доходил смысл его слов, он снова начал объясняться. — О, знаю, приведу пример. Как раз вчера мы проверяли банковский счёт, и что ты думаешь? Неделю назад от спонсоров поступило 30 тысяч йен на проведение лекторного дня от университетов Токио. — Но у нас же его не было, — недоверчиво заметил Сигма, пытаясь припомнить, отсутствовал ли он эту неделю. — В том-то и дело, Сигма-кун! И эти деньги уже лежат в личном банковском счету администрации. А самое главное: об этом знаем только мы и он. Тогда Сигма наконец понял, что ему пытался донести Гоголь, и что подразумевалось под неким «списком». — Каждое нарушение оттуда является большим ударом по репутации школы, только если оно попадет в министерство, конечно. Теперь понимаешь? Что-то вроде взаимосоглашения: Шибусава держит его при себе, пока директор позволяет клубу существовать. — Какое же это взаимосолгашение?! — воскликнул Сигма, сдвинув брови, — это же простой шантаж. Но Гоголь засмеялся, пожимая плечами. — Называй как хочешь, смысл не меняется. Но о чём я? Да, школа всегда, с самого дня основания жестоко контролировала учеников, и ты спросишь, откуда возник этот список? Ответ прост — мы сами создали! Каждый, кто хотел вступить, должен был занести ещё пункт, и это всегда до ужаса весело, и я уверен, что ты легко пройдёшь, если ты не моралист, конечно. Теперь, я надеюсь, ты понял, что нужно сделать. Он невинно улыбнулся и похлопал Сигму по плечу. И, наблюдая, как меняется Сигма в лице, Гоголь предавался мечтам о следующем событии, которое потрясёт их школу.

***

Его неделя на «подумать» текла медленно, особенно потому что Сигма начал все больше думать о предложении и предметом его размышлений стала компания, сидящая за столом в центре. Позднее он узнал, точнее заметил, как обращались с его членами: их стол никогда не занимался, даже, если не оставалось свободных мест, а бывало, они приходили в столовую только под конец обеда. Он не шумел, в отличие от остальных, а лишь вливался в общий шум, но всё-таки был тихим. Там никогда не велось бурных обсуждений. За едой вставало только двое, и им же приходилось «обслуживать» остальных, а если случалось, что юноша в белом сам шёл относить поднос и одновременно разговаривал с Фёдором, создавалось впечатление, будто перед ними расступаются. Он питал смешанные чувства и к Фёдору, занятия с которым отнюдь не сблизили их, и к ученику, что ходил с ним, в особенности. На его лице была отражена вечная скука и почти не появлялась улыбка. Часто он смотрел сквозь сидящих, ни разу не обратив внимание хоть на кого-то, кто открыто смотрел на него. За обедом, как увидел Сигма, он часто сидел, подпирая рукой подбородок, перебирая палочками кусочки карамельных яблок и почти не обращался к разговорам за их столом. Юноша казался Сигме ещё более замкнутым и отстранённым, совершенно нерасполагающим и прямолинейным, более скупым на эмоции, чем Фёдор, который ещё мог ему улыбаться. Этот смотрел на всех свысока, но не дерзко, без приказа и без лишней возможности показать превосходство. И Сигме было некомфортно стоять или идти мимо, когда юноша проходил по коридору, и так чувствовал себя не он один. Его руки, держащие шариковую ручку, когда он расписывался в бланке клубов, казались ещё длиннее из-за кучи массивных серебряных колец, одно из которых сверкало вставленным красным камней. Он не стриг ногти, а иногда красил черным. И одежда его, как и на остальных, производила на Сигму впечатление. Юноша единственный выделялся а толпе, потому что вместо синей кофты носил сероватую с вышитой эмблемой академии и никогда — галстуки. Однажды Сигма узнал (опять же от Гоголя), что Шибусава никогда не посещал уроки труда, проводившиеся раньше раз в неделю: «Он прямо ответил учителю, что тот не имеет права заставлять его забивать гвозди только из-за члена в штанах». Девушки странно смотрели, когда он сидел в классе. Зато у него превосходно получалось кроить, и его комната наполовину была завалена одеждой, в том числе и собственноручно сшитыми рубашками, из-за чего он мог позволить себе менять их каждый день. Он не стеснялся внимания и чувствовал себя комфортно, когда остальные питали живой интерес, однако сам не интересовался никем. Сигма провёл так много времени, наблюдая за его руками, потому что надеялся не быть пойманным на разглядывании, и поэтому не мог сказать ничего о лице, кроме неестественной, бледной белизны. Шибусава действительно болел чем-то и часто отсутствовал по причине простуды. Возможно, была ещё какая-то болезнь. Чего никто не знал. Но из-за внешнего вида никто не задавал вопросов, зато такое состояние освобождало его от занятий физкультурой и много раз от контрольных. Сигма бы мог рассказать намного больше, если бы они были одноклассниками, но юноша был на класс старше, и поэтому он не знал ни об оценках, ни об его учебе, и никогда не подумывал говорить о нём с Фёдором. Он также не мог узнать их отношений, но они походили на лучших друзей. Когда Сигма упомянул это на дополнительных занятиях, Фёдор усмехнулся и ограничился ответом «просто друзья». Они просто делил комнату (живя только вдвоем), вместе проводили перемены и ели. — Так не терпится сесть с ними за один стол? — поддразнивал его Гоголь, замечая, как Сигма смотрел в сторону, на что последний отмалчивался. И как раз Гоголь стал тем, кто скрашивал неделю рассказами несмотря на то, что они почти не виделись, и время обеда было единственным, когда они пересекались. Юношу хватало лишь на одну историю, прежде чем со звонком он быстро вскакивал и прощался. — Сигма-кун, о чём ты думаешь? Явно не об учебе. Сигма поднял голову и взглянул так удивлённо, будто до этого не понимал, что выглядел задумчиво. — Это… Я сомневаюсь, что вступлю. — Откуда такая неуверенность? — Если для этого, как ты говорил, надо подставить директора, то с моей удачей меня точно поймают. — Ещё никого из наших не ловили. Сигма промолчал, зная, что Гоголь никогда не признает его невезение. — Если бы ты был совсем паинькой, — он продолжил, — тебя бы не пригласили. — И как они это определяют? В смысле, мы даже не общались. — Шибусава как-то видит, — он пожал плечами. Но замечая, что это ничуть не ободрило Сигму, в его голову пришла новая идея, которою Гоголь не помедлил исполнить. — Придумал! Как насчёт примера? — Примера чего? — Я заметил, что с этим у тебя лучше. По традиции, все рассказывают истории, когда уже являются членами, но-о-о, — Гоголь резко замолчал, — ничего такого, если я расскажу тебе это сейчас! Ещё один общий секрет, — только твой и мой. И, хлопнув в ладоши, Гоголь запустил руку в рюкзак, достав оттуда пачку разноцветных бумажек из бокового кармана, все разного размера. Некоторые шли сразу с заголовками, и не было сомнений, что они были вырезаны из школьной газеты. Он разложил их, чтобы рассмотреть, и выбрал одну, на которой было изображено надкусанное яблоко. — Начнём с нее. Есть идеи, кто это мог сделать? — Ну, полагаю, Шибусава. Он же основал клуб? — Верно-верно. Это было неудивительно в принципе: никто не любит яблоки так, как он. Но Сигма смотрел на красную кожуру яблока и озвучил тот из вопросов, который вертелся у него на языке: — Расскажи о нём ещё. О характере там. Гоголь закрыл лицо руками, изображая плач. — О нет, ты спрашиваешь такие вещи, о чём даже я не знаю! Что же делать?! И Сигма ждал, пока закончиться его представление, и он что-нибудь вспомнит. — Шибусава… Дай-ка подумать… Точно такой же, как выглядит со стороны. Он ничего про себя не рассказывает, разве что Дос-куну. Не помню, чтобы с ним что-нибудь происходило. О, Шибусава любит все дорогое, если ты заметил: он может купить тебе что-то, но не воспринимай это как «жест любви», ему просто все равно, куда тратить деньги: у него богатые родители, но он практически не уезжает из школы, только на летние каникулы. Не много с кем общается, но ты, кажется, ему нравишься. — Нравлюсь? — Это догадки, не утверждение, — поспешил развеять его сомнения Гоголь, — Просто чувство. Ещё он коллекционирует украшения. Вот такая коллекция! Больше ничего не добавлю. Это мало что внесло в образ, который Сигма состроил себе. Но про эмоции было точно: ничего не менялось в нем со дня, когда юноша стал обращать своё внимание. Тем не менее сегодня Сигме пришлось испытать стыд: когда он смотрел с лестничного проёма, как Шибусава расписывался в графе, тот в первый раз совершенно неожиданно посмотрел прямо в ответ. Его взгляда уже нельзя было избежать, и Сигма, поспеша сделать вид, что спускался по лестнице, понимал: не поверит. Поэтому он прошел с опущенной головой, и специально сел в столовой к нему спиной. — В тот день на десерт всем подавали яблоки в карамели. — начал Гоголь, — Знаешь, это был настоящий праздник, особенно для класса, который только вернулся с физкультуры. Я ещё не знал, что дело было даже не в комиссии, а уж тем более не в щедрости директора, но есть не стал: если раздали всей школе, значит яблоки наверняка попались ужасно кислые, в общем, с ними было что-то не так. А особенно странная раздача: не как обычно, подходишь и тебе дают, а поставили подносы на двух столах, как бы «бери не хочу.» Уже стоит задуматься, не так ли? Там почти драка началась за красные: они лежали сверху и их было всего штук семь. Естественно, что те, кому их удалось ухватить, не долго думали, прежде чем со всей силы укусить. — Яблоки были гнилые, — предположил Сигма, смотря на жёлтое, покрытое пятнами, что лежало у него на подносе. — Хорошая догадка, но нет, Сигма-кун, это было бы не так страшно: от гнилых яблок не крошаться зубы. — А от карамельных? — Вся суть в том, что красные яблоки были пропитаны насквозь: их зубы разбились о твёрдые куски, застывшие под кожурой. Как тебе такое? Сигма поморщился. Он слабо помнил единственный раз, когда увидел собственный зуб в тарелке, и ощущение, не только визуально, отпечаталось в памяти не самое приятное. — Скорую не вызвали, только стоматологов, и то — ничего серьёзного. Я имею в виду, для детей, а вот для директора было как удар. Никто не стал разбирать дело, а уж тем более подозревать учеников, но факт остаётся фактом: работников не уволили, и это стало пунктом, который Шибусава занёс в список, причём самым первый. Что-то вроде «отсутствие проверки подаваемой еды». Что думаешь? — Нельзя ли обходиться… без вреда другим? Это достаточно жестоко. — Конечно можно, — сочувственно посмотрел на него Гоголь, — просто не все такие же чувствительные. — Это разное, — серьёзно возразил Сигма, и его кончики ушей покраснели, — я просто не горю желанием слышать чьи-то крики. — А, ну если так, — понимающе ответил Гоголь, сделав вид, что поверил. — Тогда для тебя список вариантов сокращается. Дос-куну, кстати, тоже это не нравится. Поговори с ним, уверен, он тебе расскажет. Сигма прекрасно знал, что этого не произойдёт: не то, чтобы ему было неинтересно слушать, но какое-то негласное соглашение между ними не позволяло заводить разговор о темах, не касавшихся непосредственно учёбы.  — Конечно, после яблочного обеда в столовой, — какое странное название, — тебе это может показаться тебе скучно, это ни в коем, ни в коем случае не было скучно! Тебе просто тогда не было с нами. Мы втроём с Шибусавой, провели в кабинете информатики часа полтора прежде, чем Дос-куну удалось взломать банковский счёт школы. — Подожди, — резко перебил его Сигма, — взломать счёт через те компьютеры, которыми мы пользуемся? Там же везде установлен блок. — Ой, эти вопросы не ко мне. Вот тебе ещё одна причина: в следующий раз как пойдёшь, спроси у Дос-куна. Сигма что-то промычал в ответ, между тем как Гоголь продолжал:  — Никто тогда не был удивлен, когда обнаружилось, что миллионы йен так и не были потрачены, а огромное количество пожертвований собрано на мероприятия, о которых мы и не слышали. Куда же они могли деваться ещё, кроме так директорского кармана? Шибусава был так доволен, сказал, что, долго бы гонялся за переводами платежей, если бы не Дос-кун. Сигму не особо интересовали похвалы, которыми Гоголь обсыпал Фёдора, и думал он только о названных цифрах и о скрытых средствах их неожиданно меркантильного главы. — И вы прямо пошли к директору? — Конечно, — легко ответил Гоголь, — как сейчас помню его лицо: он был то ли смущён, то ли зол, еле держался и почти упал в обморок, однако куда там, — список-то мы распечатали, и даже предложили ему одну из копий, но он отказался, а ещё накричал, когда я предложил ему выпить, ибо его состояние было мягко говоря не лучшим. — Не думаю, что сумма была большая. — Ха, ну если для тебя три миллиарда йен «небольшая сумма», то пусть будет так. — И что было дальше? — А дальше мы с Дос-куном сидели в прихожей, пока Шибусава разговаривал с ним: точного разговора не знаю, но они пришли к компромиссу; на следующий день клуб официально был включен, но с первого дня за ним не было слежки. Не удивительно, что сразу пошли слухи, но это правда, что он, по сути, закреплён за директором. — А что со списком? — Ты имеешь прекрасную возможность увидеть оригинал прямо в 7 кабинете на четвёртом этаже. Он висит у двери. Можно устроить дартс, если скучно. И список, и вся эта история, а особенно неповествовательный стиль ее рассказчика вынуждали Сигму переспрашивать; на каждую просьбу Гоголь с готовностью отвечал, хотя и уклончиво. — Честно, я думал, что Фёдор состоял в клубе шахмат или что-то такое. — Ну не знаю, не знаю, — рассмеялся Гоголь, — но если бы Дазай был там, то не сомневаюсь: так бы и было. Сигма нахмурился при упоминании одноклассника. — Какое он-то имеет отношение? Тут глаза Гоголя странно заблестели, и с прищуром и ухмылкой он почти вплотную наклонился к Сигме, ничуть не смущаясь, нарушая чужое пространство. — А, Дазай, — он говорил, растягивая слова, немного приглушённо, — они раньше были вроде «друзей с привилегиями», если ты понимаешь. Гоголь подмигнул, и от его слов Сигма застыл: тот смутный образ у доски на мгновение поколебался, представляя, что они улыбались друг другу отнюдь не победной ухмылкой. Несмотря на то, что считал себя не любопытным, он задал ещё один вопрос, выдавший его вспыхнувший интерес, как прозвенел звонок. — Ха-ха, теперь буду знать, что тебя интересует. Очень некрасиво спрашивать о чужой личной жизни, — это было сказано как будто с родительским укором, и Гоголь промолчал о заметно покрасневших щеках. — Не беспокойся, я тоже этим грешу, — ответил Гоголь, запихивая в рюкзак картинки и вставая с места. — Однако больше сегодня ты не узнаешь. Чересчур жадно с твоей стороны. Он хихикнул, крепко сжал руку Сигмы и покинул столовую.